Лиза Л. Ханнетт, Анджела Слэттер

Семена


— Эй, коротыш, — осклабившись, фыркает Бьярни Херъюльфссон, завидев пассажира, поднимающегося из корабельного трюма. — Эй, коротыш, что это вы там прячете?

Сощурившись, Бьярни склоняется над люком. В полутьме трюма, среди кип домотканого холста, бочонков меда и связок мехов, сгрудились кучкой четверо — тощие, светловолосые, все при оружии. Дух в трюме тяжел, снизу так густо несет мускусом и волглой шерстью, что задохнуться впору, но вот поди ж ты, бледнокожим воинам все нипочем. Невозмутимые, они заслоняют собой что-то наподобие купола футов этак двух в высоту и фут в обхвате. Непонятная штука надежно укрыта со всех сторон цельным куском промасленной кожи — по кромке вышиты серебром руны, увитые лозами. Четверо воинов, скрестив ноги, сидят вокруг, лицом наружу, острые костяные клинки обнажены, покоятся на коленях. Хладнокровны, держатся начеку, наготове... вот только к чему готовятся-то? Это для Бьярни загадка. Бьярни — купец, не работорговец, и потому ни к переправке за море живых грузов, ни к чудным повадкам тех, кто подолгу сиднем сидит под палубой, не привык.

А между тем чужаки который уж день даже не шелохнутся. Поначалу еще поднимались наверх, облегчиться за борт, или ни с того ни с сего уставиться в небо, точно ища там, в облаках, какие-то тайные знамения. Но после того, как корабль Бьярни трижды встретил в пути восход, после того, как прибрежные скалы скрылись вдали, за кормой, пассажиров почти не видать и не слыхать. Если один появляется на глаза, безбородый чужеземец по имени Снорри покидает свой пост наверху, у трапа, и сменяет его под палубой. Все остальное время этот недомерок только и делает, что шастает по узким ступеням вверх-вниз, еду в трюм таскает, питье горячее, хлопочет, трясется над странной четверкой, точно над малыми детьми: не уследишь — чего доброго, простуду подхватят! Росточком он невелик, а все же, лавируя среди людей и груза, башку-то вынужден пригибать, чтоб шишкой невзначай не короноваться, приложившись макушкой о низкий подволок грузового трюма.

Он-то, Снорри, и говорит за всех, когда нужно, он-то и договаривался с Бьярни о плате и прочих условиях фрахта, он-то и заплатил за проезд затребованные Бьярни три марки. Он-то — один — и втаскивал на борт пожитки всех пятерых. Он-то и шепчет, напевает что-то себе под нос, не умолкая уже который день.

Он-то, вот этот-то самый Снорри, сейчас и взирает на Бьярни с неистовым, пламенным мужеством маленького человека, оберегающего большой секрет.

— Отвечай! — во всю силу гремит голос Бьярни. — Ишь ты, умник пронырливый! Говори, что за озорство вы в брюхе моего корабля прячете?

Но Снорри, глазом не моргнув, поджимает губы.

— Рычи, сколько хочешь, Медведь. Когда я нанимал тебя, уговор был: вопросов не задавать. Сдержишь слово — буду очень тебе благодарен.

Бьярни заливается раскатистым смехом, но, провожая взглядом спешащего вниз, по своим делам, коротышку, чувствует, как спина покрывается гусиной кожей: четыре бледных лица разом поворачиваются к нему, четыре пары глаз сверкают серебром в полутьме. «Предостерегают», — думает капитан, проклиная себя за то, что согласился на эту сделку. Нет, денежки этой пятерки направила в кошелек Бьярни вовсе не жадность. Серебро на снаряжение экспедиций доставалось ему нелегко. В какие только дали Бьярни ради него не плавал! Константинополь, Русь, Фризия, Иония... Киль его кнорра отведал соли многих морей, а честность в торговых делах принесла уважение не одного короля.

Нет, на закат его гонит вовсе не жажда наживы, а долгие зимние ночи да плащ стужи, всей тяжестью легший на плечи дня. Зима опустошит дочиста даже амбары самых прижимистых из хозяев, а моря скоро станут слишком суровы, чтоб торговать. Но он, Бьярни, все подсчитал: еще одно, последнее плаванье к берегам Нортумбрии, и его домочадцы в сытости доживут до самого лета.

С этими мыслями Бьярни оглядывает своих матросов, чьи широкие спины да сильные руки куда больше подходят для сенокоса, чем для возни с такелажем, качает головой, поднимает взгляд к небу. Брешей в рядах гребцов — там, где полагалось сидеть Гутруму с Ситриком — старается не замечать.

Вскоре после того, как они покинули гавань, корабль настиг невиданной силы шторм. Попутный ветер вдруг обернулся встречным, море вскипело, словно самому Нифльхейму вздумалось подняться наверх из бездн потустороннего мира. Небеса почернели средь бела дня, и некоторые после клялись, будто видели меж облаков женщин в шлемах и при оружии, верхом на конях с огненными глазами и дымом из ноздрей. Сам Бьярни ничего подобного не углядел, но он — человек не из суеверных, а, стало быть, нередко оказывается слеп к тому, в чем кто другой не усомнится ни на минуту.

Когда воды наконец-то угомонились, на борту недосчитались двух его племянников, сыновей сестры, унесенных разбушевавшимися волнами. «Неспроста этот шторм, ох, неспроста», — зашептались уцелевшие. И вправду: в тот день давний их друг Ньёрд[1] отвернулся от мореходов. Видать, что-то (а может, и кто-то, как думали многие, косясь в сторону трюмного люка) прогневало бога морской стихии...

«Семь ночей, не больше», — уверял хитрец Снорри, заплатив Бьярни втрое больше, чем заплатил бы кто-то еще. Проезд до самого дальнего берега, какого достигнет корабль, и место в трюме, где никто не потревожит их груза... Простой уговор, соблюсти его — легче легкого. Парус "Стиганди«[2] прочен, кормило верно, крепкий ветер для кнорра — родная стихия, так что однажды Бьярни проделал этот же самый путь за пять оборотов луны. Вот только на сей раз капитан не принял в расчет ни человеческого любопытства, ни странных невзгод, обрушившихся на его голову сразу же после выхода из гавани. Прошедшая ночь унесла с собой еще двух матросов, а нынче, с самого утра, шестого утра плавания (и еще не меньше четырех зорь впереди), кнорр заштилел намертво. Болтается теперь на месте без всякого толку, а корабельный плотник спешит починить мачту, не выдержавшую напора северных ветров. Новый шторм застал Бьярни врасплох на заре — налетел с ревом, откуда не ждали, и так же быстро улегся.

— Это ж сама Ран[3] была со своим неводом, — шушукались самые юные. — Восстала из глубины, жирные плечи морскою травой сплошь увешаны, крутит частые сети над головой, кружит их, точно подкову, прибитую к мачте «Стиганди», чудом всех нас на дно не уволокла!

Бьярни неспешно шагает между скамей, пресекая матросскую болтовню одним своим появлением. Умолкшие, но не утихомирившиеся, люди его сидят прямо, топоры держат под рукой, железные мечи воткнуты в доски палубы у самых ног.

— Молотками поработайте, а не языком! — гаркает он, хотя и сам согревает рукоять кинжала в ладони. — Чем скорее починим нашу ласточку, тем скорее уйдем отсюда подальше!

Но даже после того, как за дело берутся все до единого, поставить мачту, закрепить растяжки, отводы и прочую оснастку удается лишь к вечеру. Под скрип блоков парус вновь поднимается вверх, укрывая квадратной тенью всю палубу до кормы.

— Мы у тебя в долгу, — говорит Бьярни, хлопая Эрленда, корабельного плотника, по плечу.

Едва парус поднят, капитан сам встает у кормила, работает широким веслом, разворачивая кнорр к заходящему солнцу. Но сколько бы он ни старался, нос корабля указывает не на оранжевый горизонт — на мир, сплошь затянутый пепельно-серой завесой.

— Спокойно, ребята. Выше головы. Видали мы туман и похуже.

Голос Бьярни неожиданно тонок. Рангоут скрипит, волны плещут о борт, все звуки приглушены. Но вот над головой раздается гулкий, раскатистый рокот. Железные амулеты на шеях моряков негромко звенят ему в такт, стальные клинки хищно лязгают, соскучившись по вражеской крови. Непроглядный туман сгущается, кружит вихрями, огромные ломти небесного свода с плеском падают в океан, темнеют, отращивают плавники. Твари длиною в два человеческих роста играют в волнах, ныряют, всплывают наверх. «Киты», — думает Бьярни, но в тот же миг замечает и лица, и чешую, и клочья истлевших одежд. И белые зубы, длинные, точно клинок ножа. И когтистые пальцы, тянущиеся к доскам обшивки.

«Нет, не киты».

Жуткие твари кружат вокруг судна. Плавный, завораживающий, ритм их хоровода сбивает кнорр с курса: как ни наваливается Бьярни на кормило, все попусту. Сырой воздух, рвущийся наружу из дыхалец, из разинутых пастей, привлекает внимание мореходов к воде, заставляет отвести взгляды от потемневшего неба. Но вот стена грозовых туч расступается, рассеивается... и рушится вниз градом черных, лоснящихся перьев.


Оглохший от хлопанья множества крыльев, Бьярни не слышит ничего. Ни пенья мечей, покидающих ножны. Ни свиста холодной стали, рассекающей плоть, ни мягких, глухих ударов рухнувших на палубу тел. Ни лязга о шлемы клювов, не дотянувшихся до обветренных лиц. Ни хриплых, пронзительных воплей морских тварей, лезущих из воды на палубу «Стиганди», пятная и без того скользкие от крови доски серой слизью. Ни воя, в то время как острые зубы впиваются в щиколотки, в лодыжки, в бедра. Ни грохота намертво задраенного люка под ударами матросских кулаков — там, внизу, Снорри и его подопечным никакая беда не грозит. Однако глаза Бьярни видят все, что происходит. Прикипевшие к кормилу, руки отчаянно ноют, тоскуя по обтянутой кожей рукояти оружия. Ноги ищут опоры: под тяжестью бьющихся кнорр кренится с борта на борт. А вот в ушах слышен один только звук — частое, будто рябь на воде, хлопанье сотен, тысяч пар птичьих крыльев.

Над головами бондов вихрем кружат сороки, вороны, скворцы. Взвившееся в воздух копье на миг пробивает брешь в птичьих рядах, но едва рука мечущего расстается с древком, крылатое воинство снова смыкает строй, ничуть не убавив в числе. Вместе с птицами кружит и серый туман — а может, это корабль бешено, буйно кружится на месте, тогда как весь прочий мир неподвижен. Судно содрогается, стонет, мачта раскачивается, грозя пустить прахом старания Эрленда. Бьярни мутит так, что вскоре он извергает на палубу все содержимое брюха — такого греха с ним сызмальства не случалось. Вспыхнувшие перед глазами звезды подсказывают, что его занесло незнамо куда. Незнакомые созвездия ведут в неведомые земли. Внезапная ночь тут же сменяется днем, все вокруг розовеет, но не успевает Бьярни глазом моргнуть, как солнце шипит и гаснет, скрывшись в волнах. Однако его люди по-прежнему бьются, как ни быстро тупятся кромки мечей. Морские чудища по-прежнему пируют на трупах павших, не брезгуя и теми, кому только суждено пасть. Птичья стая по-прежнему хлопает крыльями, вихрем кружится над кораблем.

Внезапно в воронку вихря, единственное спокойное местечко посреди этой сверхъестественной бури, ныряет, несется вниз откормленный черный ворон. Закаленный невзгодами, всякого повидавший, капитан кнорра замирает, как пораженный громом, глядя на него снизу вверх. Вот ворон величиною с быка, а вот уже и с дреки[4] — пожалуй, расправив крылья, укроет от кормы до носа драккар на двадцать пять весел по борту. Округлая, точно жена Бьярни в тягости, жуткая птица мечется среди меньших своих собратьев, не сводя красных глаз с решетчатой крышки люка.

Чьей рукой пущено копье, пронзившее череп ужасного ворона? Этого Бьярни не разглядел. Ворон кричит, брызжа в волны кровью пополам с потрохами, а Бьярни пригибается к палубе, уклоняясь от множества когтей и клювов... но ни когтей, ни клювов вокруг больше нет. Миг — и с чистого неба снова сияет солнце, и Бьярни, переводя дух, оглядывается по сторонам.

«Не может быть», — думает он, в то время как ворон грузно падает вниз, прямехонько к его ногам.


Небывалая тварь распростерлась на палубе, уснув вечным сном. Крылья бессильно обмякли, клюв окровавлен, правый глаз повис на жилке, вывалившись из глазницы. Бонды один за другим опускают оружие, переводят дух и подбираются ближе, дивятся на сраженное ими чудовище.

Соленые морские ветры свистят, резвятся среди такелажа. Парус вспухает, туго натягивается, уцелевших окатывает фонтан освежающих брызг. Нос корабля с глухим стуком расталкивает тела, покачивающиеся в волнах, но глянуть за борт, проверить, чьи они, человечьи, или же наоборот, никому даже в голову не приходит. Бой кончен, вокруг пока тихо.

— Снорри Семундарссон! — ревет Бьярни.

Высмотрев среди выживших своего кормчего, капитан, наконец, оставляет вахту. Пальцы никак не желают разжаться, по-прежнему стискивают невидимое кормило. Рассудив, что кинжала для предстоящих дел маловато, он подхватывает секиру одного из погибших и направляется к другому борту. В глазах так и пляшут темные точки. Уют его неверия в сверхъестественное погиб так же верно, как и поверженное ими страшилище. Черную тушу Бьярни обходит с опаской, как будто труп в любой миг может обернуться драугом[5] и снова воспрянуть к жизни.

— Снорри Семундарссон! Что ты такое на нас навлек?!

Топор в два-три взмаха крушит крышку люка, и Бьярни пинком отшвыривает в сторону щепки. Из трюма слышен только негромкий шелест волн, и вдруг к нему прибавляется худо сдерживаемый, исполненный скорби плач. Доносится он... от пассажиров? Нет. Нет, из-под серой промасленной кожи!

Склонившись ниже, Бьярни глядит в глаза Снорри. Во взгляде коротышки — испуг, испуг и понимание. Все внимание его товарищей устремлено на купол, в сторону плача, доносящегося из-под чехла. Все четверо что-то бормочут — негромко, словно бы успокаивая раненое животное, но этот говор Бьярни неизвестен. Казалось бы, звучит знакомо, однако слова ускользают, оборачиваются чем-то иным, едва достигнув его ушей.

Сбежав вниз, Бьярни в несколько прыжков одолевает расстояние от трапа до пассажиров и, прежде чем хоть кто-нибудь из четверых успевает понять, что происходит, твердо, решительно подхватывает их драгоценный груз. Шаг Бьярни тверд, злость придает ему сил. Вытащив непонятную штуку на палубу, он срывает с нее серую кожу задолго до того, как Снорри с товарищами успевают взбежать наверх.

Под кожаным полотнищем — птичья клетка. Сработана из полированного, медвяно-желтого оленьего рога, украшена резьбой, каждый прут обвит серебряной проволокой. Внутри — да не на шестке, на полу, застланном сложенным вчетверо куском золотой парчи — нахохлившись, сжавшись в комок, сидит птица.

И не просто птица, а ворон, как две капли воды похожий на того, что лежит мертвым на палубе, только белый — целиком, до единого перышка, белый. Внушительное создание смотрит на капитана, влажно сверкает серебром глаз, и у Бьярни сжимается сердце. Из раскрытого птичьего клюва рвется наружу нечто вроде печального стона пополам с ревом ярости. Движимый одной только богами дарованной жаждой убийства и разрушения, Бьярни без раздумий заносит над головою секиру.

Однако усталые руки подводят его. Лезвие крушит тонкие роговые прутья, обломки летят во все стороны, серебряная проволока, соприкоснувшись с железом, обращается в дым, но ворон остается цел и невредим. Едва Бьярни поднимает оружие для второго удара, птица выпархивает в прорубленную брешь, а, вырвавшись на волю, начинает неудержимо расти, превращается в нечто... в нечто иное.

От изумления Бьярни ахает, пальцы его разжимаются сами собой, секира с грохотом падает и разбивается вдребезги, точно простая ледышка.

Женщина так бледна, что больно смотреть, да вдобавок сияет глянцем вековечного льда. Ее длинные волосы серебристо-белы, а лицо... Поначалу лицо ее тонко, полупрозрачно, словно фарфоровые чаши из тех, что Бьярни нередко привозит с востока, точеные скулы подчеркнуты голубоватыми бликами, вместо бровей — длинные белые перья, зрачки кружатся водоворотами, сияют то белизной снега, то серебром ртути. Но длится все это лишь краткий миг. Еще мгновение, и женщина обретает плоть, черты ее становятся почти человеческими — разница лишь в их невероятной, безупречной красе. Вдобавок они слегка подрагивают, едва уловимо рябят, как будто что-то мешает женщине сохранять принятый облик. Одета она в длинное, оттенков севера платье и свободную блузу, сверкающую, точно сотканная из капель росы. Грудь ее справа и слева, чуть ниже изящных ключиц, украшают овальные броши в виде крохотных ларчиков, соединенные затейливыми цепочками с третьим украшением, угнездившимся во впадинке меж грудей.

Если два первых украшения — лучшее, что Бьярни только видывал в жизни, то третье невзрачно, бесформенно, словно простой булыжник.

Женщина на голову выше Бьярни, выше любого другого на корабле, выше даже четверых своих спутников. Сбросившие человеческие обличья, они стройны, статны, головы гордо подняты, перья на лицах — словно татуировки воинов, серебристые волосы шевелятся, движутся сами собой, взгляды горды... ну, чисто князья в изгнании!

— Мимнир, — беспомощно лепечет Снорри. — Владычица...

Женщина грозно рычит, и коротышка втягивает голову в плечи.

— Ты подвел меня, висла[6].

Снорри путается в словах, на глазах его слезы.

— Но, повелительница, моя королева... ради благополучия плавания я пожертвовал собственной кровью!

Верно, пожертвовал. Рано поутру, на заре, перед тем, как корабль вышел в море, Снорри встал на колени у борта, что-то негромко пропел и с силой провел ладонью по обросшим ракушками доскам, украсив темное, просоленное морем дерево алым мазком. Все, кто это видел, решили, что мысль хороша, что дар богам моря придется кстати. Еще неделю каждый из выходивших в море почитал долгом рассечь мясистую подушечку у основания ладони и подарить Ньёрду малую толику себя самого.

— Но этого оказалось мало, не так ли?

Лицо женщины странно мерцает в такт речи: вот брови-перья есть, а вот исчезли, как не бывало. В последний раз смерив грозным взглядом Снорри, она поворачивается к убитому ворону, идет к нему. Стоит ей только приблизиться, матросы шарахаются прочь.

Бьярни взирает на все это и потирает ноющую правую руку, будто насквозь пронзенную ледяным клинком. Пробует заговорить, но язык и губы не слушаются. Точно сомнамбула, следует Бьярни за женщиной, а когда та останавливается, приседает на корточки, тянется к грузному телу, капитан замирает в паре шагов позади. Длинные пальцы неторопливо скользят по угольно-черным перьям, нежно гладят грудь мертвой птицы, и все это время женщина негромко, жалобно хнычет, бормочет что-то себе под нос. Кажется, Бьярни улавливает имя — возможно, «Хугин», но как тут скажешь наверняка? Холод, сковавший руку, крадется вверх, охватывает шею, лицо, уши; теперь все звуки словно доносятся откуда-то из дальней дали.

Наконец женщина поднимается, прижимает мертвую птицу к груди, пятная кровью синее платье. Шаг, другой, третий — и, подойдя к борту, она без лишних слов бросает тело в море. Туша покачивается на волнах, пока из нее не выходит весь воздух, и, будто не нужное никому сокровище, идет ко дну.

Женщина поворачивается к Бьярни. Глаза ее темней пережженного вина[7].

— Высади нас на берег.

— Так нету ведь рядом земли, — ответствует Бьярни, едва ворочая языком.

— Взгляни.

Царственным жестом она указывает куда-то за его плечо. Капитан оборачивается к ее четверым спутникам и хнычущему прислужнику, поднимает взгляд и видит за бортом, невдалеке, берег, поросший лесом. Над полосой прибоя носятся из стороны в сторону, ныряют к воде, вьют гнезда в расщелинах прибрежных скал крикливые чайки. Убедившись в ее правоте, капитан кивает матросам, и те живо меняют галс. Попутный ветер, поднявшийся словно бы по приказу, гонит кнорр к суше, точно плавучий мусор. «А ведь, может статься, в этих землях полным-полно богатейших из королей», — думает Бьярни, но сейчас ему — в кои-то веки — не до торговли.

— Якорь готовь! — ревет он, оглядывая линию берега в поисках подходящей для остановки, для высадки пассажиров бухты.


Мимнир провожает взглядом выходящий из бухты кнорр, оставивший на берегу только их шестерых да узлы с их пожитками. Оставить им воды и пищи она не потребовала, а Бьярни ни словом о том не обмолвился.

«Скверно с его стороны», — думает Мимнир.

Кнорр, удаляясь, становится меньше и меньше, и когда, по ее рассуждению, в сердцах мореплавателей забрезжил первый проблеск надежды, Мимнир воздевает руки к небу, заводит песнь.

Странно бесшумная, волна ничуть не тревожит окрестных вод, словно не имеет с морем ничего общего. Бегущая сама по себе, она настигает, переворачивает, в щепки разносит суденышко, отправляя Бьярни со всей его командой на дно морское, следом за черным вороном.

Удовлетворенная, Мимнир кивает. Вдали от железного оружия, от этого клятого сковывающего металла силы ее растут на глазах, стремительным током переполняют все тело. Наконец море успокаивается, и от ладьи, ведомой этими, наделенными душой, остаются одни лишь воспоминания. Повернувшись спиною к воде, Мимнир пронзает своих защитников строгим взглядом.

Один из них, Харкон, почтительно кланяется. Голос его холоден и мелодичен:

— Прости нас, Владычица. Угроз со стороны людей мы не ждали.

— В самом деле, не ждали. Слишком уж были поглощены жалостью к самим себе. Слишком уж озабочены тем, что сожжено и навеки утрачено. Между тем все вы сами решили сопутствовать мне, а раз так, глядите вперед. Глядите вперед, не то — да помогут мне боги — не увидите более ничего.

— Слушаемся, владычица, — откликается Эйдр.

На сей раз кланяются все — даже Снорри, хотя его поклон лишен грации, присущей дивным созданиям, а все движения комически неуклюжи.

— А твой брат, владычица? — хмуря брови, спрашивает Вальдир. — Как он нас отыскал?

— Может быть, Один ему... — предполагает Пер, но умолкает на полуслове, оборванный Мимнир.

— Один мертв.

Оглядевшись, она устремляется к тропке, ведущей наверх, а на ходу, под скрежет прибрежной гальки, негромко бормочет:

— А вот я помирать не намерена. Я не сложу рук, не смирюсь с участью, которой не выбирала.

Да, должно быть, брат-близнец, бросив пост, отправился за ней и сумел ее выследить. А если так, то и другие могут... Впрочем, нет. Их связь с братом может — вернее сказать, мог — чувствовать только один из богов, а теперь этот одноглазый ублюдок мертвее мертвого. Нет, братец пустился за ней потому, что подвержен припадкам бешенства. Разъяренный, он без оглядки ринулся в бой и пал жертвой собственной ярости и безрассудства просто затем, чтоб его смерть навеки стала для сестры тяжким ярмом, навеки камнем повисла на ее шее.

Достигнув вершины утеса, путники видят перед собой обширное ровное плато. Вдали, на горизонте темнеет щетина огромного густого леса, неподалеку, среди бескрайних лугов, в их сторону мчатся к морю, с грохотом рушатся вниз со скалы воды могучей реки. Лозы вдоль берегов унизаны тяжкими, пухлыми гроздьями темно-пурпурного дикого винограда.

Оглядевшись по сторонам, Мимнир кивает.

— Ну что ж, на время сойдет. Выбирать не из чего.

И тут на плато, шумно пыхтя, наконец-то взбирается всеми забытый Снорри. Мимнир с улыбкой устремляет зловещий, загадочный взгляд на него, манит Снорри к себе. Воодушевленный сим жестом, он повинуется.

Мимнир кладет руку ему на плечо. Просияв от счастья, Снорри расправляет плечи и словно бы даже прибавляет в росте. Свободной рукой Мимнир отстегивает от накидки левую брошь в виде ларчика и отпирает хитроумную защелку, удерживающую крышку. Выпущенный, ларчик на миг повисает в воздухе и неторопливо опускается донцем на землю, в гущу зеленой травы. Мимнир, сжав руку, чувствует, как тонки, как хрупки косточки Снорри.

— Ты оставался мне верен, висла. Прими же за то благодарность.

— Владычица...

Подняв голову, Снорри смотрит ей прямо в глаза и не замечает, что ноготь ее указательного пальца прибавил в длине, побелел, сделался тверже кремня, острее ненависти. Не замечает... и почти не чувствует, как ноготь рассекает его горло. Струя крови переполняет крохотный ларчик у их ног.

Мимнир не позволяет телу упасть, пока кровь не вытечет до последней капли, а затем, чуть помедлив, склоняется вперед и что-то шепчет ларчику, хранящему в себе королевство. Ларчик встряхивается, точно пробудившийся от дремы котенок, скачет вверх-вниз, поднатуживается...

Едва из его глубин выскакивает первый предмет — фонтан, все остальное идет как по маслу. Вскоре вокруг появляются уютные дома, колодцы, еще фонтаны, и городские площади, и деревья, гнущиеся под тяжестью невиданных в этих землях плодов, и табуны лошадей, и стада коз, и длинношерстые быки, и хлева, и амбары, и кузница, и скамьи, и булыжные мостовые, и палисадники, и, напоследок, сверкающий в лучах солнца дворец. Земля под ногами дрожит, рокочет, исторгая из недр огромные скалы. Горный хребет возносит все выстроенное кверху, так высоко, что крыши домов того и гляди пронзят небесную синеву. Каменные лозы, стремительно вырастающие из земли, оплетают здания, намертво связывая их с гребнями гор. Вдобавок дома пускают в землю гранитные корни, а башни со шпилями подпирают мраморные контрфорсы, в мгновение ока выросшие прямо из крутых склонов. Мимнир, скрестив руки, оглядывает свое творение, свистит, и горный хребет вместе с венчающим его городом отделяется от континента, отодвигается в море на целую лигу. Не успевает клубящаяся в воздухе пыль осесть, как берега пролива соединяет алебастрово-белый мост. Преломленные хрустальными шарами, украшающими перила, солнечные лучи озаряют его всеми цветами радуги.

— Не то чтоб Биврёст, но сойдет, — заключает Мимнир, подбирая ларчик.

Напрочь выбившийся из сил, крохотный ящичек с трудом переводит дух.

— Еще одно. Последнее, — ободряет его Мимнир.

Ларчик тяжко вздыхает. Мимнир переворачивает его кверху дном, и на ее безупречно гладкую, без единой морщинки ладонь сыплются семена — серебряные, золотые, числом около сотни, величиною не больше маковых зернышек. Легонько подув на них, Мимнир широким взмахом руки разбрасывает семена пред собой.

Пав наземь, семена превращаются в горожан. Миг — и Мимнир обступает толпа парней и девиц, эльфов и фей. Каждый сияет холодной, неземной красотой, каждый кланяется Мимнир в пояс.

Мимнир вновь удовлетворенно кивает.

— Дом, — с царственной, властной улыбкой говорит она. — Пока что наш дом здесь, а там посмотрим.


-----

[1] В скандинавской мифологии – божество ветра и морской стихии, покровитель мореплаванья и морского промысла.

[2] От старонорвежск. «stigandr» – бродяга, скиталец.

[3] В германо-скандинавской мифологии – морская великанша, повелительница шторма. Своим волшебным неводом ловит и увлекает на дно корабли, чтобы поживиться добычей, в первую очередь – золотом, до которого всегда жадна.

[4] Дракон (старонорвежск.).

[5] В скандинавской мифологии – оживший мертвец, умерший насильственной смертью и вернувшийся в мир живых по своей воле или призванный чарами колдуна.

[6] Горностай, ласка (старонорвежск.).

[7] Пережженное или перегнанное вино (от нидерл. «brandewijn») – первоначальное название бренди.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг