Конрад Уильямс

Суккуленты


Они отправились на велосипедную прогулку под беспощадным полуденным солнцем. Большая часть маршрута проходила по хорошо утоптанным тропинкам в зарослях кустарника. Большие участки глубокого песка не давали ехать: приходилось слезать и вести велосипеды. К тому времени, когда доехали до Кабо-Сордейо, Грехам уже весь взмок и был рад отдыху. Рад, что ехал последним, потому что его шестилетнему сыну Феликсу приходилось тяжелее остальных. В Кабо-Сордейо вся остальная группа стояла, наблюдая за тем, как подтягиваются отставшие. Один начал медленно хлопать в ладоши, остальные подхватили. Грехам скрипнул зубами, подавляя желание упрекнуть.

— Следи за своим настроением, — сказал он себе. На эту тему часто высказывалась Черри.

— С возрастом ты делаешься невыносим... надо противиться, не позволять себе так раздражаться... иначе, знаешь ли, тебя ждет сердечный приступ. Помнишь тот раз...

Рикардо, их гид, теперь говорил, то и дело останавливаясь, чтобы подыскать нужное слово, очаровательно коверкая английский, об отдельных скалах, тянущихся до самой середины залива, ограниченного с обеих сторон отвесными утесами. Еще раньше они видели, как неустрашимые купальщики с полотенцами шажками по несколько сантиметров спускались по крутому обрыву, держась лишь за старые веревки, оставленные заботливыми скалолазами. Казалось, это серьезный риск, пусть наградой за него и становился фактически личный пляж.

— Если хотите увидеть гнездо аиста, ступайте медленно и осторожно, — сказал Рикардо. — Если он споткнется и упадет, его спасут крылья. У вас, я думаю, их нет.

— Хочешь посмотреть гнездо, Феликс? — спросил Грехам.

— Да! Это аисты с длинными ногами? Или это цапли?

— Цапли. И у тех, и у других длинные ноги. И у Шейлы вон там.

— В этом нет нужды, Грехам. Ты в отпуске. Веди себя дружелюбно.

Он подумал об оставшейся в отеле Черри, которая лакомилась pastéis de nata[1] и пила у бассейна Супер-Бок[2]. Поездку на горных велосипедах она заказала им в качестве сюрприза.

Время заводить друзей для тебя и для ребенка — так она это называла. Он спросил, почему бы и ей тоже не поехать с ними, но она сразу заняла оборонительную позицию:

— Ты же знаешь, что мне тяжело даются крутые подъемы. Буду всех задерживать.

Другие члены группы поехали дальше по сужающейся тропинке. Грехам взял Феликса за руку и последовал за остальными. Он смотрел на зад Шейлы, выбиравшей дорогу в траве, которая была ей по бедра.

— Не своди с этого глаз, и все будет хорошо, — сказал он себе и затем едва не рассмеялся. Он почему-то подумал о «Звездных войнах», о Люке Скайуокере, направлявшем свой икс-винг[3] на битву со Звездой Смерти. — Тут тебе не Луна.

— Что смеешься, пап? — спросил Феликс.

— Ничего. Просто смотри, куда ставишь ногу, ладно? И не выпускай мою руку.

Грехам завидовал тем, кто не обращал особого внимания на обрыв. Знойное марево окутывало облизанные морем мысы далее к югу. Если прищуриться, он мог различить автостоянку, от которой они начали свой путь. Рука мальчика, заключенная в его ладони, расслабилась, Грехам стиснул ее и велел Феликсу не валять дурака.

Увидев гнездо — поразительно большое сооружение из сложенных прутиков, частично расположенное над обрывом, как будто аист насмехался над его рискованным положением, Грехам не захотел подходить ближе. Он не хотел фотографировать. В гнезде не было ни птенцов, ни самого аиста... и оно напоминало забытую игру Джек Строуз[4].

— Пошли, Феликс, — сказал Грехам. — Вернемся к велосипедам.

С каждым шагом, приближавшим их к тропе, он чувствовал все большее облегчение. Пока в его отпуске было слишком много того, что он предпочитал избегать в повседневной жизни: высоты, жары, от которой на коже появлялись пузыри, физической нагрузки. Ему хотелось поскорее вернуться в отель к Черри. Феликсу нравилось плавать в бассейне. Они могли укреплять отношения там, не опасаясь проколов, падения с обрыва и нападений аистов.

Или впечатлений от задницы Шейлы.

«Наши самолеты не смогут отразить такую огневую мощь».

— Нормально себя чувствуете? — спросил Рикардо.

— Нормально, — задыхаясь и делая шажки по несколько сантиметров, ответил Грехам и, обернувшись, увидел всю группу, выстроившуюся за ними на тропинке. — Я, должно быть, пыльцы надышался или чего-то такого. Через минуту все придет в норму.

— Передохните минут пять, — сказал Рикардо. — Как бы то ни было, хочу показать вам одну вещь.

Вся группа уставилась на Грехама: быкоподобного, потного, одетого не по погоде и не для такой физической нагрузки. Он чувствовал, что грубые края штанин его холщовых шортов натирают кожу. Потом будут волдыри или, по крайней мере, некрасивое покраснение. Вот что бывает, когда люди среднего возраста приподнимают зад с дивана на неделю. Рубашка с короткими рукавами и темными полосами пота на спине. Красные виски. Неповоротливость. Сонливость. Он вспомнил, каким был в возрасте Феликса: футбол и перетягивание каната на заднем дворе, пока в темноте не станет уж совсем ничего не видно. Выпивка тайком. Когда ты потерял эту игривость, этот задор? Когда «давай сыграем» сменилось на «давай полежим»?

Рикардо стоял на коленях в кустарнике, который вполне мог бы быть частью декораций к научно-фантастическому фильму. Землю сплошным ковром покрывали низкорослые растения с толстыми листьями и мясистыми, собранными в розетки цветками такого же цвета, как столовая горчица.

— Видите? — сказал Рикардо, срывая один из цветков соцветия. Из отверстия завязи на пальцы Рикардо вытекла прозрачная капля. Он слизнул ее.

— Отвратительно. — В голосе Шейлы слышалось отвращение. Она сплюнула.

— Вовсе нет, — сказал Рикардо. Он взял цветок обеими руками и раскрыл его. Что-то громко чмокнуло. — Это растение называется «Материнские слезы», — сказал он. — Потому что, видите, оно все время плачет.

Он сорвал еще несколько цветков в виде пухлых сердечек и раздал членам группы. Каждый в группе смотрел на остальных ничего не выражающим взглядом. Грехаму члены группы напомнили детей, которым он в первый раз раздавал музыкальные инструменты.

— Теперь смотрите, — продолжал Рикардо. Он поднял раскрытый цветок и приложил ко рту. Шейла уронила цветок, который держала в руках, и повернулась спиной к гиду. Лицо ее было бледно. — Как все материнские слезы, слезы этого растения сладки. — Он посмотрел прямо на Грехама: — Попробуйте.

Это была не просьба. Грехаму пришлось убедить себя посмотреть прямо на человека, стоявшего ближе всех к нему. Теперь он понял, что Рикардо, хоть был молод и худ, на самом деле был выше и шире его. Грехам занервничал, испытав тот же самый страх, который испытывал в детстве и который вызвала идиотская мысль: что сделает этот португалец, если он, Грехам, не попробует сок цветка, который, он сейчас это понял, обладал резким мускусным запахом. Животным запахом. И даже человеческим.

— Я не... — начал он, но Рикардо только улыбнулся, обнажив белые зубы, среди которых виднелись бледно-серые частички завязи, и прижал руку Грехама ко рту. Грехам видел, как остальные отвернулись, незаметно выбрасывая цветки, которые раздал португалец, вытирали руки о шорты и направлялись обратно к велосипедам.

Грехам откусил кусочек цветка и почувствовал, как содержимое желудка поднимается навстречу проглоченному.

— Хорошо, да?

Грехам ничего не сказал, но проглотил то, что оказалось во рту. Вкус был сладкий, но неприятный, вкус земли, вкус ржавчины. Но неприятный вкус был ничто по сравнению с консистенцией, напомнившей ему рубец, который он ел в детстве с репчатым луком. Больше никогда в жизни.

— Если окажетесь в жаркой местности и у вас не будет с собой воды, это растение может спасти жизнь.

Они вернулись к велосипедам, и Грехам сосредоточился на том, чтобы удержать в желудке съеденный сегодня завтрак. Ему было досадно, что Феликс не видел, как он проглотил часть растения. По крайней мере, Рикардо, по-видимому, выделял его из всей группы, относился с особым уважением. Он сказал Грехаму подождать, чтобы Грехам, Феликс и Рикардо ехали последними в группе.

— Ваша жена, — сказал Рикардо, когда они с трудом миновали песчаные участки и нашли приемлемый темп. — Она не походить на велосипед?

Грехам промолчал в ответ в убеждении, что этот человек только что уподобил его жену велосипеду. Потом учел трудности Рикардо с английским и понял, что тот хотел сказать «не любит велосипед».

— Нет, она не то чтобы велосипедистка, нет, — сказал он.

— Вам нравится ее зад? Он красив и кругл, нет? Может быть, слишком много веса.

— Моя жена...

Но Рикардо смотрел на зад Шейлы, осторожно двигавшейся по крутому спуску перед ними. Грехам оглянулся на Феликса, который сосредоточенно крутил педали и следил за бабочками, порхавшими над кустами вдоль тропинки.

— Это немного неуместно, вам не кажется...

— Я люблю большие зады. Мне нравится дуга. Я худой, как грабли, но моя подружка? Она сложена, как гребаный танк. Ваша жена. Она в хорошей форме. Есть за что подержаться, когда она возьмет вас в большую поездку.

Рикардо находился так близко к Грехаму, что тот мог снова рассмотреть его зубы. Они, мелкие и серые, теснились во рту, который казался для них слишком просторным. Его отвисшие губы имели цвет клубничного дайкири[5], который Черри заказывала перед обедом. Сок растения засох и блестел у него на подбородке. Грехам был так шокирован словами гида, что мышцы дыхательного горла сократились, сделав его просвет, как у соломинки. Грехам не мог произнести ни звука.

— Вы следить за ребенком, — сказал Рикардо.

Грехам затормозил, велосипед, продвинувшись еще немного юзом, остановился. Феликс, едва не задев его заднее колесо, проехал чуть вперед и оглянулся на отца, озабоченность стянула все его черты в центр лица.

Рикардо казался искренне удивленным:

— Что не так? Ваш велосипед, он что, старый и неотзывчивый?

Теперь Грехам почувствовал явное пренебрежение в словах гида. Рикардо владел языком лучше, чем можно было подумать. У Грехама руки и ноги дрожали от ярости. Он чувствовал слабость, как если бы резко упало содержание сахара в крови.

— Что вы хотите сказать этим «следите за ребенком»?

— Это во всех новостях в регионе Алантейджо. Вы слышали об «О-Седенто»?

— Нет, — Грехам покачал головой. Он едва мог дышать. — Что это?

— Не что это, а кто это. Это человек. О-Седенто. По-английски значит «жаждущий».

— Жаждущий?

— Это правильный.

— Чего жаждущий?

Рикардо облизал губы. Его язык был как недожаренная вырезка, слишком велик для его рта. Он подмигнул.

— O Sedento de Sangue. Жаждущий...

— Кровожадный, — поправил его Грехам.

— Это как будто Дракулас выходит из теней Пенсильвании, нет?

В любое другое время Грехам нашел бы ошибки в употреблении английских слов забавными и даже милыми. Теперь от них у него шли мурашки по коже. Он жал на педали, стремясь оторваться от гида. В животе у Грехама бурлило.

Они закончили велосипедную прогулку на автостоянке, где их уже поджидал микроавтобус, чтобы отвезти в отель. Пока остальные стояли и восхищались открывшимся видом, Грехам велел Феликсу постоять рядом с Шейлой, а сам зашел в туалет. Оказавшись там, бросился к писсуару, но пришел в ужас, увидев струю мочи цвета ржавчины. Разве он не выпил добрый литр воды утром, готовясь с этой тяжелой поездке? Тогда, видимо, дело в этом растении. Да, от мочи исходил тот же хлебный запах. Сок растения прошел через него, как запах спаржи. Все, больше никакой дикарской еды. Он ждал вечера. Только вырезка и еще раз вырезка. И графин вина.

Он вышел из кабинки, вымыл руки и почувствовал, как сердце в груди затрепетало.

Помнишь, тот раз...

Довольно. Единственное, чего он терпеть не мог в Черри, так это что она постоянно вспоминала прошлое. Казалось, она неспособна смотреть вперед. Не помнит, что он похудел на восемнадцать килограммов за последние полгода. Не помнит, что уровень холестерина у него низок, как никогда, что он теперь сидит на средиземноморской диете. Нет. Он представил, как сегодня вечером за столом она будет с отвращением смотреть на говядину и чипсы у него на тарелке.

— Тебе не потребуется десертное меню после всего этого?

— Помнишь, тот раз...

Ему не нужны напоминания. Это была даже не остановка сердца в истинном смысле слова. Уж если что и было, то предупреждение. Он был в школе, обходил игровую площадку со своей обычной чашкой чая с молоком и двумя чайными ложками сахара, когда появились первые признаки. Ему стало досадно, потому что в тот вечер директор попросил его присутствовать вместо себя на собрании, и к тому же Феликс то ли задирал других, то ли его задирали, в зависимости от того, какие слухи принимать во внимание. Кроме того, в то утро они с Черри заспорили во время секса, и она оттолкнула его. Потом болела челюсть, повышалось давление и болело за грудиной. Затем он запыхался, поднимаясь по лестнице в спортивный зал после работы. Тогда, чувствуя умеренный трепет в сердце, он решил, что физические нагрузки надо приостановить. Посещение лечащего врача на следующее утро закончилось тем, что тот вызвал «Скорую».

Кардиолог сделал электрокардиограмму и дал полный отбой, но оставалось выбрать правильный образ жизни. Он и выбрал. Теперь его чай около десяти утра был без сахара и неизменно зеленый. Он сократил число потребляемых калорий и увеличил физическую нагрузку. Сливочное масло превратилось в растительное масло. Треска в кляре превратилась в жаренного на гриле лосося. Он ел салат и бурый рис. Пинты пива превратились в изредка позволяемый себе стакан красного вина. Вес бежал от него. Но на Черри это не производило впечатления. Может быть, она завидовала. По мере того как оба они приближались к среднему возрасту, это она понемногу набирала вес.

Помнишь, тот раз...

Теперь, когда все стали садиться в микроавтобус, Грехам подумал, что сок растения мог содержать какой-то яд, подействовавший на сердце. Феликс сидел рядом с ним, положив голову ему на плечо, а сам Грехам думал о своих родителях (оба они давно умерли от сердечных приступов) и об их любви к садоводству. Отец изредка называл растения по-латыни, это был один из многих способов соответствовать замечательным академическим успехам своего единственного сына.

Теперь Грехам думал об аконите и белладонне, о каликантусе и морознике черном, об олеандре и наперстянке. В детстве он любил абрикосы и ревень, но отец, грозя пальцем, рассказывал, что Грехам находился в шаге от ужасной смерти. Листья ревеня содержат соли щавелевой кислоты, которая может остановить работу почек. В косточках абрикосов таится синильная кислота, способная вызвать кому, из которой уже не выйдешь. Он часто думал, не являлся ли его избыточный вес следствием таких опасений: хлеб и пирожные, насколько он знал, можно потреблять, не опасаясь отравиться, на них он и налегал.

Его, подтолкнув локтем, разбудил Рикардо. Микроавтобус стоял у отеля. Солнце уже опустилось довольно низко, но жара не убывала. Грехам вдруг понял, что пятно засохшего сока на подбородке гида было цвета сыровидной смазки, покрывавшей после рождения тело Феликса. Неуклюже, подавляя приступы тошноты, Грехам выбрался из дверцы в задней стенке мини-автобуса. Впереди него по тропинке к их корпусу шел Феликс. От бассейна доносились плеск и детский смех. За бассейном располагался теннисный корт, откуда слышались удары по мячу. Никаких признаков Черри в номере не оказалось, как и записки, объяснявшей, где бы она могла быть. Грехам загнал Феликса под душ, и они оделись к ужину. Грехам почистил зубы, но вкус растения во рту не пропадал.

— Пойдем поищем маму, — сказал Грехам.

Возле бассейна Черри не оказалось, хотя шезлонг украшало доказательство ее пребывания в нем: роман ее любимой Патрисии Корнуэлл; пустой стакан, несущий отпечаток губ сливового цвета; шелковый платок, которым она повязывала собранные назад волосы. Грехам нашел ее у бара, перед нею стоял стакан с клубничным дайкири, она слишком громко смеялась тому, что говорил бармен, бывший значительно младше нее.

— Мы сделали это, — сказал Грехам, садясь рядом с женой. Доля секунды. Но он заметил: выражение ее лица резко изменилось, флирту конец.

Черри немного поквохтала над Феликсом, сказала, что он уже большой мальчик, раз может так далеко ездить на велосипеде и присматривать за папочкой. Договорились, что Феликс перед ужином может двадцать минут купаться в бассейне. Черри взяла стакан к столику у бассейна, а Грехам, заказав себе мартини, присоединился к ней.

— Продуктивный день? — спросил он, садясь.

— Говорить колкости нет нужды.

— Я не говорю колкости, — сказал Грехам, подвинулся на стуле и почувствовал, как усилия сегодняшнего дня дают знать о себе в мышцах. В бедрах пекло, но это была приятная боль, праведная. Завтра утром, впрочем, все может обернуться совсем иначе.

— Перетрудился сегодня? — спросила Черри.

— Определи смысл слова «перетрудился». Ты заказала нагрузку... извини, экскурсию. Может быть, надеялась, что она окажется для меня непосильной и я не вернусь. Тогда бы ты могла смеяться шуткам бармена, сколько душе угодно.

— Я беспокоюсь о тебе, что бы ты об этом ни думал.

Грехам сделал большой глоток холодного, как лед, мартини. Как это говорили в студенческие годы в коктейльном клубе? Суше, чем пыль от друидовой палочки для сверления. Парень мог заигрывать с его женой, но он отличный бармен. Мартини исполнил Грехама доброй волей, не в последнюю очередь оттого, что сделал неощутимым вкус растения. Он посмотрел на жену, на выражение ее лица, выражение глаз: «Будем или нет?» Она, казалось, готова к ссоре. Выигрывал ли когда-нибудь ужин от семейной ссоры?

— Извини, — сказал он. — Удачный был день. Я развлекся. Феликс развлекся. Мы скучали по тебе, вот и все.

— Послушаешь тебя и поверишь, — сказала она, но это было насмешливое предостережение, окрашенное триумфом в связи с тем, что ей первой удалось заставить его извиниться. Она улыбнулась и прикоснулась к тыльной стороне его ладони. — Еще десять минут, и я бы легла в постель с этим барменом.

Они допили напитки и выманили Феликса из бассейна обещанием шоколадного мороженого. Ужин был хороший, и Черри не комментировала количество вина, которое Грехам выпил, не таясь.

Грехам унес в номер Феликса, который начал клевать носом над своим десертом. Настроение Грехама снова испортилось, он чувствовал вкус Материнских слез, несмотря на перечный соус, ничтожным количеством которого приправил вырезку.

Черри уже была в ночном наряде, том самом, который был призван дать Грехаму сигнал, что любые ночные маневры она не приветствует. Непривлекательные бежевые бриджи. Нельстящий ночной бюстгальтер под прилегающим топиком, в котором она занималась йогой и с которым можно было сладить с помощью стамесок и плоскогубцев. Грехам оставил жену совершать ее ежевечерний ритуал с использованием очистителей кожи, тонеров и увлажнителей и вернулся в бар.

Он с удовлетворением отметил, что бармена, с которым флиртовала Черри, уже нет и вместо него работает женщина. Грехам подумал было включить свое прежнее обаяние, но понял, что слишком устал и взволнован. У него не было настроения флиртовать. В боках покалывало, это напоминало колику, от которой он страдал в детстве. Следовало бы лечь в постель и постараться уснуть, но бурление в животе его тревожило. Свежий ночной воздух, а он действительно был свеж, утесы облаков, поднимавшиеся от моря и указывавшие на приближающийся шторм, — все это в дальнейшем очень помогло бы ему расслабиться.

Грехам заказал стакан тоника в надежде, что действие хинина снимет боль, унес напиток в дальний угол бара, где телевизор показывал отрывки вечернего футбольного матча. Он не мог понять, кто играет и где, не говоря уж о том, за что. Но на крупнозернистом изображении можно было сосредоточиться, пока внутренности бурлили, а ветер пробовал свою все нарастающую силу, проверяя прочность здания.

— Вкусно.

Грехам подскочил на стуле. Он был не один. То, что казалось ему сгущением теней, оказалось человеком. Он стоял, сложив руки на груди и привалившись к стене. Он тоже следил за игрой по телевизору, а Грехам сел так, что загородил ему экран.

— Простите, — сказал Грехам, извиняясь за то, что загородил телевизор, но мужчина воспринял это как просьбу пояснить сказанное.

— Этот вкус. Он хорош.

— Я бы предпочел, чтобы был еще и джин, но да, это освежающий напиток.

— Не ваш стакан. Сок в теле. Его питание.

Теперь Грехам заметил, что человек держал в руке газету, размахивал ею. Грехам не мог перевести заголовок, но узнал слово, которое уже слышал сегодня.

О-Седенто.

— Рикардо?

Гид ответил небрежным приветствием, движением руки.

— Вас послушать, так можно подумать, вы им восхищаетесь, — сказал Грехам.

— Кто сказал, что это он?

— Тогда женщина. Кто бы то ни был.

— Кто сказал женщина?

— Кто тогда? Ведьма? Проклятая? Кошмар? — Грехаму уже хотелось, чтобы Рикардо ушел. Он хотел досмотреть футбол по дрянному телевизору, допить тоник и пойти спать.

— Не знаю, — сказал Рикардо. — Может быть, все это сразу. Может быть, нет. Может быть, О-Седенто — аппетит, который есть у каждого. Лучшие из нас его скрывают, разве нет? — Он сложил газету и убрал в задний карман. Потрогал пальцем лоб. — Прошу прощения. Не хотел досаждать. Доброй ночи. И не ложитесь жаждущим, да?

В любой другой день Грехам, ненавидевший конфликты, ненавидевший ощущение, что мог обидеть кого-то неясным умопомрачительным британским образом, сказал бы что-нибудь в ответ, угостил бы гида выпивкой, пригласил присесть к своему столику. Но Грехам был рад увидеть его спину. Дверь за ним захлопнулась, и Грехам в окно увидел, как волосы Рикардо развеваются на ветру. Потом тени поглотили его.

Грехам допил стакан и направился в номер. В воздухе уже ощущался дождь — мелкая водяная пыль, которой ветер не давал оседать. Эта водяная пыль кипела вокруг него. К тому времени, когда он оказался у своей двери, одежда уже промокла.

Грехам вытерся полотенцем и сел в кресло. Сон пришел как репетиция смерти. Ему не хотелось подниматься по лестнице в спальню. Мясо, съеденное за ужином, комом лежало в желудке, как не разжеванное. Он ухватился за подлокотники кресла, очень напоминавшие выбеленный солнцем панцирь краба, они много видели таких на берегу бухты на этой неделе. Пот ощущался на коже как засохший клей. В животе бурчало. Как будто злополучное растение не давало ему переваривать всякую другую пищу.

Почему-то он вспомнил, как впервые увидел Черри на дворе университета, где они оба учились. Это случилось в конце его первого курса. Он учился, чтобы, в конце концов, получить какую-то степень Микки-Мауса, не готовившую его ни к какой работе вообще. Она зубрила, готовилась к выпускным экзаменам, место в банке, расположенном в Сити, было ей уже обеспечено... но об этом он узнал потом. В тот момент он лишь видел ее затылок и шею, знал, что она свернулась на траве рядом с кипой учебников. Необычайно длинная шея, взъерошенные ветром волосы, ямочки на пояснице по обе стороны от позвоночника...

Он смотрел на эти ямочки до тех пор, пока, он в этом не сомневался, она не почувствовала его взгляд. Она села прямо, уперлась ладонью в траву и развернулась, опираясь на руку. Безумная логика сна показала Грехаму Феликса в ее руках, хотя до его рождения оставалось семь лет.

Все вокруг них дрожало, как если бы он видел это по телевизору в условиях плохого приема сигнала. Затем подстриженная трава исчезла, и он оказался один со своей семьей на ближайшем пляже, где древний корабль, ржавея, превращался в гальку. Она уволокла Феликса прочь, и оба они опасливо оглядывались через плечо. Они исчезли в огромной дыре в левом борту корабля. Он последовал за ними, но всякий раз, как произносил их имена, то, что стояло в горле, вырывалось наружу.

Он прижал ладони к глазам, надавил и увидел косяки света, проносящиеся по внутренней темноте, и, когда он снова открыл глаза, он был в комнате один, стояла глубокая ночь, шторм усилился, гремел по побережью, и их раскрывшаяся дверь хлопала на ветру.

В горле стояло что-то со странным вкусом.

— Черри! — позвал он.

Ответа не последовало. Он подумал, что она, возможно, слишком много выпила и решила разжечь пламя, которое, как он заметил, затеплилось в молодом бармене. Или, может быть, просто заснула после долгого праздного дня.

Он закрыл дверь и с шумом стал подниматься в спальню. Пусто. Постель Феликса представляла собой мешанину одеял, как будто его донимали беспокойные сны. Или он боролся с человеком, который пытался похитить его из кровати. При этой мысли Грехам обмер.

Он проверил ванную в безумной надежде, что они решили принять душ вместе поздней ночью, но все комнаты были пусты. Спотыкаясь на винтовой лестнице, он спустился на первый этаж и выбежал под дождь. Он звал, но сильный ветер заглушал все звуки. По всему гостиничному комплексу ставни грохотали в своих рамах или там, где они не были должным образом закреплены, ритмично стучали, как восторженные металлические сердца. Казалось, деревья поражены ужасом. Возле бассейна никого не было. Все шезлонги были привязаны, но несколько больших подушек ветер подхватил и бросил на воду бассейна.

Стальные лопасти сверкнули за серыми плащами, поднявшимися на горизонте. Он услышал шум полицейского вертолета через несколько секунд после того, как тот пронесся у него над головой, и следил за ним, пораженный тем, что пилота не остановил сильный ветер. Луч прожектора, исходивший из брюха вертолета, высветил пелену дождя. Он выхватывал верхушки деревьев, крыши, утесы. Неужели там кого-то нашли? Тело на скалах? Содержимое желудка снова поднялось вверх, и Грехам попытался помочь: ему хотелось, чтобы желудок избавился от вкуса того растения. Но его свернувшийся сироп еще не был готов покинуть его.

Он пробежал по территории отельного комплекса в ее тыльную часть к теннисным кортам. В одном углу была калитка, от которой песчаная тропинка вела на пляж. Он оказался у моря через несколько минут и увидел высокие волны с пенными гребнями, как будто подсвеченные изнутри. Вертолет висел, как мог, над склоном холма, обрывавшегося в море. Возле обрыва виднелись фигуры, как игрушечные солдатики на одеяле. С полдюжины темных теней и единственная фигура в белой футболке. Даже с такого расстояния Грехам увидел, что это Рикардо: волнистые волосы, хромота. В руках он что-то держал. Прожектор вертолета шарил вокруг него не останавливаясь. Неужели это... нет, господи, нет! Неужели это джемпер Феликса?

Рикардо повернулся и посмотрел на Грехама. Затем поднял руку, как бы желая помахать. Затем уронил руку, будто она мгновенно лишилась костей. Через мгновение Грехам услышал звуки выстрелов. Освещенный прожектором круг сместился по склону холма. Он больше не видел, что происходит. Полицейский вертолет полетел обратно вдоль побережья. Он пролетел над Грехамом, и прожектор выхватил из тьмы остатки корабля из его сна.

Что это проскользнуло в одно из отверстий в корпусе, неужели человеческая фигура? Грехам хотел подняться на холм, чтобы подтвердить то, что, как ему показалось, он увидел, но в то же время надо было искать Черри и Феликса. Если это был джемпер Феликса, то что тогда? Может быть, Феликс снял его утром, потому что было слишком жарко. Вероятно, Рикардо просто пытался вернуть джемпер. Разум Грехама не мог справиться с обилием версий происходящего. Приходилось выбирать благоприятные. Думать об остальных было слишком страшно.

Грехам, спотыкаясь, вернулся вдоль обнажившейся скальной породы, сознавая, что рядом обрыв, под которым девятью метрами ниже заостренные скалы. Дождь хлестал почти горизонтально. Отсюда начинался спуск на пляж, где ржавый корабль превращался в гальку. Грехам прошел зону относительного затишья, где был слышен стук дождя по разрушающемуся корпусу судна, удары волн по камням.

У входа зазмеилась молния. Отверстие в корпусе, где человеческая фигура искала убежища, было иссиня-черное. Его окаймляли железные ребра, наклоненные внутрь: вероятно, эта пробоина стала для корабля роковой. Грехам приблизился, сознавая, что цветы, которые Рикардо умолял его высосать, располагались вокруг металлического корпуса судна, как если бы питались маслом, выпотевающим из маслосборников, сажей на дымовой трубе, ржавчиной, будто бляшками псориаза покрывавшей металлические поверхности.

У отверстия Грехам остановился. Тут собиралась совсем иная тишина. Сильно пахло железом, дизельным топливом и гниющими водорослями. Он слышал собственное дыхание, ему вторило эхо в замкнутом пространстве, если только это не было дыхание другого, которого он еще не видел. Он откусил эту мысль под корень и выплюнул. Он позвал жену по имени, и имя упало мертвым у его ног, как будто отравилось этим воздухом.

Он уже собирался двинуться в глубь корабля и выйти из зоны опасности, когда в ночи снова сверкнула дуга молнии. На миллисекунду она осветила внутренность корабельного корпуса, но этого было достаточно, чтобы он увидел то, что выглядело как человеческое тело, висящее на металлической штанге, торчащей из потолка. Оно напомнило увешанную зимней одеждой вешалку в баре. Хотя после вспышки молнии темнота ринулась обратно в корпус судна, висящий человек запечатлелся в сетчатке. Опустошенный... истощенный... Грехам надеялся, что, может быть, это лишь пальто, в конце концов. Но нет: были и алые костяшки пальцев, которые будто что-то жевало. Грехам вообразил перемалывание мелких косточек запястья мощными челюстями. Хруст, как будто жуют чипсы.

Он, спотыкаясь, отступил назад, поскользнулся на одном из листьев того растения и упал в гнездо вздувшихся стеблей. Запах Материнских слез поднялся, как ужасное искушение. Во рту скопилась красная слюна. Чтобы отступиться от них, он сорвал целую пригоршню цветов и впился зубами в их серединки. Сладкая тошнотворная слизь хлынула ему на язык, и он проглотил ее. Теперь его желудок возмутился находившейся в нем смесью, он согнулся, и его вырвало. Прежде чем тьма стала полной, он успел взглянуть на рвоту и различил среди полупереваренных кусков влажный блеск обручального кольца на том, что осталось от пальца.


-----

[1] Португальские яично-мучные кондитерские изделия, присыпанные корицей.

[2] Название целого ряда сортов португальского пива.

[3] Фантастический иксообразный космический истребитель во вселенной «Звездных войн».

[4] Настольная игра, в которой на стол выкладывается кучка «палочек» длиной от 8 до 20 сантиметров. Игроки по очереди берут из этой кучки по палочке, стараясь не разбросать остальные.

[5] Коктейль из рома, лимонного, лаймового или иного сока и сахара.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг