Лэрд Баррон

Отель «Палаш»


В последнее время Першингу снился его давно пропавший друг Терри Уокер. Сам Терри являлся редко, сны напоминали картинку на экране камер наблюдения: черно-белые, без звука, без актеров. Деревья, туман и движущиеся, словно в театре теней, фигуры на фоне стены. Временами он выныривал из сна под чей-то шепот — и тогда ему чудилась странная фигура в дверном проеме. Затуманенный мозг немедленно заполнял пустую оболочку: отец, брат, умершая жена, но нет, не они. Когда в голове прояснялось, тени стирал утренний свет, а шепоты поглощал шелест вентилятора. Интересно, это симптомы теплового удара или чего похуже?

Сентябрь выдался убийственно жарким. Система кондиционирования вышла из строя черт знает когда, и, похоже, чинить ее никто не собирался. О поломке небольшой толпе разгневанных жильцов, подловивших его на выходе из подсобки со шляпой в руке, объявил комендант Фрейм. Комендант божился, что не знает, почему система вышла из строя. «Мои люди работают над этим!» — крикнул он, спасаясь бегством. По мнению пессимистов, под «людьми» подразумевался Хопкинс, единственный на все здание уборщик, который еще лучше коменданта Фрейма умел забиться в нору и сидеть там, не высовывая носа. Никто не видел его на протяжении нескольких дней.

Чтобы выжить в чрезвычайных обстоятельствах, повторявшихся в последнее время слишком часто, Першинг Деннард поступил, как прочие долгожители отеля «Палаш», — он приспособился. Накинул на вентилятор китайского производства мокрую простыню и плотно зашторил окна. И разумеется, позаботился, чтобы в холодильнике не переводилась выпивка. Днем он впадал в спячку: дремал в полутьме на диване в обнимку с кувшином ледяной водки с содовой. Впрочем, это лишь самую малость облегчало его страдания.

Першинг млел в шезлонге, пялясь на лопасти вентилятора, кромсавшего синие тени на потолке, а телевизор рябил между большими пальцами его задранных ног. Он прислушивался. Мышь скреблась за штукатуркой. Вода в трубах клокотала морским прибоем. Из вентиляционных отверстий долетал смутный скрежет и лязганье с нижних этажей, подвалов и подземных глубин под зданием.

Иногда шипение воды в трубах распаляло его воображение. Он видел загадочные пещеры и перевернутые леса из летучих мышей под их сводами, древние реки, бурлящие в полуночных гротах, перед тем как низвергнуться в кромешную тьму в облаке красных брызг, к пульсирующему сердцу из магмы и серы. Ветры из глубин завывали, выкликая его по имени. Эти образы пугали его больше, чем он готов был признать, и он гнал их прочь, сосредоточившись на бейсболе и скрипе, которые издавали суставы. В бытность геодезистом ему пришлось перелопатить достаточно земли и взобраться на немалое количество холмов. И каждый взмах лопаты, каждый удар мачете в джунглях не прошли даром для мышц и костей.

Чаще всего со щемящей болью, которую не испытывал уже тридцать шесть лет — большую половину жизни, — он думал о Терри Уокере. Это было нездорово. Так говорил его психоаналитик. Так писали в книгах. Впрочем, стоит ли удивляться, что порой искушение поглодать эту старую кость пересиливало?

У всякого, кто провел жизнь не в стенах монастыря, есть свой скелет в шкафу. В этом смысле Першинг ничем не отличался от прочих. Его катастрофа случилась очень давно; трагическое происшествие, которое он с маниакальной одержимостью переживал снова и снова, недели и месяцы, пока не смирился, не научился жить с чувством вины. Он поступил правильно, когда запер память на чердаке, зарыл воспоминания в пыльном углу подсознания и стал смотреть на произошедшее со стороны, словно на поучительную историю, которая случилась с кем-то другим.

Першинг всю жизнь был убежденным агностиком, и ему казалось, что сейчас, на закате его дней, Святочные Духи Прошлых Лет[1] выстроились в очередь, чтобы устроить ему испытание, а жара вызвала бредовые фантазии, заставляя усомниться, поступил ли он правильно, отказавшись от церковного утешения и покаяния.

В тысяча девятьсот семьдесят третьем году они с Уокером заблудились во время полевых исследований и тридцать шесть часов бродили в глуши. После шести или семи лет, проведенных в экспедициях, ему следовало бы усвоить, что опасно отдаляться от базового лагеря, как поступили они в то злосчастное утро.

Поначалу они просто шли куда глаза глядят, лишь бы сменить обстановку. Затем он увидел что-то — кого-то, — смотрящее на него из-за деревьев, и решил, что это один из тех бездельников, что слонялись неподалеку от лагеря. Дело происходило в уединенной гористой местности в дебрях полуострова Олимпик[2]. По краям возвышенности стояли фермы и ранчо, но не в пределах этих десяти миль. Кто-то — судя по телосложению, мужчина — присел на корточки, всматриваясь в землю. Незнакомец махнул Першингу, нормальный дружеский жест. Лица он не разглядел, но убедил себя, что это Морис Миллер или Пит Кабельос, заядлые любители пеших прогулок и ревностные хранители экологической чистоты горной местности, где работала экспедиция. Человек выпрямился и поманил их рукой, после чего исчез за деревьями.

Терри застегнул куртку и, встряхнув головой, двинулся за незнакомцем. Першинг, которому было все равно, куда идти, потащился следом. Добравшись до места, где стоял тот человек, они обнаружили дорогой рюкзак, из тех, с какими выбираются на природу жители пригородов. Яркая желто-зеленая ткань была изодрана в клочья. А рюкзак-то новехонький, закралась в голову Першингу нехорошая мысль.

«Вот черт, — заметил Терри, — никак медведь кого-то задрал. Надо вернуться в лагерь и сказать Хиггинсу». Как руководитель экспедиции, Хиггинс в этом случае должен был выслать поисково-спасательный отряд. Они так бы и поступили, но стоило им повернуть назад, как Пит Кабельос окликнул их из глубины зарослей. Его голос отразился от скал и валунов. Недолго думая, они устремились на крик.

И вскоре совершенно утратили ориентацию. В лесу все деревья одинаковые. Небо заволокло тучами, лишив их возможности сориентироваться по солнцу или звездам. Компас Першинга остался в лагере вместе с остальным оборудованием, а компас Терри вышел из строя — конденсат попал под стекло, лишив стрелку подвижности. Безуспешно побродив несколько часов, выкликая товарищей, они решили спуститься вниз по склону и неожиданно оказались в таинственной, заросшей кустарником низине. Теперь им было не до шуток, хотя в тот вечер, когда они заночевали под проливным дождем, обоих одолевало скорее смущение, нежели предчувствие неминуемой беды.

У Терри с собой нашлось немного вяленого мяса, а Першинг всегда таскал в жилетном кармане непромокаемые спички. Под кроной массивной старой пихты они развели из сухого мха и валежника костер и, глодая жесткое мясо, сетовали на злую судьбу. Напоследок вяло поспорили о том, чей голос слышали утром: Пита, Морриса или кого-то еще.

Першинг задремал, привалившись к мшистому стволу, и вскоре увидел кошмарный сон, где он бродил по окутанному туманом лесу. В тумане явственно ощущалось чье-то зловещее присутствие. Фигуры возникали из-за стволов и замирали в молчании. Их злоба и враждебность были буквально осязаемы. Необъяснимая логика сна подсказывала ему, что эти существа наслаждаются его страхом и жаждут подвергнуть его невыносимым пыткам.

Его разбудил Терри, заявивший, что уловил какое-то движение за кругом догорающего костра. Дождь молотил по листьям, заглушая любые шорохи, поэтому Терри ничего не оставалось, как подкинуть веток в огонь. Грея руки над костром, они принялись рассуждать, был ли незнакомец, окликнувший их утром, владельцем рюкзака. Прагматик Терри предположил, что тот человек ударился обо что-то головой и теперь в горячке шатается вокруг.

Першинга одолевали более серьезные опасения. Допустим, тот человек и впрямь убил ни в чем не повинного путешественника, а после заманил в глушь их двоих. Другая мысль терзала исподволь. Его бабушка, происходившая из семьи суеверных аппалачских горцев, все детство пересказывала им с братом истории о неприкаянных душах и старинные легенды о духах-маниту[3], а также менее известные поверья о лесных тварях, которые выслеживают случайных путников и вмиг исчезают, стоит лишь тем обернуться. Даже уютно свернувшись у очага с кружкой какао в руке, в окружении родных, он дрожал от страха, что уж говорить об их теперешнем положении.

На следующий день дождь зарядил с новой силой, а тучи опустились еще ниже. Правила поведения в чрезвычайных ситуациях предписывали оставаться на месте и ждать спасателей, вместо того чтобы бесцельно кружить в тумане. Около полудня Терри отошел, чтобы набрать воды из ручья в пятидесяти футах от лагеря. Больше Першинг его не видел. Впрочем, нет, видел, даже дважды.


Першинг перебрался в отель «Палаш» в тысяча девятьсот семьдесят девятом году спустя несколько месяцев после безвременной кончины Этель, его первой жены. Со второй женой, Констанс, он познакомился на гостиничной вечеринке. Они поженились в восемьдесят третьем, в течение двух лет у них родились Лиза-Анна и Джимми, а в восемьдесят девятом они развелись. Констанс утверждала, что их отношения были обречены с самого начала, потому что он так никогда и не смирился с утратой Этель. Конни не выносила, когда Першинг разглядывал старые пыльные фотоальбомы под аккомпанемент вышедших из моды мелодий, которые прослушивал на древнем проигрывателе, припрятанном в чулане вместе с бутылками скотча. Несмотря на любовь к крепким напиткам, Першинг не признавал себя алкоголиком — считал, что употребляет умеренно.

На протяжении их брака он часто заявлял о своем желании съехать. Некогда отель «Палаш» знавал лучшие времена — семиэтажный комплекс в стиле ар-деко, гордо возвышавшийся на лесистом склоне холма с видом на пристань и деловую часть города. Никто понятия не имел, кому пришло в голову назвать гостиницу столь воинственным именем. Ее построили в тысяча девятьсот восемнадцатом вместе с четырехзвездочным рестораном, роскошным клубом-казино и громадным танцевальным залом. Место для шикарной публики, призванное привлечь не только местных богатеев, но и голливудских звезд, знаменитых спортсменов и политиков. Сменив нескольких владельцев, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом гостиница была куплена корпорацией со Среднего Запада и перестроена для сдачи внаем недорогих квартир. Однако даже сегодня, изрядно пострадав от переделок ради увеличения полезной площади, спустя полвека и немалое число косметических операций, старушка еще хранила следы былого лоска и монументальности.

Тем не менее Першинг и Конни всегда считали, что тесные комнатушки никогда не заменят собственного дома с двориком и забором. Конечно, это место плохо подходило для того, чтобы растить детей, но рецессия обанкротила геофизическую фирму, в которой трудился Першинг, и деньги иссякли.

Конни все же удалось вырваться — она уехала в Кливленд, где вышла замуж за банкира и теперь, по слухам, жила в трехэтажном особняке, этакая светская львица в белых перчатках, королева гламурных вечеринок в саду, которая мельком проглядывает колонки светской хроники в поисках собственного имени. Першинг был рад за нее и детей, да и сам испытывал некоторое облегчение. В былые времена в его крохотной квартирке с одной спальней было не протолкнуться.

Впрочем, он тоже не сидел на месте — из старой квартиры Першинг перебрался на шестой этаж, в номер сто девятнадцать, который прежний комендант (в те времена Андерсон Хек) с иронией окрестил президентским люксом. По его словам, до Першинга этот номер занимали только двое, ибо так называемый люкс был достаточно просторен, чтобы жильцы держались за него до самой смерти. Предыдущим жильцом был библиофил, до пенсии служивший в Смитсоновском институте. После себя он оставил множество книг и фотографий, но родственники не торопились вступить в права наследства. Грузовой лифт, как обычно, оказался неисправен, а пассажирский доверия не вызывал. Поэтому комендант предложил Першингу три месяца не платить за квартиру, если тот возьмет на себя труд упаковать и снести вниз ящики с книгами и прочими вещицами, которые остались от покойного.

Першинг трудился не зря. Три дня он в поте лица вычищал будущее жилище, а на то, чтобы перетаскать туда свои жалкие пожитки ему потребовалось три часа. Что было потом — совсем другая история.


В октябре Першингу исполнялось шестьдесят семь. Ванде Бланкеншип, его подружке на протяжении последних девяти месяцев, было за сорок. Сколько именно, она предпочитала не уточнять, а он так и не удосужился заглянуть в ее водительские права. Он полагал, что скорее под пятьдесят, хотя Ванда следила за собой, ходила с подружками на пилатес, отыгрывая у беспощадного времени несколько лет. В шутку он именовал ее охотницей за древностями и расхитительницей могил, когда Ванда шутливо толкала его в плечо или несильно ударяла в пах, что обычно случалось у всех на виду. Она была библиотекаршей — расхожая эротическая фантазия, иронически воплотившаяся в его жизни, его вторая или третья молодость; правда, теперь ему приходилось регулярно принимать маленькие голубые таблетки, чтобы хоть как-то соответствовать этому статусу.

Девять месяцев означали, что их отношения вышли из зоны неопределенности и опасно приблизились к точке невозврата. Его, словно краба в котелке с постепенно теплеющей водичкой, устраивало, что Ванда оставалась у него пару ночей в неделю. Он даже небрежно упоминал о ней в ежемесячных телефонных разговорах с Лизой-Анной и Джимми, хотя раньше предпочитал держать подобную информацию при себе. Гораздо сильнее настораживало, что она оставила свою зубную щетку в шкафчике, а шампунь на полке в ванной. Однажды, засидевшись в «Красной комнате», он не сумел найти запасного ключа и не сразу вспомнил, что несколько недель назад отдал его Ванде, поддавшись минутной слабости. "Опасность, Уилл Робинсон, опасность!«[4] Он спекся, чего уж там, особенно учитывая погоду.

— К тебе? Боже правый, ни за что на свете! — воскликнула Ванда во время последнего телефонного разговора. — Мой кондиционер в полном порядке, так что лучше приходи сам. — Затем усмехнулась в трубку: — Эх, доберусь я до тебя.

Першинг хотел было возразить, но слишком расплавился в шезлонге, чтобы спорить. К тому же он понимал, что в случае отказа Ванда примчится сюда на метле, чтобы вытолкать его взашей. Признав свое поражение, он повязал один из шикарных галстуков, которые выбирала Констанс, и пустился в путь — пешком, по удушающей послеполуденной жаре, предпочитая этот способ передвижения с тех самых пор, как в тысяча девятьсот восемьдесят втором продал свой «эль камино». Он полюбил долгие пешие прогулки еще во время экспедиций в глуши и немного гордился тем, что его легкий прогулочный шаг вызвал бы одышку у большинства людей вчетверо моложе его, задумавших с ним состязаться.

Першинг не любил бывать в ее маленьком коттедже в тихом пригороде. Он не имел ничего против самого дома, если бы там не было слишком чисто и опрятно и если бы всякий раз, когда наступало время садиться за стол, Ванда не расставляла на нем хрупкую фарфоровую посуду. Он жил в постоянном страхе уронить, разлить или опрокинуть что-то своими большими неуклюжими руками. Ванда только смеялась над ним, обычно говоря, что ее чашки и тарелки передавались из поколения в поколение, так что пора бы им разбиться, а поэтому совершенно незачем так зажиматься. Разумеется, подобные утешения только усиливали его паранойю.

Ванда приготовила на ужин курицу с дыней, а на десерт полагалось вино. Его желудок плохо переносил вино, а еще от вина у него болела голова, но, когда она открыла послеобеденное мерло, он улыбнулся и осушил бокал, как стойкий солдат. Повел себя по-джентльменски, к тому же не хотел давать ей повод задуматься о его слабости к напиткам покрепче. Муж Ванды спился, поэтому Першинг рассуждал, что всегда может использовать свой прогрессирующий алкоголизм как путь к отступлению. Если зайдет слишком далеко, можно опрокинуть бутылку «Абсолюта», словно бутылку газировки, что неминуемо закончится для него сердечным приступом. Свобода дороже! Впрочем, пока он не собирался раскрывать карты.

Они уютно устроились на диванчике, млея от вина и наслаждения в благословенной прохладе гостиной, когда Ванда как бы между прочим спросила:

— Так откуда взялась та девушка?

Сердце упало, на коже выступил пот. Такой вопрос не предвещал ничего хорошего.

— Детка, я пользуюсь успехом. Какая из них? — проронил он с невинным видом.

Сердечный приступ, о котором он рассуждал, кажется, был ближе, чем он рассчитывал.

Ванда улыбнулась:

— Та, что выходила из твоей квартиры прошлым утром, идиот.

То, что он знать не знал никаких девушек, кроме нескольких официанток на вечеринках, едва ли облегчит его участь. Невозможно отрицать, что он заглядывался на многих девушек, и теперь гадал, заслуживает ли за это мучительной смерти. Вместо того чтобы попытаться убедить ее, что никакой девушки не было и в помине, или объяснить все невинной ошибкой, он не придумал ничего лучшего, чем глупо спросить:

— А что ты там делала в такую рань?

После чего в мгновение ока оказался за дверью. Закатное небо отливало пурпурным и оранжевым. Липкий от пота, домой он добрался не скоро.


На следующий день он решил расспросить соседей. Никто не видел и знать не знал никакой девушки. Никто также не видел Хопкинса, а вот его-то видеть желали многие. Даже Бобби Силвера — для друзей просто Слая — не возбудила таинственная незнакомка, а большего любителя клубнички Першинг в жизни не встречал. Слай лишь выдал короткий смешок и ткнул Першинга локтем под ребра, когда тот описал ему девушку, которая якобы выходила из его квартиры. Молодая (относительно), темноволосая, в теле, короткое черное платье, яркая помада.

— Не слышал, когда они собираются починить систему? Тут жарче, чем в аду, — сменил тему Слай и растянулся на скамейке рядом с колоннами главного входа, обмахивая себя старой панамой.

Марк Ордбекер, школьный учитель математики, который жил прямо под Першингом с женой и двумя детьми, посоветовал ему позвонить в полицию.

— Пусть придут и проверят.

Они стояли у двери квартиры Ордбекера. Сосед прислонился к притолоке, безуспешно пытаясь впихнуть в визжащего отпрыска молоко из бутылочки. Его лицо покраснело и блестело от пота. Марк признался, что по сравнению с домашними заботами начало учебного года покажется отпуском. Его жена укатила на восток, на похороны.

— Стоило ей уехать, и все пошло наперекосяк. Если погода не переменится, вернется она аккурат к моим собственным похоронам.

Старший сын Ордбекеров, мальчик пяти лет по имени Эрик, стоял позади отца. Волосы и щеки блестели от пота, но лицо было бледным.

— Привет, Эрик, — поздоровался Першинг, — я тебя не заметил. Как дела, малыш?

Обычно Эрик вел себя шумно, или, как сказала бы Ванда, не давал никому расслабиться. Сегодня мальчик не отходил от отца, так и стоял, обхватив руками его ногу.

— Не обращайте внимания, скучает по маме. — Марк наклонился к Першингу и тихо объяснил: — Сепарационная тревога. Не может заснуть с тех пор, как она уехала. С детьми бывает непросто. — Он неловко взъерошил волосы сыну. — А что до вашей странной посетительницы, то я бы вызвал копов. По крайней мере, подайте заявление, и, если эта особа явится к вам с ножницами посреди ночи, а вы стукнете ее по голове клюшкой для гольфа, у полиции уже будет зацепка для предварительной версии.

Першинг поблагодарил соседа за совет. Впрочем, никто еще не убедил его, что все это не более чем совпадение или плод разыгравшегося от ревности воображения Ванды. Он еле удержался, чтобы не постучаться к Филу Уэзли, который жил напротив. Фил Уэзли был старше Першинга на десять лет и поселился в отеле несколько лет назад. Болтали, что в прошлом он показывал фокусы со сцены. Одетый с иголочки и неизменно любезный, Фил Уэзли держался особняком. В городе у него была контора по оказанию магических услуг: чтение карт Таро, гипноз, спиритические сеансы и прочая магическая дребедень. При встрече они здоровались, вместе ждали за дверью коменданта Фрейма, и этим их отношения исчерпывались. Першинга это устраивало.

— Да нет, что за ерунда! — сказал себе он.

Першинг всегда закрывал дверь на задвижку, с годами утратив уверенность в том, что сумеет одолеть грабителя. С его-то больными коленями и спиной. По счастью, никаких следов взлома не обнаружилось, ничего, кроме свидетельства Ванды. И Першинг решил, что изображать сыщика-любителя на такой жаре себе дороже.

Упрямица Ванда не звонила. Гордость мешала ему позвонить первому. И все же ее молчание и то, что он поминутно смотрел на часы, злило. Не в его правилах было переживать из-за женщин, — судя по всему, он скучал по Ванде больше, чем ему хотелось.

Когда солнце повисло на западе оранжевым шаром, температура достигла пика. В квартире было нечем дышать. Он дотащился до холодильника и, широко расставив ноги, встал в трусах перед открытой дверцей, омываемый ледяным сиянием. Все лучше, чем ничего.

Вдруг позади него раздались шепот и хихиканье. Першинг резко обернулся. Звук исходил из пространства между кофейным столиком и книжной полкой. Из-за плотно задернутых штор в комнате висело синеватое марево, мешавшее видеть. Он попятился к раковине, пошарил по стене в поисках выключателя и зажег верхний свет. Это придало ему смелости продолжить изыскания. К его номеру примыкал номер Фрэнки Уолтона. Старина Фрэнки был глуховат и включал радиоприемник на полную мощь. Порой через стену до Першинга доносились возгласы бейсболистов и рев толпы, но хихиканье раздавалось откуда-то сверху, прямо за его спиной.

Думаешь, кто-то спрятался у тебя под столом? Не глупи, Перси. Хорошо, что твоя подружка не видит, как у тебя трясутся коленки, словно у последнего труса.

Тщательный осмотр позволил определить, что звуки исходят из вентиляционного отверстия возле окна. Он грустно хмыкнул и расслабился. Ордбекер разговаривал с сыном, звук поднимался вверх. Ничего удивительного: гостиничная акустика отличалась своеобразием. Першинг встал на колени и приложил ухо к отверстию, немного стыдясь того, что подслушивает, но не в силах удержаться. Люди разговаривали; впрочем, это были не Ордбекеры. Странные сиплые голоса шли откуда-то издалека, пропадая в атмосферных помехах.

Кишки. Почки.

Ах, и то и другое восхитительно.

А еще железы. Потому что молоденькие.

Ганглии для меня. Или мозг. Высосать, пока свеженький.

Хватит! Ночью приступим. Возьмем одного...

Раздалось хихиканье, слов было не разобрать, затем наступило молчание.

Ш-ш-ш! Стой! Кто-то подслушивает.

Не болтай ерунду.

А я говорю, подслушивает. Слышит каждое наше слово.

Откуда ты знаешь?

Он дышит.

Першинг прижал ладонь ко рту. Волосы у него встали дыбом.

Я слышу тебя, шпион. В какой квартире ты живешь? На первом? Нет-нет. На пятом или шестом.

Сердце выскакивало из груди. Да что ж такое творится?

Мы выясним, где ты, дорогой слушатель, и нанесем тебе визит. Когда ты заснешь.

Рассмеялся ребенок, или взрослый подражал детскому смеху.

Мы тут внизу всегда готовы тебя оприходовать, как мюмзики в мове[5]...

Глубоко в недрах здания шумно пробудился вентиляционный агрегат, как случалось каждые четыре часа, когда воздух прогоняли по трубам. Его шипение заглушило хриплые угрозы, которые спустя несколько минут стихли вместе с отключением вентиляции.

Першинга мутило. Кишки? Железы? Он схватил телефон, чтобы набрать 911, но вовремя спохватился. Что, ради всего святого, он скажет диспетчеру? Зато он отлично представил себе, что диспетчер ответит ему: «Прекращайте смотреть на ночь фильмы ужасов, мистер Деннард».

Он ждал, пристально всматриваясь в отверстие, словно оттуда могла выскочить змея. Ничего не происходило. Сначала таинственная девушка, теперь это. Такими темпами скоро начнешь шарахаться от собственной тени. Деменция первой стадии, как у дорогого папочки. Мама и дядя Майк поместили отца в сумасшедший дом, когда тому исполнилось семьдесят, но отец начал впадать в безумие задолго до этого. Его состояние ухудшалось до тех пор, пока он не перестал соображать, что происходит вокруг. Сыновья представлялись ему призраками его фронтовых товарищей, и он с криком пытался выпрыгнуть из окна, когда они приходили его навестить. Слава богу, еще задолго до того матери хватило ума перепрятать его пистолет сорок пятого калибра. Говорили, что бабушка пережила нечто подобное с дедушками. Впереди у Першинга маячила вовсе не радужная перспектива.

«Но ты же еще не впал в деменцию и не допился до чертиков. Ты ясно слышал их голоса. Господи Исусе, кто они такие?»

Першинг прошелся по комнатам, включая свет, посмотрел на часы и решил, что в его состоянии лучшим лекарством будет сбежать куда-нибудь на пару часов. Все равно куда. Надел костюм — привычку всюду ходить в костюме он перенял у дяди-профессора, — для завершения образа добавил фетровую шляпу и вышел. Ему повезло вскочить в последний автобус до центра, оказавшийся горячей духовкой на колесах. Кроме него, двух подростков и водителя, в автобусе не было никого, но за день машина успела пропитаться вонью бесчисленных потных подмышек.

Автобусную станцию заполнила обычная толпа усталых пенсионеров и нищих работяг помоложе. Студенты с забавными прическами, в татуировках и пирсинге составляли меньшинство. Первые спешили домой или на ночную смену, вторые ехали тусить на дачах приятелей или у пляжных костров. Было тут и полдюжины крепких ребят с цепким взглядом, в куртках и мешковатых спортивных костюмах, несмотря на удушающую жару. Олимпию никак не назовешь большим городом[6], но свою «норму» драк и разборок — особенно в северной четверти, в районе пристани и доков, — она выбирала с лихвой. Никто, если не хотел нарваться на неприятности, не осмеливался бродить после захода солнца вокруг старой консервной фабрики.

Однако в тот вечер обошлось. От станции он быстрым шагом миновал несколько полузаброшенных промышленных зданий и складов, свернул направо и некоторое время шел мимо закрытых тату-салонов, спортивных и книжных магазинов, пока не свернул в переулок, где направился к тускло освещенной деревянной вывеске «Мантикора лаунж». Это малоприметное заведение было рассчитано на публику посерьезнее, чем типичные клиенты центровых ночных клубов и спортбаров. Внутри был оазис прохлады, пахло пивом и лимоном.

Как всегда в будний вечер, посетителей здесь было немного: две юные парочки занимали столики рядом со сценой, где по выходным играли рок-группы. За стойкой восседали двое упитанных джентльменов в хороших костюмах. Судя по «ролексам» и по тому, как сияли в мягком барном свете их стрижки волосок к волоску, типичные деляги-лоббисты из тех, что осаждают законодательное собрание штата.

Мел Клейтон и Элджин Бейн замахали ему от столика у окна. Мел работал инженером-консультантом и предпочитал синие, жестко накрахмаленные рубашки. Социальный работник Элджин носил черные водолазки, очки а-ля Бадди Холли[7] и перед женщинами на вечеринках корчил из себя поэта-битника. На такой случай он даже таскал в кармане мятую пачку ароматизированных сигарет. Вне зависимости от количества выпитого «Джонни Уокера» Элджин мог большими кусками цитировать Керуака и Гинзберга. Першинг знал цену нелепому позерству друга, его заемному цинизму — иначе при его работе долго не протянешь. Шестьдесят-семьдесят часов в неделю Элджину приходилось иметь дело с психами, морально и физически униженными женами и детьми. О чем они могли ему поведать? Под маской циника всегда скрывается идеалист — самое подходящее определение для Элджина.

У Элджина был дом в Йелме[8], а Мел жил на втором этаже отеля «Палаш». Вместе с тремя-четырьмя другими приятелями они собирались в «Мантикоре» или «Красной комнате» по меньшей мере раз в месяц. Последнее время, по мере приближения пенсии, когда дети разъехались учиться, все чаще. Сказать по правде, эти двое были ему ближе собственного брата Карла, который жил в Денвере и с которым Першинг не общался по нескольку месяцев.

Каждую осень они втроем, иногда прихватив кого-нибудь из родных, отправлялись в Блэк-Хиллс, где у деда Элджина была охотничья сторожка. Никто из них не охотился, им просто нравилось сидеть на грубо сработанном крыльце, жарить маршмеллоу и попивать горячий ром у костра. Першинг любил эти вылазки на природу — никто из друзей не рвался бродить в глуши, пробуждая его давние страхи. Разве что порой, когда лаяли койоты, ветер тревожно шумел в кронах или ночной лес казался особенно мрачным, Першингу становилось не по себе.

Мел заказал ему «Виски сауэр», неизменно настаивая, что платить должен только он. «Лучше вы, ребята, чем моя бывшая, поэтому пейте, не стесняйтесь!» Першинг в глаза не видел знаменитой Нэнси Клейтон, но именно из-за нее пятнадцать лет назад Мел очутился в отеле «Палаш». Впрочем, судя по любвеобильности Мела, выгнать его у первой жены были все основания. Теперь она жила с новым мужем в Сиэтле, в доме у озера Вашингтон, который достался Мелу потом и кровью. Впрочем, со второй женой, Реджиной, Мелу повезло. У Реджины была собственная пекарня в Тамуотере, и она неизменно снабжала булочками Першинга и его друзей. Добрая и щедрая женщина без лишних слов привечала пеструю толпу приятелей Мела.

Некоторое время они просто болтали, в основном проклиная погоду, затем Элджин спросил:

— Что тебя гложет? К виски почти не притронулся.

Гложет. Першинг сморщился, помолчал, затем возмутился про себя. Чего ради скрытничать? Ему хотелось рассказать о том, что случилось. Иначе зачем он приплелся сюда, поджав хвост?

— Я... я что-то слышал дома. Какие-то люди шептались в вентиляционном отверстии. Я понимаю, звучит дико, но я не на шутку перетрусил. То, о чем они говорили...

Мел и Элджин обменялись взглядами.

— Так о чем они говорили? — спросил Элджин.

И Першинг рассказал им.

Затем он кратко упомянул про девушку, которую видела Ванда.

— Меня беспокоит, что это продолжается уже какое-то время. Пару недель я слышал звуки, но не придавал этому значения. А теперь не знаю, что и думать.

Мел уставился в стакан, Элджин нахмурился и обхватил подбородок ладонью, вероятно бессознательно подражая роденовскому «Мыслителю»:

— Хм, странно. Я бы сказал, мне не по себе. И заставляет предположить...

— ...нет ли у тебя в квартире жучков? — закончил Мел.

— Жучков?

— В тебе говорит многолетний подписчик "Фортеан таймс«[9], — заметил Элджин. — Черт, из вас с Фрименом вышла бы неплохая команда!

Рэнди Фримен был радикалом старой школы. В шестидесятых он курил травку и пламенными речами уложил в койку немало ярых поклонниц Че Гевары. Фримен иногда выпивал с ними в «Красной комнате».

Мел пропустил мимо ушей выпад Элджина:

— Я не шучу. Это просто как дважды два, детка. Готов поспорить, кто-то установил жучки в квартире Перси.

— Бога ради, — надменно отмахнулся Элджин в своей обычной манере. — Кому в целом свете придет такое в голову? Да никому!

— По-моему, жучки — это перебор, — сказал Першинг. — С другой стороны, слышали бы вы, что они говорили. Даже не знаю.

— Да ну тебя. — Элджин отхлебнул виски, не скрывая скептицизма.

— Черт подери, ребята, я же не утверждаю, что жучки установили спецслужбы! Может быть, кто-то из соседей развлекается таким образом. Мало ли на свете чокнутых.

— Замок не взломан, — напомнил Першинг Мелу. — И не вздумай сказать, что это проделки Ванды, иначе придется тебе врезать.

— Нет, это не в ее духе. У кого еще есть ключи?

— Прежде всего, у коменданта, — сказал Элджин. — Если ты решил придерживаться версии Мела, то он первый на подозрении. Впрочем, если окажется, что это был соседский телевизор, ты будешь выглядеть форменным придурком.

— Очень смешно. Вопрос в другом: что мне делать?

— Элджин прав. Не стоит себя накручивать. Похоже, я сгустил краски.

— Наконец-то свет истины воссиял. Я в уборную. — Элджин встал, прошел через бар и исчез за большим горшком с папоротником.

— Не возражаешь, если я переночую у тебя на диване? — спросил Першинг. — Я не создам проблем, обещаю.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся Мел. — Джина не будет против. Только учти, что она встает и начинает ходить по квартире в четыре утра. — Он огляделся, нет ли поблизости Элджина. — А завтра я заскочу к тебе, посмотрим, что там творится. Фримен недавно свел меня с одним малым из Такомы, у него магазинчик с мини-камерами и микрофонами. Позаимствую у него кое-какие приборы, и тогда все выясним.

После того как они пропустили еще по коктейлю, Элджин отвез их в отель «Палаш». Прежде чем уехать, он высунул голову из окна машины и сказал:

— Только без глупостей.

— К кому он обращается? — спросил Мел через плечо.

— К обоим, — ответил Элджин, завел мотор и исчез в темноте.


Реджина уже спала. Мел на цыпочках бродил по темной квартире в поисках одеяла и подушки для Першинга и чертыхался, врезаясь в мебель. Два настольных вентилятора работали на полную мощь, но в комнате было влажно, словно в оранжерее. Покончив с приготовлениями ко сну, Мел достал из холодильника упаковку «Хейнекена» и протянул бутылку Першингу. Они развалились на диване и стали смотреть запись игры "Маринерс"[10], приглушив звук до минимума. На седьмой подаче Мел сдался. Физиономия уныло вытянулась, означая, что на сегодня с него хватит. Мел пожелал Першингу спокойной ночи и неверной походкой поплелся в спальню.

Першинг досмотрел игру только потому, что был не в силах дотянуться до пульта. В конце концов он вырубил телевизор и уснул на диване. Пропитанная потом одежда облепила его, словно вторая кожа. Сердце билось неровно. Кухонный ночник бросал таинственные отблески на стены, выхватывая из темноты куски пейзажей Энсела Адамса[11] и слюдяные глаза зверушек на полке. Несмотря на все свои тревоги, уснул он, стоило только смежить веки.

Раздался чувственный женский стон. Звук мгновенно вытолкнул Першинга из сна. Стон повторился, приглушенный стеной спальни Мела и Джины. Он досадливо воззрился в потолок. Чертова Мела растащило на секс после выпивки. И тут футах в пяти слева от него — куда не проникал свет — раздался шепот. Голос протянул нараспев: "Старичок, старичок...«[12]

Это было все равно что из жары нырнуть в темные воды холодного озера. Он подскочил так резко, что заныли шея и спина. Хорошо хоть голос отдавался эхом, а значит, его источник был не так уж близок. Свистящий фальцетный шепот доносился из темноты на фоне посторонних шумов. Першинг сполз с дивана, и его страх перерос в более подходящее случаю чувство — гнев. На карачках он добрался до вентиляционного отверстия.

— Эй, мразь! — проговорил он, поднеся губы к самой решетке. — Я тебе бейсбольной битой коленки перебью, если не заткнешь свой поганый рот!

Все это было не более чем бахвальством. У себя дома в стенном шкафу Першинг хранил луисвилльскую биту[13] с подписью самого Кена Гриффи-младшего[14]. Но вряд ли он смог бы переломать ею колени кому бы то ни было.

Свист резко прервался, наступило молчание. Першинг вслушивался так напряженно, что у него заныл череп. «Так-то лучше, уроды, — подумал он со злобным удовлетворением, — закрыли варежку». Удовольствие портила гадкая мыслишка, что его мучители (или мучители Мела, это ведь его квартира?) решили на время заткнуться только для того, чтобы спокойно прочесать лестницы и коридоры старого здания.

Наконец он встал, пошел на кухню выпить стакан воды и просидел там за столом, пока в окнах не забрезжил рассвет и заспанная Джина не притащилась варить кофе.


На следующий день к двум пополудни температура достигла сорока градусов. Першинг купил Ванде две дюжины роз, коробку конфет и отослал с посыльным. Покончив с этим, он забрался в темный уголок кофейни с кондиционером и один за другим заказал полдюжины фраппучино, убивая время до встречи с Мелом.

Мел ухмылялся, как школьный хулиган, нагруженный оптоволоконным кабелем, прибором для измерения электромагнитных колебаний и потрепанным чемоданчиком с инструментами. Першинг спросил, доводилось ли ему заниматься этим раньше. Мел ответил, что выучил пару трюков, когда служил во флоте.

— Постарайся ничего не сломать, — попросил его Першинг.

Раз десять он порывался пересказать Мелу события минувшей ночи. Если это происходило в разных квартирах на разных этажах здания, версию о банальном розыгрыше придется отбросить. Першинг не видел способа открыться другу и не утратить его доверия, поэтому хранил молчание, с несчастным видом наблюдая за приготовлениями.

Втащив оборудование в квартиру, Мел расстелил на полу чехол, чтобы не повредить деревянные половицы, и принялся раскладывать инструменты с таким нарочитым усердием, словно собирался делать операцию на открытом сердце. В течение пяти минут он отвинтил старинную медную решетку, посветил в вентиляционное отверстие фонариком и поковырялся там большой отверткой. Затем проверил дыру вольтметром, ничего подозрительного не обнаружил, не поленился обойти с прибором всю квартиру, проверяя остальные вентиляционные люки, лепнину и розетки. Першинг таскался вслед за ним со стаканом газировки, чтобы хоть как-то оправдать свое бездействие.

Наконец Мел выключил прибор, вытер лицо и шею влажной тряпкой, допил лимонад и разочарованно покачал головой:

— Вот зараза, тут везде чисто. Ничего, кроме тараканов.

— Ничего, я их вытравлю. Говоришь, чисто? Выходит, это все причуды здешней акустики. Или у меня воображение разыгралось.

— Похоже на то. Поговори с соседями, вдруг они что-то слышали.

— Ну уж нет. И так на меня косятся после того, как я приставал ко всем с расспросами насчет той девушки. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

— Лишь бы дальше не случилось ничего плохого. — Мел с безутешным видом собирал инструменты.

Зазвонил телефон.

— Детка, я люблю тебя, — раздался в трубке голос Ванды.

— И я тебя, — сказал Першинг. — Надеюсь, тебе понравились цветы.

Мел показал ему большой палец и вышел. Ванда спросила, не хочет ли он заглянуть к ней сегодня, и Першинг с трудом удержался, чтобы не выдать свою радость.

— Раз это свидание, заскочу за бутылкой вина.

— Не вздумай, ты ни черта не смыслишь в вине. Уж лучше я сама, главное, приходи.

— Слава богу, — сказал он, положив трубку.

Помириться с Вандой было большим облегчением, но куда больше его обрадовала возможность переночевать вдали от отеля. «Это все хорошо, трусишка, — сказал он себе. — Но что ты будешь делать на следующую ночь? А потом?»

Двадцать лет он носился с идеей переезда. Всякий раз, когда зимой отключалось отопление, летом ломался кондиционер или лифт надолго выходил из строя, Першинг присоединялся к толпе недовольных жильцов, которые писали грозные письма отсутствующему домовладельцу, угрожали привлечь власти, подать в суд и окончательно съехать. Возможно, момент настал? Впрочем, в глубине души он понимал, что никуда отсюда не денется. Он стал частью гостиницы, которая обступила его, словно живая могила.


Ему снилось, что он проснулся, оделся и вернулся в отель. Во сне он ощущал себя пассажиром внутри собственного тела, заводным устройством. Воздух в помещении застоялся, как будто его много дней не проветривали. Впрочем, что-то было не так: его квартира казалась не настоящей, а кем-то тщательно скопированной, вроде сценической декорации. Некоторые предметы выглядели слишком четкими, прочие сливались с фоном. Сахар в стеклянной сахарнице светился и пульсировал, то ярко вспыхивая, то пригасая. За окнами свинцовые тучи царапали крыши, радиоантенны вибрировали, передавая сигнал, который отзывался в голове. Зубы сводило, словно от скрежета металла о металл, из носа пошла кровь.

Першинг открыл дверь ванной и встал на пороге. Перед ним зияла пещера. Тьма вздымалась, источая влажную вонь, словно пещера была гнойником в сердце какой-то органической массы. Волны пурпурной радиации колебались на расстоянии фута или, возможно, миль, из глубин доносился звонкий скрежет, как при столкновении ледяных глыб.

— Это не пещера, — сказал Бобби Силвер. Он стоял внутри, окруженный тенями, которые заставляли его морщинистое лицо сиять подобно стеклянной сахарнице. — Мы под открытым небом. Сейчас около полуночи по местному времени. Впрочем, в основном мы живем под землей. Нам нравится темнота.

— Где? — прошелестел он сухими губами.

— А то ты не знаешь, — рассмеялся Слай. — Не придуривайся, братишка, мы несколько месяцев внедряли это в твой мозг...

— Невозможно, я никогда не снимаю мою шапочку из фольги.

— ...наша система вращается вокруг коричневой звезды, и там холодно, поэтому мы гнездимся в холмах и курганах, которые образуют зиккураты и пирамиды. Чтобы не замерзнуть, мы плаваем в крови, выжимая ее из слабых, словно сок из апельсина.

Першинг узнал голос из отверстия.

— Ты ненастоящий. Почему ты притворяешься Бобби Силвером?

— Если я сниму это, ты перестанешь меня воспринимать. Снять?

Слай ухмыльнулся, схватил себя за щеку и потянул. С хлюпаньем плоть растянулась, словно ириска. Слай подмигнул, отпустил пальцы, и кожа вернулась на место.

— Самое важное внутри. Узнаешь, когда мы придем за тобой.

— Я не хочу ничего знать, — сказал Першинг. Ему хотелось с криком броситься наутек, но это был сон, и, не в силах сдвинуться с места, он мог только возмущенно бормотать.

— Нет, Перси, хочешь, — промолвила Этель сзади. — Мы тебя любим.

Он резко обернулся, и Этель улыбнулась ему мягкой, нежной улыбкой, которую он помнил так хорошо и которая являлась ему во снах. Затем она положила ладони ему на глаза и толкнула его во тьму.


Он прожил у Ванды неделю, словно преступник, нашедший приют в церкви. К несчастью, это позволило ей вообразить невесть что (хотя он и сам толком не знал, что она должна вообразить), но ему любой ценой требовалась передышка от жаркого, внушающего ужас ада, в который превратилась его квартира. До этого времени он ночевал у Ванды меньше дюжины раз. Впрочем, она никак не прокомментировала его переселение.

Двадцать шестой день рождения Джимми выпал на воскресенье. После утренней службы в лютеранской церкви Ванды, красивого кирпичного здания в пяти минутах от отеля «Палаш», Першинг уединился на тихой автостоянке для персонала и позвонил ему.

Джимми хотел стать архитектором с первого класса. В конце концов он стал строителем, что представлялось Першингу родственной специальностью, впрочем, его мучило подозрение, что Джимми так не думает. Сейчас сын жил в Калифорнии и сезонно перемещался по западному побережью вслед за работой. Першинг поздравил его и сказал, что открытка в пути. Он надеялся, сын не заметит вчерашнего штампа на марке, — он вспомнил о дне рождения только вчера и заскочил на почту перед самым закрытием.

В обычном состоянии он таких вещей не забывал: открытки, телефонные звонки, редкие визиты Лизы-Анны в те времена, когда она училась в Беркли. Ее отчим, Бартон Инглз-третий, был спонсором ее колледжа, и это неизменно злило Першинга, чей доход позволял лишь изредка навещать дочь и присылать ей время от времени небольшой чек. Окончив университет, Лиза-Анна работала в агентстве по временному найму в Сан-Франциско, и ее скромная по тамошним меркам зарплата, к стыду Першинга, превышала его пенсию.

К концу разговора, после поздравлений и непременных расспросов о превосходной калифорнийской погоде и работе, Джимми сказал:

— Пап, мне неприятно начинать этот разговор, но...

— Ну, ну, чего ты хочешь? Только не говори, что денег.

Джимми неуверенно хмыкнул:

— Нет, я бы скорее попросил у Барта. Он тот еще скряга, но ради матери в лепешку расшибется. Нет... даже не знаю, как сказать. Ты, случаем, не начал пить? Или курить траву? Не хочу тебя обидеть, но я должен спросить.

— Ты шутишь?

Последовала долгая, очень долгая пауза.

— Ладно, придется сказать... Пап, ты звонил мне в четверг около двух часов ночи. Ты пытался изменить голос...

— Что-что? — Першинг не верил своим ушам. — Я в жизни не занимался подобной ерундой, Джеймс. — Он задохнулся и покрылся потом, но вовсе не от жары.

— Пап, успокойся, у тебя участилось дыхание. Я не шучу, я решил, что ты перебрал и нажал на первый попавшийся номер из памяти телефона. Это было бы даже смешно, если бы не было так жутко. Можешь не верить, но ты пел в трубку.

— Но это был не я! Я всю неделю прожил у Ванды. Уж она-то заметила бы, если бы я надрался и принялся названивать семье. Сейчас позвоню ей...

— А что, если кто-то удаленно управляет твоим планшетом? Мы живем в двадцать первом веке, пап. Звездочка, шестьдесят девять. Это ведь твой номер?

— Ox, — вздохнул Першинг. Кровь прилила к животу, и ему пришлось заслонить глаза рукой — от сияния мостовой закружилась голова. — А что именно пел тот человек?

— «Старичок-старичок», или как там называется эта детская песенка. Хотя ты — или они — добавил к ней пару крепких словечек. Голос срывался в фальцет. Когда я перезвонил и спросил, что происходит, они рассмеялись. Ужасно неприятный смех. Признаюсь, я не поверил, что ты способен издавать такие звуки.

— Это был не я. Пьяный, трезвый — не важно. Можешь быть уверен, я найду мерзавца. Здесь уже случались такие вещи. Ванда видела весьма подозрительную особу.

— Ясно. Тогда, наверное, лучше вызвать полицию?

— Согласен.

— И, пап, позволь я расскажу о нашем разговоре маме и Лизе до того, как ты позвонишь им. Особенно маме. Она с ума сходит.

— Значит, им тоже звонили.

— Той же ночью. Да уж, повеселились они на славу.

Когда сын сказал, что должен бежать, и повесил трубку, Першинг смог только что-то промямлить в ответ. Внезапно рядом возникла Ванда, тронула его за плечо, и он едва не ударил ее. Оцепенев от изумления, она уставилась на его кулак.

— Господи, детка, ты меня испугала, — промолвил он.

— Я вижу, — ответила она. А когда он приобнял ее, Ванда не ответила на объятие. Оставалось надеяться, что ее скованность — это лишь кратковременное последствие стресса. Першинг снова облажался. При всем желании он не смог бы сильнее навредить их отношениям.

— Мне очень, очень жаль, — произнес он, ничуть не кривя душой. Он не рассказал Ванде о том, что происходило в отеле. Одно дело — поделиться этим с друзьями, совсем другое — рассказать подружке или дорогому тебе человеку. Скрытность Першинг унаследовал от отца, который привык прятать тревоги под маской равнодушия, эта черта отличала всех мужчин в семействе Деннардов.

Она смягчилась и чмокнула его в щеку:

— Ты какой-то дерганый. Что-то случилось?

— Да так. Я видел, как мальчишки из хора обменялись странными знаками, и решил, что малолетки задумали стянуть мой кошелек.

К счастью, это объяснение устроило Ванду, и на пути к ее машине она взяла его за руку.


Гроза надвигалась. Они с Вандой сидели на заднем крыльце ее коттеджа, с которого открывался вид на Блэк-Хиллс. Тучи поглотили горы. От влажного ветра затрепетали барные салфетки под недопитыми бутылками «Короны», а высохшие кленовые листья зашуршали над головой.

— Вот и засухе конец, — сказала Ванда.

— Надо поскорей убрать со стола.

Судя по мощи приближающегося грозового фронта, времени у них было не больше пяти минут. Першинг помог Ванде собрать тарелки и приборы. Пока они сновали между крыльцом и комнатой, ветер окреп. Ветер срывал листья с кленов и закручивал разноцветными вихрями. Он схватил салатник, когда первые капли упали на помост. Молния озарила долину Вадделл-Вэлли, гром раздался спустя восемь секунд. Следующий раскат последовал через пять секунд. Они стояли у окна и любовались зрелищем, пока очередная молния не ослепила их и они сочли за благо отступить вглубь гостиной.

Першинг и Ванда свернулись на диване, лениво следя за новостями на экране, когда свет моргнул. Ветер бушевал вокруг дома, сотрясая стены и рамы, словно грузовой поезд мчался по рельсам прямо под окнами или самолет запускал турбины, готовясь взлететь. Смена погоды означала конец жаре. Оба без слов понимали, что утром Першинг вернется в отель и их отношения снова увязнут в трясине неопределенности. Печаль во взгляде Ванды, ее сдержанность убеждали Першинга, что они не стали ближе, а что-то в их отношениях безвозвратно ушло.

Он думал об этом в самые темные ночные часы, когда Ванда тихо сопела рядом, положив руку ему на грудь. Как облегчилась бы его жизнь, если бы Ванда, как шутили Элджин и Мел, оказалась лунатиком и все события последних дней можно было списать на нее. «Господи, Этель, как мне тебя не хватает».


— Хьюстон, у нас проблемы, — заявил Мел, когда зашел к Першингу на ранний ужин, прихватив с собой кофе и сэндвичи с ветчиной. Мел был взволнован. — Я проверил. Не только у тебя слуховые галлюцинации. Странные вещи творятся вокруг.

Першинг ничего не хотел слушать, особенно после спокойной недели в доме Ванды. А что касается снов...

— Лучше молчи.

Он действительно предпочел бы остаться в неведении.

— Копы приходили пару раз. Оказывается, другие жильцы тоже видели девицу, которая шастала по коридорам и дергала дверные ручки. С ней был странный тип в мантии, как у священника. Бетси Трембли утверждает, что они стучались в ее дверь посреди ночи. Мужчина просил одолжить сахарницу. Бетси наблюдала за ними в глазок. Девица хихикала, а мужчина ухмылялся и прикладывал палец ко рту. Перепугали Бетси до смерти. Она велела им убираться и вызвала полицию.

— Сахарницу, — сказал Першинг. Он посмотрел в окно на тучи. Шел дождь.

— Так сказать, по-соседски. Затем я побеседовал с Фредом Нильсоном. Он струхнул, когда кто-то начал разговаривать по ночам в квартире снизу. Шептаться, как он говорит. Вот только квартира снизу принадлежит Брэду Коксу, а он за границей. Его дети заходят раз в несколько дней полить цветы и покормить гуппи. Думай как хочешь, а вокруг творится что-то неладное. Тебе полегчало?

— Я и раньше не думал, что спятил.

Мел нервно хихикнул:

— Я разговаривал с Джиной, и она утверждает, будто слышала чье-то пение, когда мылась в ванной. Пение доносилось из вентиляционного отверстия. В другой раз кто-то хихикал в кладовке, когда она одевалась. Она с криком запустила в кладовку туфлей. Имей в виду, все происходило при свете дня. Разумеется, в кладовке никого не оказалось.

— Неудивительно.

— Джина решила, ей все это кажется, и не стала говорить мне, чтобы я не подумал, будто у нее поехала крыша. Интересно, сколько людей... пережили нечто подобное и не стали никому рассказывать.

Вместо того чтобы утешить Першинга, эта мысль заставила его сердце сжаться от страха. «Мне почти семьдесят, я жил в глуши среди гризли и волков, месяцами бродил по захолустью с компасом и лопатой. После такого что может меня испугать?» Тоненький голосок отозвался фразой Слая из недавнего ночного кошмара: А то ты не знаешь?

— Надо подумать. Надеюсь, полиция разберется.

— Разберутся, куда денутся. Когда кому-нибудь полоснут ножом по горлу или забьют. А до тех пор будут отмахиваться от нас, как от кучки шизиков, и уходить в ближайшую пончиковую. Иногда по утрам лавка Джины набита копами так, словно у них там выездная конференция.

— Ванда хочет, чтобы я переехал к ней. Ну, мне так кажется.

— Это знак. Поживешь там, пока тут не устаканится.

Они прикончили сэндвичи и пиво, и Мел вернулся к себе, встречать Джину с работы. Першинг запер за ним дверь на задвижку. История о странной парочке тревожила его. Сейчас бы выпить чего-нибудь покрепче.

Свет моргнул и погас. Комната погрузилась в сумрак, только смутно белели окна. Ветер и дождь стихли.

— Батюшки, я думал, он никогда не уйдет.

Терри Уокер смотрел на него с верхнего дверного косяка, выгнув шею, словно заправский акробат, тогда как его тело расплывалось в темноте. Лицо было очень бледным. Терри причмокнул: казалось, ему трудно говорить, как будто рот забит кашей. Першинг не сразу понял почему. Темные кровяные ошметки стекали с губ Терри и шлепались на ковер.

— Привет, Перси.

— Ты жив, — сказал Першинг, поразившись спокойствию собственного голоса. Тем временем мозг кипел, напоминая ему, что он разговаривает с призраком.

— Как видишь.

За прошедшие годы Терри нисколько не изменился: чисто выбритый, рыжие завитки за ушами, бакенбарды по моде семидесятых.

— Это был ты? В вентиляции? Зачем ты пугал мою семью?

— Я проторчал тут целую неделю, не знал, чем себя занять. Не психуй, твоей родне нет до тебя никакого дела. А так, глядишь, появится возможность навестить их всех. Чтобы поняли, какой ты особенный.

Терри сморщил лицо в неприятной ухмылке и спрыгнул на пол, гибкий, как угорь. На нем была порыжевшая черная сутана.

— Вот черт. Похоже, ты прямиком с черной мессы. — Першинг истерически хихикнул.

Что-то в облике старого друга настораживало: количество суставов в пальцах и запястьях Терри явно превышало человеческое, как и количество шейных позвонков. Это не был тот Терри Уокер, которого Першинг знал, и в то же время до некоторой степени это был его старый друг, и от этого чувство нереальности происходящего усиливалось.

— Что ты здесь делаешь? Зачем вернулся? — спросил Першинг и тут же об этом пожалел — в улыбке Терри проступило дьявольское наслаждение.

— Обследую местность.

— Обследуешь местность? — Першинг по-новому оценил все грани значения этого словосочетания, его холодную безнадежность. Геодезическая съемка местности предшествовала разрушению старого порядка и утверждению нового, более живучего, способного к переменам.

— А что мне остается? Каждому приходится искать свою нишу во вселенной.

— На кого ты работаешь?

«Господи, пусть это будет ФБР, Министерство национальной безопасности, кто угодно!»

— Если что, налоги я заплатил и никогда не сотрудничал с американскими джихадистами. — Першинг из последних сил пытался шутить. — Ты же не собираешься доставить меня в Гуантанамо? Честное слово, я ничегошеньки не знаю.

— Миграция в процессе. Диаспора, если хочешь. Все идет, как... знаешь, когда количество достигает определенного предела, цифры уже неважны. Мы разрастаемся, словно плесень. — Во рту Терри чернели острые края, хотя это были не зубы. Язык пульсировал: росянка в луже крови. — Впрочем, не тревожься, землянин. Мы пришли с миром. — Он рассмеялся тоненьким голосом слабоумного ребенка. — Кроме того, мы предпочитаем жить в темных расселинах. Ваше солнце для нас пока слишком яркое. Возможно, позднее, по мере его угасания...

Дверь ванной скрипнула, и на пороге показалась женщина в черном платье.

— Привет, красавчик, я Глория, приятно познакомиться.

Ее плоть сияла как молоко в стакане, как сахар в стеклянной чашке.

— Он старше, чем я думала, — обратилась Глория к Терри.

— Но моложе, чем кажется. — Непроницаемые глаза Терри изучающе скользили по Першингу. — Городская жизнь не пошла тебе впрок, верно, дружище? — Он кивнул Глории. — Я заберу его. Моя очередь.

— Хорошо, милый. — Женщина прислонилась к мойке, не пытаясь скрыть скуку. — Надеюсь, хотя бы вопли будут.

— А когда их не было?

— Терри, прости меня, — сказал Першинг. — Тебя искали по всей округе. За две недели я облазил все окрестные холмы. Двести человек и собаки. Ты бы видел, что творилось. — Тайная рана открылась, и чувство вины и стыда захлестнуло Першинга. — Послушай, друг, я хотел спасти тебя. Я был совершенно раздавлен.

— Думаешь, я призрак? Как провинциально, дружище.

— Я не знаю, что думать. Может быть, я сплю и вижу сон? — Першинг с трудом сдерживал слезы.

— Не сомневайся, тебя ждут удивительные открытия, — сказал Терри. — Твой разум не выдержит, если мы не проявим осторожность. В любом случае я не собираюсь мстить за то, что тогда ты бросил меня в горах.

Женщина ухмыльнулась:

— А он бы не возражал, если бы ты оказался здесь ради мести.

— Будьте вы прокляты, дамочка, я вас знать не знаю, — сказал Першинг. — И вы не похожи на Глорию, кем бы она ни была, хоть девушкой с молочного пакета[15]. Вы носите чужие лица просто для маскировки, верно? Кто же вы такие?

— «Кто же вы такие?» — передразнила его Глория. — Дети Старого Червя[16]. Те, кто лучше вас.

— Кто мы? — переспросил Терри. — Мы раса. Старше и мудрее вас, а наши вкусы куда изысканнее. Мы предпочитаем темноту, но тебе там понравится, обещаю. — Он двинулся к полке, где Першинг хранил памятные вещи: снимки из экспедиций, семейные фотографии в серебряных рамках, всякие диковинки и безделушки, схватил четки Этель и встряхнул их. — Если не ошибаюсь, ты неверующий. Я тебя не виню. Бог Нового Завета слишком расплывчат и неуловим. Боги моей цивилизации осязаемы. Один из них, божество низшего порядка, обитает в этой системе, в пещерах одной из отдаленных от Солнца лун. Духовная жизнь приносит куда больше удовлетворения, если ты встречаешь великих, касаешься их и ощущаешь ответное прикосновение...

Першинг решил оттолкнуть Глорию и выхватить нож из подставки. Идея напасть на женщину с ножом претила ему, но Терри был крупнее, чем он, и когда-то играл в защите футбольной команды колледжа. Он собрался с духом...

— Перси, хочешь, покажу тебе кое-что? — спросила Глория. — Ты должен увидеть то, что видел Терри... когда ты бросил его одного среди нас.

Она опустила голову и закрыла лицо ладонями. Раздался звук, который напомнил Першингу треск яичной скорлупы. Кровь засочилась между ее пальцами, когда с вязким влажным хрустом трущихся друг о друга костей она отняла полусферу от лица. Внутри, в пустоте, что-то извивалось. Пока Першинг сражался с парализовавшим его ужасом, Терри подступил сзади и похлопал его по плечу.

— Она вечно так шутит. Наверное, остального тебе лучше не видеть. — Терри отечески улыбнулся ему и продемонстрировал нечто напоминающее гроздь грибов, только прозрачных и сверкающих, как рождественские гирлянды.

Темно-лиловое пламя опалило Першинга.


В рассказах уфологов о похищениях людей инопланетянами злополучных жертв обычно парализует и засасывает вверх в луче яркого света. Першинга утянули в подвальную дыру, во тьму такую непроницаемую и влажную, что она струилась по его коже. Они использовали инструменты, и, как предупреждала та женщина, он орал, только с закрытым ртом, потому что губы ему заклеили.

Бесконечная лилово-черная влажная ночь властвовала в ущелье инопланетного царства. Извивались гигантские щупальца, обитатели подземного мира бесконечной процессией прибывали по извилистым трубам и тоннелям, хихикая и пуская слюни в предвкушении его агонии. В кромешной тьме море мертвенно-бледных лиц мерцало и переливалось, словно фарфоровые маски на бале уродов. Он не различал тел, только застывшие гримасы.

Мы любим тебя, Перси, прошептало существо в образе Терри перед тем, как вонзить ему иглу в левый глаз.


Его мучители извлекли из мозга воспоминания и заставили Першинга заново пережить прошлое. Особенную радость им доставили события самого ужасного дня в его жизни...

Когда спустя десять минут Терри не вернулся в импровизированный лагерь, Першинг отправился за ним. Дождь лил не переставая, порывы ветра терзали кроны деревьев. Першинг топтался вокруг ручья, пока не заметил шляпу Терри в кустах. Его бросило в дрожь. Темнело в горах рано, и если он останется в одиночестве, а теперь еще и промокший до нитки... Смерть от гипотермии представлялась вполне вероятной.

Краем глаза он уловил движение. Какая-то тень пересекла лужайку и скрылась в кустах. Сердце подпрыгнуло в груди, Першинг позвал Терри и чуть не кинулся вслед за ним, но вовремя спохватился. А что, если это не Терри? Вот и походка вроде бы не его. А что, если кто-то и впрямь преследует их? Да нет, выдумки, такое бывает только в ужастиках. Но здесь, в горах, поведением управляли древние инстинкты. Обезьяна, ящерица внутри него подавали сигнал об опасности, пока он не решился дать отпор. Нащупав камень под ногами, он взвесил его в руке и двинулся вперед.

Отпечатки в грязи вели в узкую ложбину. Скальные выступы и заросли образовали над ней своего рода крышу. Гроздья поганок кучно росли между островками мха и плесени. Вода струилась по стенкам, образуя мелкие лужицы первобытной слизи. В десяти ярдах от куртки Терри свисали с поваленного ствола его штаны и рубашка. Левый ботинок валялся неподалеку. Следы вели к каменной насыпи четырех-пяти футов в высоту. Оранжевая щелочная струйка сочилась по сланцу и граниту. Что-то в этих камнях заставило Першинга вздрогнуть. Древний грот излучал враждебность. Он задрожал от ужаса, как неандерталец с факелом у логова неведомого зверя.

Две фигуры в грязных мантиях возвышались над третьей, почти обнаженной, извалянной в грязи и листьях. Время будто остановилось, затвердело в сентябре тысяча девятьсот семьдесят третьего на целых тридцать пять лет, словно киста в мозгу у Першинга. Незнакомцы схватили Терри за лодыжки, их руки были так бледны, что светились в темноте. Лица прикрывали капюшоны, но в ночных кошмарах Першинга тьма под капюшонами сочилась злобой.

Незнакомцы в мантиях изучающе смотрели на него, один из них поднял длинный, странной формы палец и поманил Першинга к себе. Затем они рассмеялись жутким смехом взрослого, подражающего ребенку, и утащили Терри во тьму. Глаза и рот Терри были открыты, голова билась о скользкие камни, руки безвольно раскинуты — перевернутый Христос, увлекаемый навстречу роковой судьбе. Незнакомцы юркнули в неприметную расщелину и исчезли.


Тот, кто притворялся Терри, освободил его и понес сквозь кромешную тьму, передвигаясь неровными зигзагами, как проколотая надувная игрушка на поверхности воды. На манер историка, врача или гида он излагал Першингу историю и обычаи своей расы. Особенное удовольствие его мучителю доставляла убежденность Першинга, что он пребывает в подземном аду.

Никакого ада. Ты пересек ось времени и пространства с помощью технологий, которые были в ходу, когда твои предки плавали в первобытной слизи. Ты в дебрях космической ночи, милашка.

Першингу казалось, что он преодолевает грандиозные скалы из плоти и костей, а их склоны и расщелины населены бесчисленными тварями с жутко развитым интеллектом. Давным-давно они оставили свои планеты, мертвые и остывшие, и отправились заселять бесконечный космос. Передвигались они в облаке тьмы — живой злокачественной субстанции, которая защищала их от гибельного света чужих звезд, распаляя их жажду крови и плоти. Эта тьма была их кислородом и кровью. Они питались ею и сами служили ей кормом.

Мы пожираем наших детей, продолжал Терри. Бессмертным не нужны потомки. Видишь ли, мы чревоугодники, и мы обожаем наш способ утоления голода. Мы поглощаем потомство любой разумной расы, в которую вселяемся... и нам у вас очень нравится. Давно уже мы не испытывали такого удовольствия.

Першинг также узрел их истинные формы, в целом гуманоидные, но мягкие, влажные и очень гибкие. Человеческие лица, которые они использовали для полевых исследований, представляли собой выращенные органические оболочки, экзоскелеты, которые должны были временно скрыть их присутствие и защитить от вредных воздействий чуждой окружающей среды. В родственной среде они ползали, извивались и прыгали.

Без предупреждения тот, кто притворялся Терри, уронил Першинга с невообразимой высоты в жидкость, которая вытолкнула и удерживала на плотной, похожей на густой сироп поверхности. Першинг задыхался от ужасающей вони гниения и нечистот. Откуда-то сверху его схватили за волосы и повлекли к невидимому берегу.

Затем он долго полз в темноте по туннелю из сырого мяса, бесконечным петлям кишок, которые сжимали его своими кольцами. Он полз и полз, подстегиваемый невидимыми демонами, которые шептали ему в ухо непристойности, гладили своими щупальцами и жалящими усиками, пока он вскрикивал и дергался в околоплодных водах содрогающихся внутренностей. Наконец впереди показался свет, и он устремился к нему, бормоча бессмысленные молитвы любым богам, которые могли их услышать.

— Здесь всегда жарко, как в аду, — сказал уборщик Хопкинс. Он восседал на высокой коробке, а на его грязный комбинезон и испачканное лицо падал красный свет от печи. — Это метафора для тебя. Что до меня, то я поддерживаю адское пламя.

Першинг осознал, что уборщик беседует с ним уже некоторое время. Он валялся в углу, одежда высохла и смердела потом и вонью скотобойни. От него шел острый аммиачный дух. Хопкинс усмехнулся, чиркнул спичкой и зажег сигарету. Вспышка озарила почти приконченную бутылку бурбона рядом с ним. Першинг захрипел и вытянул руку. Хопкинс хмыкнул, спрыгнул с ящика и протянул ему бутылку.

— Допивай, у меня там припрятаны еще три. — Он показал рукой во тьму. — Мистер сто девятнадцатый номер, верно? Да, точно. Побывали в аду? Вижу, вам досталось.

Першинг чуть не захлебнулся пойлом, которое выжигало вонь и мерзость изнутри. Наконец он поймал ртом воздух и выдавил:

— Какой сегодня день?

Хопкинс поднес к решетке печки запястье:

— Четверг, два пятнадцать дня, все в порядке. Пусть не совсем, но кому какое дело?

Вечер четверга? Он пробыл с ними почти семьдесят два часа. Интересно, его исчезновение заметили? Першинг уронил бутылку, она звякнула и откатилась в угол. Он поднялся на ноги и, держась рукой за черную от сажи стену, побрел к лестнице. Позади него Хопкинс затянул "Black Hole Sun«[17].


Вышло так, что остаток дня и большую часть вечера Першинг провел в полицейском участке на Перри-стрит. Дома он нашел приколотую к двери записку от коменданта Фрейма — тот писал, что Першинг должен немедленно связаться с полицией. Автоответчик записал перепуганные голоса Мела и Ванды, которые спрашивали, куда он подевался, и одно сообщение от инспектора Клеко, который вежливо просил его как можно скорее зайти в участок.

Першинг стащил в себя испорченную одежду и уставился на свое мягкое морщинистое тело в зеркале. Никаких отметок не осталось, только воспоминания о невыразимых словами издевательствах, от которых у него начинали трястись руки и перехватывало гортань. Удивительно, что после таких мучений на коже не осталось ни шрамов, ни повреждений, только грязные разводы и пятна. Он долго стоял под обжигающе-горячим душем, после душа надел чистую рубашку и налил стакан. Не выпуская стакана из рук, позвонил в полицию, представился девушке-оператору и сказал, что скоро явится, затем оставил сообщение на автоответчике Ванды.

В участке было безлюдно. Полицейский за пуленепробиваемым стеклом записал его сообщение и велел ему присесть. Першинг рухнул в пластиковое кресло у автоматов с газировкой. В большой комнате слева он заметил несколько незанятых столов и кабинок. Время от времени полицейский в форме проходил мимо, скользя по нему равнодушным взглядом.

Наконец появился детектив Клеко, пожал ему руку и пригласил в свой маленький кабинет. Стены были обклеены заметками и фотографиями преступников в розыске. Грязные разводы пятнали потолок, в кабинете пахло плесенью. Детектив налил апельсиновой колы в пластиковый стаканчик, протянул его Першингу, а жестянку оставил на краю стола. Детектив был крупным мужчиной с густыми усами и сильными руками. На нем была белая рубашка и черные подтяжки, под его весом кресло кренилось и поскрипывало. Он широко улыбнулся и спросил, может ли включить магнитофон, — Першинга никто не задерживает и ни в чем не подозревает, просто такова процедура.

Они обменялись вежливыми замечаниями о долгожданной прохладе, неудачном сезоне «Сиэтл маринерс» и удручающей нехватке кадров в полиции из-за рецессии. Затем плавно перешли к теме проживания Першинга в отеле «Палаш». Как давно он тут поселился? С кем знаком? Завел ли друзей? Знаком ли с Ордбекерами и их детьми? Особенно с малышом Эриком. Эрик исчез, поэтому не могли бы вы, мистер Деннард, объяснить, где пропадали последние три дня?

Першинг не мог. Он сидел напротив детектива, уставившись на магнитофон и потея. Наконец промолвил:

— Я пил. Был в отключке.

— Вот как? — удивился детектив Клеко. — А ваши друзья утверждают, что вы употребляете умеренно.

— Я не говорю, что у меня бывают запои, но порой я позволяю себе лишнего, когда никто не видит. Я начал пить в ночь на понедельник и очнулся только сегодня днем.

— И часто такое с вами случается?

— Нет.

Детектив кивнул и что-то записал в блокнот.

— Вы видели Эрика Ордбекера в понедельник, до того как запили?

— Нет, сэр, я весь день провел дома. Можете спросить Мела Клейтона, он живет в девяносто третьей. Мы ужинали около пяти.

На столе зазвонил телефон. Детектив Клеко выключил магнитофон, снял трубку и сообщил кому-то на том конце провода, что почти закончил.

— Это ваша жена Ванда. Она ждет снаружи. Нам осталась пара минут.

— Она не моя жена...

Детектив снова включил магнитофон:

— Продолжение опроса мистера Першинга Деннарда... Итак, мистер Деннард, вы настаиваете, что не видели Эрика Ордбекера в понедельник, двадцать четвертого сентября. Когда вы в последний раз видели Эрика?

— Я ни на чем не настаиваю. Я не видел малыша в тот день. Когда я видел его в последний раз? Недели две назад. Я беседовал с его отцом. По-моему, вы начали не с того подозреваемого. Разве вы не слышали о странных типах, которые шлялись по зданию? Вам следовало бы допросить их. Этих типов.

— О них не волнуйтесь. И тем не менее вернемся к вам.

И так продолжалось еще битых два часа. Наконец детектив вырубил магнитофон и поблагодарил его за сотрудничество. Больше расспрашивать было не о чем. Ванда ждала его в приемной комнате. Она была без очков, в одном из своих строгих деловых костюмов. Глаза Ванды распухли от слез. Преодолевая раздражение — Першинг еще не придумал, как объяснить ей свое отсутствие, — он обнял ее и вдохнул аромат духов в волосах. В участке потемнело: свет исходил лишь от торговых автоматов и настольной лампы на столе отсутствующего сержанта.

— Мистер Деннард? — Детектив Клеко возник на пороге кабинета, освещенный сзади экраном монитора.

— Слушаю вас, детектив.

«Что еще ему нужно? Этак дело дойдет и до наручников».

— Еще раз спасибо. Не волнуйтесь о нашем разговоре. Мы обо всем позаботимся.

Лицо детектива было в тени, только блестели глаза.

Смысл его слов дошел до Першинга только тогда, когда он забрался в автомобиль Ванды и они поехали в дорогой ресторан на пристани. Ванда заявила, что в нынешнем состоянии им не помешает шикарный ужин из лобстеров с вином. Не ради кутежа — просто восстановить подобие порядка, вернуть жизнь в нормальное русло. Она была потрясена едва ли не больше его самого. И то, что она так и не осмелилась спросить, где он пропадал целых три дня, многое сказало Першингу о ее душевном состоянии.

Мы обо всем позаботимся.


Ванда припарковалась сбоку у темного здания банка и вышла, чтобы снять наличные в банкомате. Першинг следил за ней из машины, подстраховывая на случай появления мелких налетчиков. От мысли об ужине его мутило. Ему было нехорошо. Голова болела, по спине бегали мурашки, глаза слипались от усталости.

— Знаешь, о чем я себя все время спрашиваю? — раздался шепот Терри из вентиляционного отверстия под приборной доской. — Почему ты не сказал копам о тех двоих, что утащили меня в темноту? За все эти годы ты никому не проговорился.

Першинг прижал руку к губам:

— Господи!

— Не юли. Отвечай.

Не сознавая, насколько абсурдно его поведение, Першинг рванул на себя рычажок, закрывая отверстие.

— Потому что их не было, — ответил он, больше для собственного успокоения. — Когда меня нашли, я был полумертв от холода и истощения и нес какую-то ахинею. Ты потерялся. Просто потерялся, и мы тебя не нашли. — Он вытер глаза и шумно вздохнул.

— Считаешь, твое пребывание у нас было мучительным? Нет, это был подарок. Соберись. Мы изъяли твои худшие части, Перси, мальчик мой. По крайней мере, пока. И не хнычь, мужчине твоего возраста стыдно хныкать.

— Ребенок! — с трудом выдавил Першинг. — Что вы с ним сделали, мерзавцы? Хотите, чтобы меня повесили? Разве я недостаточно страдал?

— Я уже говорил: ты ничего не знаешь о страдании. А твой дружочек Эрик, вот он знает.

Ванда обернулась к машине, засовывая купюры в кошелек. От кустов к ней протянулась тень. Терри вырос над Вандой, его мертвенно-бледная рука, словно перчатка кэтчера, зависла у нее над головой, на концах пальцы истончались, словно иглы. Терри зловеще подмигнул Першингу и приложил палец к губам. Из вентиляционного отверстия голос дьявольского чревовещателя произнес:

— Мы будем рядом. Если понадобимся. Не скучай.

Ванда распахнула дверцу, забралась в машину, завела мотор и чмокнула Першинга в щеку. Он никак не отреагировал, все его внимание поглотил прощальный жест Терри, который помахал ему рукой, прежде чем раствориться в кустах.

К еде он не притронулся. Нервы и так были на пределе, а тут еще капризничал ребенок, парочка препиралась с официантом, и от громкого смеха за соседним столиком сводило челюсти. Слабый свет исходил от свечей и канделябров. Когда Ванда отвернулась, он посмотрел под стол и в темноте не увидел собственных ног. Бутылка вина оказалась как нельзя кстати. Ванда изумленно наблюдала, как он осушил несколько бокалов один за другим.

Той ночью сны его были тихи и непроглядны, как сама пустота.


Тем временем наступил октябрь. Элджин пригласил его на выходные в дедову сторожку. Он возьмет с собой нынешнюю подружку, выпускницу местного колледжа по имени Сара, Мел — Джину, а Першинг — Ванду.

— Проведем пару дней вдали от городских огней, — сказал Элджин. — Выпивка, карты, байки у костра. То-то будет клёво.

Першинг с удовольствием отказался бы. Все на свете вызывало у него раздражение. Ему хотелось запереться в квартире и не высовывать носа наружу. С другой стороны, сидеть взаперти тоже было невмоготу. Его пугали тени. Его пугало одиночество. О пропавшем ребенке не было никаких вестей, но изо дня в день он жил в ожидании неизбежного. Только бы случайно не наткнуться на Марка Ордбекера. Першинг молился, чтобы Ордбекеры обратили свои подозрения на истинных злодеев и оставили его в покое.

В конце концов он согласился ради Ванды, которую воодушевила идея проникнуть в святая святых. Приглашение придавало ей уверенность, что теперь она допущена в избранный круг его друзей.

Вечером в пятницу они погрузили еду, теплую одежду и спальные мешки в две машины и двинулись в сторону гор. Дорога длиной в час шла через пастбища Вадделл-Вэлли к горам Блэк-Хиллс. Элджин вез их грязными проселочными дорогами в холмы. Даже спустя столько лет Першинг был поражен тем, как быстро цивилизация уступала место дикости. Так далеко забирались немногие — охотники да редкие туристы. В здешних лесах было разбито несколько лагерей лесозаготовителей, но не в пределах видимости.

Хижина Элджина стояла в конце заросшей тропы на склоне. Внизу расстилалась туманная долина. По ночам на приличном удалении мерцали оранжевые огни Олимпии. Ни телефона, ни телевизора, ни электричества. Воду приходилось добывать при помощи ручной помпы. За хижиной в лесу стоял сарай. Пока остальные распаковывали вещи, Першинг и Мел натаскали дров из сарая и развели у крыльца большой костер и еще один огонь, поменьше, в каменной печи внутри хижины. Других источников света не было.

Ванда и Джина взяли реванш, демонстрируя свои таланты у барбекю. Все запивали хот-доги пивом «Лёвенброй», стараясь избегать мрачных тем, пока Сара, молоденькая подружка Элджина, не заявила, что хижина — «отличное место на случай апокалипсиса», чем вызвала нервные смешки остальных.

Першинг улыбнулся, чтобы скрыть дрожь в спине. Он смотрел в темноту и гадал, какой именно апокалипсис воображает себе эта девочка. Наверняка таяние полярных льдов или опустынивание. Его поколение жило в страхе нападения Советов, ядерной войны или похищения зелеными человечками с Марса.

Ветер вздохнул в вышине, и сноп искр из костра взметнулся вверх. Он вздрогнул. «Господи, теперь я ненавижу лес. Кто мог знать, что этот день настанет?» Звездные поля мерцали на расстоянии в миллионы световых лет. Звезды тоже вызывали у Першинга отвращение. Ванда погладила его по руке и положила голову ему на плечо, слушая, как Элджин в который раз рассказывает о том, как в университете он с товарищами заменил флаг колледжа на флагштоке огромными розовыми подштанниками.

Сегодня старая история не казалась Першингу забавной. Смех звучал заученно, заставляя оценить неестественность всей ситуации, с этим воображаемым господством человека над природой и тьмой. За кругом зыбкого света зияла пропасть. Последние дни он пил больше обычного, догоняясь валиумом, который брал у Ванды. Но ничего не помогало Першингу забыть, через что он прошел и что видел. Сколько ни пытался, он не мог убедить себя, что его худшие воспоминания всего лишь плод ночных кошмаров. Прикосновение Ванды вызывало раздражение, сковывало. Больше всего на свете ему хотелось свернуться клубочком под одеялом и переждать, пока все плохое рассосется само.

Костер догорал, похолодало. Его друзья разбрелись по кроватям. В хижине их было две: одну Элджин взял себе, вторая досталась женатой паре Мелу и Джине, а Першинг и Ванда должны были спать на матрасе у печки. Когда пиво закончилось, Першинг выпростался из объятий Ванды, встал и потянулся.

— Я спать, — сказал он.

Ванда улыбнулась и ответила, что скоро придет. Ей хотелось полюбоваться звездами еще немного.

Першинг разделся до трусов и лег на матрас. Натянув одеяло до подбородка, он пялился на темные потолочные стропила. Кожу, покрытую липким потом, покалывало. Резкой пульсирующей болью отзывались колени и локти. Слезы скопились в уголках глаз. Он вспоминал тот день, когда беседовал с Марком Ордбекером, нескончаемую жару, испуганное выражение на лице малыша Эрика, когда тот прятался за отца. Ушки на макушке. Мальчик прислушивался к голосам, которые шли снизу, не так ли?

Кольцо фиолетового света мигнуло с грубо обтесанной балки прямо над ним. С каждым ударом сердца кольцо пульсировало и мерцало. Затем поверхность кольца дрогнула, словно вода, и изменила форму. Его лицо было влажным, но не от слез, не от пота. Он почувствовал, как делятся на части суставы пальцев, а кожа и мясо слезают с них, словно шкурка перезрелого банана. Что там Терри говорил о поедании юных и о бессмертии?

Ты можешь спросить, как мы размножаемся. Культурная ассимиляция, друг мой. Мы отрезаем то, что делает вас, низшую жизненную форму, слабыми, и наполняем вас любовью. Скоро ты станешь частью семьи и сам все поймешь.

В голове щелкнул выключатель, и Першинг улыбнулся, вспоминая, как крался в спальню Эрика, как выдернул малыша из кровати. Вяло дергались ручки, новые сородичи подбадривали его криками. Он вздрогнул в экстазе, и в дюжине мест кожа начала лопаться и расходиться в стороны. Першинг сбросил одеяло и встал, извиваясь, пьянея от откровения. Его плоть была куколкой, куколка сочилась кровью.

Терри и Глория смотрели на него с порога, обнаженные и расплывающиеся, лица искажали дьявольские ухмылки. В комнате было тихо. Он смотрел на их тела, презрительно удивляясь, что кто-то в здравом уме мог принять их — или его — за людей.

В следующее мгновение он был снаружи, под холодными-холодными звездами.

Ванда куталась в шаль, маленькая и неприметная в свете костра. Наконец она увидела его и подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Милый, ты за мной? — тревожно улыбнулась она. От забот последних дней ее лицо осунулось.

Он смотрел на Ванду из темноты. Безмолвный, потому что рот был полон крови. Затем коснулся своего лица, тронул влажную линию прямо под волосами — щель, застежку из плоти. За его спиной Терри сказал:

— В первый раз будет лучше, если ты снимешь это.

Першинг ухватился за кусок кожи и сдернул с себя последние остатки человеческого.


-----

[1] …Святочные Духи Прошлых Лет… — Отсылка к повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе» (1843), где Святочный Дух Прошлых Лет показывает старому скряге Скруджу картины из его прошлого.

[2] Олимпик — гористый полуостров в штате Вашингтон, к западу от Сиэтла, большей частью занятый национальным парком.

[3] Маниту — духи-покровители в мифологии индейцев-алгонкинов, присущие не только живым существам, но и всем предметам, вплоть до травинки или камня.

[4] «Опасность, Уилл Робинсон, опасность!» — Реплика из телесериала «Затерянные в космосе» (1965–1968), где ее произносит робот, предостерегая юного Уилла, сына командира звездолета. В обиходе эта фраза используется (зачастую шутливо) во всевозможных неприятных ситуациях.

[5] …как мюмзики в мове… — Строка из стихотворения «Бармаглот» Л. Кэрролла; этот классический образчик абсурдной поэзии был написан в 1855 г. и позднее включен в текст повести «Алиса в Зазеркалье» (1871). Здесь в переводе Д. Орловской.

[6] Олимпию никак не назовешь большим городом… — Хотя Олимпия и является официальной столицей штата Вашингтон, по численности населения (ок. 50 тыс.) она на порядок меньше соседнего Сиэтла.

[7] …очки а-ля Бадди Холли… — Большие очки в толстой роговой оправе, какие носил один из легендарных авторов-исполнителей рок-н-ролла Бадди Холли (1936–1959).

[8] Йелм — пригород Сиэтла, к юго-востоку от Олимпии.

[9] «Фортеан таймс» (Fortean Times) — британский ежемесячный журнал, специализирующийся на публикациях о разного рода аномальных явлениях. Назван в честь Чарльза Форта (см. комментарий № 42).

[10] «Маринерс» — бейсбольный клуб из Сиэтла, самая популярная спортивная команда штата Вашингтон.

[11] …пейзажей Энсела Адамса… — Энсел Адамс (1902–1984) — американский фотограф, особенно известный своими черно-белыми пейзажными снимками, многие из которых были растиражированы на плакатах и календарях.

[12] Голос протянул нараспев: «Старичок, старичок…» — «Старичок» («This Old Man») — английская песенка-считалка про странноватого старика, который в каждом куплете на разный манер поигрывает пальцами и дает собаке косточку по пути домой.

[13] …луисвилльскую биту… — Считается, что в городе Луисвилл, штат Кентукки, делают самые лучшие бейсбольные биты («Луисвилл слаггер». Большинство профессиональных бейсболистов предпочитают луисвилльские биты всем прочим.

[14] Кен Гриффи-младший (р. 1969) — один из ведущих игроков бейсбольной команды «Сиэтл Маринерс» в 1989–1999 гг.

[15] …девушкой с молочного пакета. — На пакетах молока традиционно печатаются объявления о пропавших без вести, особенно детях.

[16] Дети Старого Червя — космическая раса, фигурирующая во многих произведениях Лэрда Баррона.

[17] «Black Hole Sun» («Солнце — черная дыра») — сюрреалистический хит американской рок-группы Soundgarden с альбома «Superunknown» (1994).



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг