Кейт Джонз

Мерцание света в Ночь дьявола


Наверное, заботиться надо было больше, но постепенно все прежние обычные заботы отпали.

Плюшевый медведь девочки вдавлен в угол дивана, обитого тканью с цветочным рисунком, дивана, оказавшегося наименее уродливым в магазине дешевой мебели. Я поправила хлопчатобумажное покрывало, которое, как было задумано, должно скрывать пятно. Я бы хотела мебель, которая была бы так же элегантна, как был элегантен этот старый дом до того, как его поделили на квартиры. Когда я въехала сюда, это казалось возможным.

Луч октябрьского солнца, который кажется перенесенным из каталога "Крейт-энд-Баррел«[2], заставляет глиняные тона, использованные мною для декорирования, выглядеть так, будто вещи на самом деле покрыты глиной. Наверное, надо быть богатым, чтобы удачно покрасить ткань чаем и чтобы после этого она выглядела хорошо. Мне примерно так же не до красивости, как этому старому дому, выстроенному на переломе веков.

В ушах у плюшевого мишки серьги, единственные хорошие серьги, которыми я владела в жизни и, вероятно, буду вообще владеть, если быть честной. Серьги безвкусны, такие давно не в моде. Мне кажется, я уже минуту слышу песню Пинк, которая играла в тот вечер, когда мне их подарил мой бывший. В тот вечер глаза его сильно блестели от возбуждения в связи с большими планами, которые он строил, и безумными дикими вещами, которые мы собирались провернуть.

Тосковать по прошлому глупо. Мне от этой тоски физически плохо. Я больше не слушаю старую музыку. Наверное, надо бы продать эти серьги — я без гроша. Я даже забыла, что они у меня есть. У меня есть заботы поважнее.

Стекла в окнах гостиной дрожат, как будто только что взорвалась бомба. Хэллоуинские летучие мыши, изготовленные дочкой из бумаги для поделок, подергиваются на леске. Их крылья отбрасывают длинные тени на плетенный из лоскутов половичок. Я почти слышу, как хлопанье их крыльев возвещает появление темного ангела холодных времен. Воображаю, как жители всего квартала валятся на изрытую оспой землю, зажав ладонями кровоточащие уши. Пожалуй, я не в праздничном настроении. Смотреть в окно нет смысла. Нет ни малейшего шанса, что ангел сбросит бомбу. Вернее, этого ничего быть не может. Это лишь дети дерутся. Топают так, что стекла дрожат. И что им не посидеть спокойно десять минут кряду?

Я, топая, прохожу по гостиной и распахиваю дверь на чердак.

— Что вы там делаете? — Я пытаюсь придать своему голосу свойства, необходимые в данной ситуации, если это действительно ситуация, а вероятно, так оно и есть. Пытаюсь не нагнетать.

Наверху начинает реветь девочка. Это не худший ее крик, он не приводит на ум лужи крови, и от него кости не выпирают из-под кожи, но все же крик довольно тревожный.

— Заткнись, ты, толстож... дырка для члена, — кричит мальчик. Чердак теперь его комната, потому что он уже слишком взрослый, чтобы жить в одной комнате с девочкой, и пауки ему безразличны. Это меньшее из того, на что ему наплевать. — Убирайся из моей комнаты.

— Не уберусь. Мама-а-а-а! — вопит девочка.

Я поднимаюсь по лестнице. Ступени сделаны из твердой древесины и до сих пор блестят по краям, где никто не ступает — следы тех времен, когда дом был витриной железнодорожных магнатов или каких-то других логистических магнатов, и с ценами не считались, даже при оформлении чердака. Ступени были бы хороши, если бы я ошкурила их и заново покрыла лаком.

— В чем дело? — спрашиваю я, прищурившись и всматриваясь в полумрак.

Здесь пол в наихудшем состоянии. Потребуется немало всего, чтобы привести его в должный вид. Гораздо больше, чем можно позволить себе при такой арендной плате. Можно подумать, ремонт пола — одна из моих возможностей.

Октябрьское солнце едва пробивается через слуховое окно. На другой стороне улицы горит зеленый пластиковый бак для мусора. Церемонии Ночи дьявола начинаются еще до заката. Я прислушиваюсь, не донесется ли звук сирен, но нет, ничего не слышно. Ради одного горящего бака с мусором пожарные вряд ли поедут. Мусорный бак, тяжелый и долговечный, — собственность города. Так просто не расплавится. Может быть, кто-нибудь его вскоре потушит. Может быть, кто-то подоспеет вовремя.

— Он собирается отрезать мне руку, — говорит девочка, всхлипывая. — У него ножик.

— А как она может быть Фьюриозой[3] на Хэллоуин с двумя руками? — мальчик тянет себя за дреды, выкрашенные белым, хотя его волосы светлые от природы и прямые. Этот жест напоминает мне детское одеяльце, которым он требовал накрывать себе голову, когда был маленьким. Сейчас он без рубашки, хоть на чердаке и прохладно. Это его безразличие к собственному комфорту меня беспокоит. Но это наименьшее из того, что меня беспокоит. Он нагло усмехается, глядя на меня, — он уверен, что победил в споре. — В любом случае новая вырастет. — Он валится на грязный матрас в черно-белую клетку, который, несмотря на мои предостережения насчет постельных клопов, притащил из кучи старья, сложенной соседями возле их двери. Потом начинает чистить ногти лезвием перочинного ножа.

— Не хочу, чтобы мне руку отрезали, — кричит девочка. — Даже если новая вырастет. — Она обхватывает себя руками, но не убегает.

— Новые руки не вырастают, — говорю я. — А на Хэллоуин можешь быть кем угодно.

Она только еще сильнее плачет.

— Ну-ка, дай мне. — Я протягиваю руку к ножу.

Он убирает руку с ним подальше от меня, волосы отбрасывает назад, обнажая сердитую букву «Х», вырезанную на том месте, где, как полагает большинство людей, находится сердце. Линии этой буквы черные с налетом, как будто в рану втирали грязь. Середины линий приподняты и кажутся одутловатыми.

Я озабочена, но это не настолько серьезно, чтобы вести его к врачу. Антисептика будет достаточно. И у него назначена встреча с консультантом. Это вовсе не так уж плохо. Не может быть плохо. Встреча в январе, так что врач должен подумать, что можно подождать три месяца. Врач не заставит мальчика ждать, если он действительно болен, и нанесение ран самому себе — симптом чего-то плохого.

— Что с тобой случилось?

— Ангел Ариэль снизошла и вырезала мне сердце. Сказала, чтобы я готовился сделать работу без нее. — Он задирает подбородок и смотрит на меня, как бы желая убедиться, посмею ли я ему возразить. Голос у него низкий, как у его отца. Когда же это произошло?

— Он режет себя и в других местах тоже, мам. Я сама видела.

— Заткнись, подтирка, а не то и тебя тоже порежу. — Сейчас голос у него снова мальчишеский. Завеса, на мгновение приподнявшаяся, чтобы позволить заглянуть в будущее, снова опустилась.

— Он какает в банку, мам. — Девочка ухмыляется, пока не получает подушкой по голове.

Я вдыхаю все глубже, глубже и глубже. Воздуха в мире для меня недостаточно.

Сказать ему, что ли, что он перепутал имена ангела Гавриила и русалочки Ариэль? Другие подростки тоже такие вещи говорят? Боюсь спрашивать других родителей. Боюсь...

— У сучек-доносчиц будут колики. — Мальчик хватает ее и валит на отвратительный матрац.

Девочка на этот раз хихикает, а не плачет. Они на самом деле любят друг друга, несмотря на частые ссоры.

— Ну, довольно. Перестань использовать такие слова. — Вероятно, это далеко не худшее, но есть так много всего, что мне надо ему сказать, что надо прекратить, что я не знаю, с чего начать.

На чердаке пахнет грязными носками и чем-то дрожжевым. Я позволяю взгляду скользить по разбросанной одежде, игральным картам, костям, пуговицам, ботинкам, сумкам, чашкам, комиксам, обрывкам веревок, перьям, свечам, окуркам сигарет, о которых он говорит, что они тут всегда и были, и не поддающимся определению обломкам чего-то блестящего. Наконец мой взгляд падает на двухлитровую майонезную банку. Прямо сейчас я ничего с этим поделать не могу. С этим я ничего не могу поделать. Я не могу поделать...

Я даже не знаю, что сказать ребенку, который какает в банку.

— Идите вниз. Пора ужинать.

— Я хочу гамбургеры, — говорит девочка и бегом спускается по лестнице. — Гамбургеры с жареной картошкой.

Мальчик перекатывается по матрацу и закрывает глаза.

Где-то во мраке под стропилами темный ангел Ариэль хлопает крыльями, чтобы предупредить о надвигающихся холодах, или, вероятно, это летучая мышь. Скорее всего летучая мышь.

— И ты тоже. Надень рубашку, но не застегивай. Я хочу смазать порез.

— Не хочу есть. — Он открывает один глаз и смотрит на меня. Даже в лежачем положении его подбородок вызывающе вздернут.

— Встань и иди вниз. — Я тянусь, чтобы взять его за руку и помочь, но он откатывается и поднимается на ноги. Головой едва не задевает стропила. Для четырнадцатилетнего он высок. Он в мужчин по моей линии. Вскоре у него вырастет борода, которую он сможет заплетать в косичку, как его предки-викинги.

Я бы отправила его бродить по лесам на первую охоту, если бы знала о кузенах или дядях, которые были повсюду в тех местах, где я росла. Ему это было бы полезно.

— Что на ужин?

— Тосты.

Он поднимает брови и корчит рожу.

— С абрикосовым вареньем, — решительно говорю я, не давая ему высказать неудовольствие.

Смотрю, как он выкапывает из кучи одежды рубашку и, шаркая, спускается по лестнице. Идя следом за ним, я бросаю взгляд в слуховое окно и замечаю, что мусор в баке разгорелся и от него поднимается черный дым.

Когда я поворачиваю на лестничной площадке, в дверь на лестницу раздается стук.

За ним следует топот маленьких ног.

— Тигис! — кричит девочка, и дверная ручка ударяется в стену. Из вмятины, которую мне надо заделать, на деревянный пол сыпется штукатурка.

— Не хлопай... — Я даже не даю себе труда закончить предложение, пробегаю через комнату, берусь за ручку двери и отвожу ее от стены. Слова кружатся вокруг меня и возвращаются ко мне. Из-за многократного повторения они потеряли смысл. Мне нужен новый язык.

Тигис заходит к нам и сует мне в руки горшочек. В те времена, когда я ходила в клуб, я бы постаралась не становиться рядом с такой женщиной, миниатюрной, хрупкой. Рядом с ней я выгляжу громадной. Она мельком заглядывает мне в глаза, не давая время отказаться или выказать смущение. Жаль, мы могли бы быть более близкими подругами, чем есть на самом деле, потому что она вполне понимает, что это такое, когда талоны на продукты не появятся раньше чем через пять дней.

Она говорит что-то, чего я не понимаю. Не знаю точно, на каком это языке она говорит. Это эфиопский? Я всегда собираюсь посмотреть, проверить по словарю из библиотеки. Я ей что-нибудь тоже куплю на чаевые, которые заработаю сегодня в вечернюю смену. Впрочем, представить себе не могу, что ей может понравиться.

— Возьмите меня с собой, — девочка прижимается к руке Тигис. — Я не хочу тут оставаться. Пожалуйста! — Тигис улыбается и поглаживает мою дочку по голове.

— Ну, хватит. — Когда девочка говорит такие вещи, у меня под ложечкой появляется неприятное ощущение. Все у нас в доме как будто в порядке. Ангел этот вовсе не предвестник надвигающихся холодов. Ангел этот нереален. Ангел этот...

Хочу обнять девочку и дать ей почувствовать, что все хорошо, но у меня в руках горшок. В нем кусочки курицы, соус пахнет экзотическими пряностями.

— Заходи, поешь с нами.

Тигис говорит что-то на своем языке.

Девочка улыбается, как будто понимает сказанное, и отпускает ее руку.

— Она говорит, что сможет зайти попозже.

— Посмотрим. Спасибо, — говорю я и улыбаюсь. Мне не нравится этот секретный код, доступный только Тигис и моей дочери, но не хочу показаться грубой. Девочка моя. Я рассталась со всеми своими мечтами и имуществом, чтобы она была счастлива.

Тигис поворачивается и спускается по лестнице, бывшей в свое время, вероятно, центральным элементом величественного старого дома, тем, по чему спускались дебютанты, но ныне это лишь переход от одной квартиры секции восемь к другой. Вот человек сгорбился в дутом пальто, как будто не хочет, чтобы его видели ожидающим у двери Тигис.

Когда в последний раз моя девочка спускалась по этой лестнице, домой она вернулась с десятью долларами и от ее пальцев пахло кошачьей мочой. Муж Тигис дал ей эти деньги за помощь: они расфасовывали травку в пакеты с зиплоком[4]. Это всего лишь травка, но все же. И потом к ним то и дело приходят и уходят люди, вид которых мне вовсе не нравится, вроде этого мужчины в дутом пальто. У них не подходящее место для ребенка, для девочки. Любое несчастье может случиться, не успеешь и глазом моргнуть, несчастье, от которого она никогда полностью не оправится. Может быть, у меня есть шанс обеспечить ей безопасность чуть подольше. По крайней мере, здесь, по эту сторону от запертой двери, нет ни кузенов, ни дядей.

— А теперь закрой дверь. Запри, — говорю я. — Идите и садитесь.

Я иду за девочкой на кухню и ставлю горшок в центре стола, покрытого пластиком. Этот стол достался нам вместе с квартирой. Он выглядит круто, старомодно. Увидев его впервые, я вообразила, как бы на нем смотрелся мой новый фарфор, а мы бы сидели вокруг и говорили о том, как прошел день. Такого, правда, пока не бывало.

Девочка плюхается на стул у окна.

За ее головой светятся окна дома напротив. Еще один величественный старый дом, служащий убежищем совсем не тем, для кого был выстроен. Оранжевые и желтые окна того же оттенка, что и тыква на холодильнике, предназначенная для Хэллоуина. Пламя в мусорном баке заменило пылающий закат. Сегодня темноты не будет, пока резвятся дьяволы.

Я ставлю перед девочкой пластиковую миску и черпаком накладываю ей куриное рагу. Купить фарфор мне пока не удается.

Вон еще один костер. Это, похоже, горит куча листьев в переулке. Вокруг него собралась стайка подростков, бросают в огонь всякий мусор, чтобы пламя взвилось выше. Даже через закрытое окно я слышу звон разбиваемого стекла. На-деюсь, это закончится прежде, чем маленькие дети выйдут из домов завтра вечером. И вообще, куда смотрит полиция?

— Я это есть не буду, — девочка отталкивает от себя миску. — Воняет.

— Тигис приготовила это специально для тебя.

— Ну и ладно.

— Тогда ходи голодная, можешь хоть сейчас лечь в постель. — Меня разбирает зло, хочется говорить колкости. И что ей просто не поесть? Это просто чудо, что у нас сегодня курятина.

— Я больше никогда не лягу. — На лице такая гримаса, будто она сейчас заревет. Ее косичка расплелась, и одна прядь попала в миску. — В матрасе чудовище. У него ножик.

— Ты ляжешь в постель. — Я начинаю тянуть ее, потому что не позволяю себе схватить ее как следует, вернее, не доверяю себе. Когда я в таком настроении, ей может достаться.

Девочка кричит. Это не лучшая ее работа. Самый лучший свой крик она приберегает на три часа ночи. Голос пятилетнего ребенка — пронзительная сирена — вызывает в воображении хаос, представления об убийстве и поднимает меня с постели каждую ночь. Мальчик сказал, что чудовища не под кроватью, не в шкафу, они в матрасе и избавиться от них невозможно.

Если бы не этот крик, я бы восхитилась изяществом этого поворота сюжета. Он вызывает в ней крайний ужас. Нельзя крепко закрыть глаза, нельзя закрыть каждый квадратный дюйм тела одеялом, чтобы уберечься от чудовища в матрасе.

— Ну-ка, тихо. Готовься ко сну.

— Нет!

Я задумываюсь на секунду, не отшлепать ли ее... Она это заслужила. Но от этого все станет только хуже.


Педиатр говорит, что ей нужна строгая дисциплина, а за проступки надо усаживать на особый стул, прося подумать о своем поведении. В теории это как будто разумно. Я могу взять ее и положить в постель. Но она не будет лежать. Придется ее там удерживать. Чем это отличается от шлепанья?

— Хочешь тостов? — спрашиваю я. По-моему, это самое последовательное, на что я сегодня способна.

Она кивает с гораздо бо́льшим энтузиазмом, чем заслуживает разогретый хлеб. Я кладу в тостер два кусочка и нажимаю на рычаг.

— Где твой брат?

У двери кухни мелькает тень. Кажется, я слышу хлопанье крыльев. На секунду я замираю в нерешительности, и тут слышится скрип двери на лестницу.

Я успеваю схватить мальчика, когда его рука уже на ручке парадной двери.

— Далеко собрался? — Я говорю тем же тоном, каким говорила моя мама. Сразу становится ясно, что нужного результата этот тон не даст.

— На улицу, — говорит он.

— Никуда ты не пойдешь. По крайней мере, сегодня. Особенно сегодня. — У меня нет времени на споры. Мне надо быть в ресторане к началу смены через час, а бак с бензином у меня почти пуст. — Тебе надо сделать уроки.

Мальчик шипит, как змея, и, топая, начинает спускаться по лестнице.

Если он выйдет в ночь, он пропадет. Станет одним из ночных дьяволов, разжигающих костры и бьющих окна. Я не могу этого допустить.

— Вернись сейчас же. — Я бегу за ним и хватаю за руку.

— Отвали. — Он вырывает руку и толкает меня.

Я неудачно ступаю на край ступеньки, теряю равновесие, мною овладевает неизбежное тяготение. Я падаю. Такой беспомощности я не переживала с детства. Я падаю и ударяюсь коленом, бедром и плечом как раз перед дверью Тигис, дверью, которая в прежние времена, должно быть, вела в гостиную или салон. Я не ушиблась. По крайней мере, мне так кажется.

Мальчик, топая, подходит и становится надо мной. На лице нет никакого выражения. Он дергает дверь подъ-езда и выходит на улицу.

Это мой мальчик. Мозг подростка еще не вполне сформировался. Он совершил ошибку, неправильно рассудил. Или что-то отключилось и пересеклось?

— Вот таким человеком ты станешь? — Эти слова, адресованные моим дядям и кузенам, из уст мамы я слышала раз сто. Она так и не нашла лучшей формулировки для этой мысли. Ей никогда не удавалось пристыдить их или заставить вести себя иначе. Я чувствую, что звоню в тот же колокол и с тем же результатом.

Мальчик спускается по лестнице перед подъездом, я слышу его шаги. Я встаю не сразу. Смотрю через окно в двери на темно-фиолетовое небо. Пахнет горящим пластиком, но при этом я различаю и запах снега. Вскоре придется отыскать коробку с варежками. Она где-то на чердаке, где нож, пауки и какашки в банке. Придется бить задними крыльями, чтобы забраться в самые темные уголки чердака, потому что приближаются холода.

Что же мне теперь делать? Если одно колесо отвалилось, валится вся телега. Кто же позаботится о девочке сегодня вечером? С мальчиком беда. Он беспокойный. Мальчик — надо бы найти для него более подходящее место, человека, который бы знал, что делать. Но может быть, есть также шанс спасти и девочку. Сомневаюсь, что меня на это хватит. Сомневаюсь. Сомневаюсь — но мне не надо бросать одного ребенка под автобус, чтобы спасти другого. Надо спасти обоих или никого. Таково правило материнства, не так ли? Это единственное оправданное решение.

Клянусь, что слышу биение или трепет крыльев за дверью подъезда.

Он заглядывает в приоткрывшуюся дверь, затем заходит в подъезд. Протягивает руку, чтобы помочь мне.

— Извини, ладно?

— Ладно, — отвечаю я и принимаю его руку. Она так же холодна, как эта ночь.

— Я... — лицо у него красное, будто он в лихорадке.

— Я сказала «ладно». — Все далеко не ладно, но это слово на моем языке означает для меня нечто специфическое. — Ты сможешь уложить сестру? Мне сегодня надо раздобыть бензин.

Мальчик смотрит на меня так долго, как не смотрел уже некоторое время. Думаю, он разочарован тем, что сурового наказания не последовало. Он только что совершил худшее в своей жизни. А с меня сняли завесу, и стало ясно, что я мошенница и трусиха. Я бессильна сохранить что-либо в неприкосновенности. Я не могу помешать ему ломать вещи. Не могу помешать ему ломать, не могу помешать...

Я выхожу в ночь, жестянку для бензина и пластиковую трубку я держу в подъезде. Пылают костры. Все гораздо серьезней, чем выглядит, если смотреть в окно. Языки пламени от вещей выселяемых, как кажется, достигают небес. Они выше второго этажа, где прежде этими вещами было обставлено чье-то жилище.

Дьяволы таятся на ступенях перед подъездами или ныряют в переулок. В руках у них бутылки из-под спиртного с промасленными тряпками. При свете дня это дети, но сегодня вечером — нечто совершенно иное.

Уже слишком поздно, чтобы прокрасться в задний сад соседа и перекачать бензин из его старого трейлера на сдувшихся шинах. Никогда я не успеваю набрать вовремя. Никаких шансов. Как бы то ни было, сейчас для этого слишком светло из-за костров. Слишком поздно, чтобы пытаться претворить в жизнь этот непропеченный, неудачный план. Претворять в жизнь слишком поздно. Слишком поздно...

Я опускаю трубку в бензобак своей машины, и она натыкается на какое-то препятствие. С трейлером в заднем дворе получалось отлично. Наверно, моя старая колымага не настолько стара и не настолько разбита. Я облокачиваюсь о капот и смотрю на горящую кучу добра у соседнего дома. У меня нет ни сил, ни идей, чтобы что-то делать дальше. У меня нет сил. У меня нет...

Из языков пламени появляется темная фигура. От взмахов черных крыльев дым образует завихрения.

— Не следовало бы вам выходить в такую ночь, как эта, — говорит полковник Карпентер, — дьяволы унесут. — Он опирается на трость.

— Наверно, — говорю я и пожимаю плечами. Он, вероятно, считает меня грубой. Почти не сомневаюсь, что он знает, что я ворую бензин из его трейлера, так что считать меня грубой — наименьшее из того, что я заслуживаю.

— Ваш мальчик...

— Что такое?

— Бегает по улицам. Шумит всевозможными способами. — Я не вижу глаз старика, они в тени полей шляпы. — Собираюсь обратиться в полицию.

— Он дома. — Я смотрю на слуховое окно чердака. Большей частью оно темное, но я почти уверена, что вижу контуры крыльев ангела Ариэль и блеск в ее глазах. Она следит за мной.

— Вчера вечером, — говорит полковник. На мгновение запах дезодоранта «Олд-Спайс» преодолевает вонь горящей пластмассы. — Бесчинствует. Бегает с мальчишками, а потом домой, — полковник указывает пальцем на балкон моей гостиной.

Мы почти не выходим на балкон, потому что перила ненадежны.

— Гремят этой чертовой рэп-музыкой, бросают пустыми бутылками в проезжающие машины. И ваш с ними, лоботрясами.

Конечно, такое случалось. Конечно, случалось. С какой стати мне думать иначе?

— Я поговорю с ним об этом, — говорю я. — Больше это не повторится.

Повторится. Я не могу помешать развитию событий. Я не могу остановить их. Не могу...

— Вам нужен бензин? — спрашивает полковник, кивая на мою жестянку. — Вон там есть банка, на боку моей косилки. — Он надвигает шляпу. — Пожалуйста, наберите себе.

— Спасибо, — говорю я, и он, хромая, уходит, грозя тростью всему кварталу.

Косилку полковника я нахожу рядом с его домом. Как он и сказал, на ней есть жестянка с бензином. Я хватаю ее, но тряпка зацепляется за переключатель передачи и повисает. Бензин вытекает через дыру в ржавой жестянке. Приходится двигаться быстро, если собираюсь двигаться вообще.

Секунды летят, как годы. Холода приближаются. Тяжелые времена, которые гораздо хуже нынешних. Гораздо хуже.

Взбегаю по ступенькам к подъезду, затем по лестнице к своей квартире. Дверная ручка ударяет в стену, штукатурка сыпется на пол. Это одна из тех вещей, которые мне никогда не поправить. Бросаюсь в гостиную и даже становлюсь на уродливый диван.

Плюшевый мишка девочки по-прежнему в аляповатых серьгах, он смотрит на меня стеклянистыми глазами с неодобрением. Я пробегаю по коридору мимо ее комнаты, где в матрасе обитает чудище с ножом, и возвращаюсь в гостиную через кухню. В горшке рагу из курятины сгущается во что-то несъедобное. На этот раз я не забуду вернуть горшок.

Кастрюля с гвоздикой и палочками корицы опять выкипела. Сегодня уже нет нужды доливать ее и беспокоиться о ней. Никакие пряности не смогут замаскировать этот запах.

Поднимаюсь по лестнице на чердак. Стою на верхней площадке и смотрю в темноту. Бензин капает на мои туфли. Не думала, что меня не было дома так долго, но, видимо, это действительно так. Мальчик и девочка спят. Я ставлю жестянку с бензином на пол, чтобы не разбудить их. Жестянка теперь не так уж полна.

Я лежу с ними на грязном матрасе в белую и черную клетку, дьявольский свет мерцает на протоптанной мною дорожке.

Девочка сворачивается калачиком.

— Жарко, мам, — в полусне бормочет мальчик.

Мальчик и девочка — мои навечно. Они мои, чтобы я могла любить их и заботиться о них.

Я лежу, по-прежнему глядя на стропила, смотрю, как на них мерцает огонь от костра, как бьют крыльями тени. Пытаюсь припомнить что-нибудь содержательное, что могла бы в такой момент сказать мама, но язык неспособен описать, как что-то настолько горячее может быть вестником чего-то настолько холодного.

Воздух редеет, я жду ангела Ариэль, которая снизойдет, чтобы вырезать мое сердце, потому что со своим заданием я лучше справлюсь без него. Воздух нагревается, я жду ангела Ариэль. Пока воздух нагревается, я жду...


-----

[1] "Ночь дьявола" - имеется в виду ночь 30 октября за сутки до Хэллоуина.

[2] Сеть магазинов в США и Канаде, специализирующихся на товарах для дома.

[3] Героиня фильма «Безумный Макс: Дорога ярости» – постапокалиптический боевик австралийского режиссера Джорджа Миллера, премьерный показ которого состоялся в 2015 году.

[4] Полиэтиленовые пакеты, закрывающиеся при помощи входящего в паз рубчика.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг