Максим Кабир

Племя


Этот парень словно вырос из-под земли, хотя слово «вырос» звучало иронично, учитывая его габариты. Шкет едва доставал макушкой до паха Беляка. Столкнулись два столь контрастных человека — почти двухметровый и едва ли метровый — в подслеповатом фонарном свете, в переулке, подванивающем кошачьей мочой, под бельевыми веревками и шуршащими на ветру простынями. От неожиданности Беляк поперхнулся, выпучил глаза. Реакция была грубоватой, и парнишка зырнул неодобрительно: мол, что, дылда, впервые видишь карлика?

Беляк опомнился, отступил, давая коротышке пройти.

— Простите, — обрел он дар речи. — Я ищу одно заведение. «Small tribe».

— Налево, — не оглядываясь, буркнул коротыш.

Без подсказок виртуальных собеседников Беляк никогда бы не отыскал это место, спрятанное в лабиринтах промзоны. Законспирировать пивную — странноватая идея для бизнеса, тем более такого... узконаправленного.

За углом располагалось компактное здание, ровесник облупленных фасадов, меж которыми его втиснули. Возможно, раньше здесь был склад или овощная база. Или что угодно — территория большого человека, отвоеванная гномами.

«Small tribe». Бар, музей.

Неоновая вывеска моргнула кокетливо. Беляк облизал губы. Вот оно. Анонимы из сети не соврали.

Дверь была рассчитана на лилипутов. Чтобы не расшибить макушку о притолоку, Беляк не то что пригнулся, а практически присел. Но за порогом удалось распрямиться. Он очарованно осмотрелся. Бармен, протирающий посуду за дубовой стойкой, — вылитый Тирион Ланнистер. И посетители как на подбор: трехсотграммовые бокалы казались кубками викингов в их лапках. Ботиночки и туфельки не болтались над полом лишь потому, что мебель тут была специальная, словно купленная в «Детском мире». Сестра Беляка усаживала за такие столики плюшевых медведей и поила вымышленным чаем.

Стены украшали фотографии актеров. Беляк не особо разбирался в кино, однако узнал и чернокожего Верна Тройера из комедии «Остин Пауэрс», и Уорвика Дэвиса из серии ужастиков «Лепрекон», и покойного Михая Месароша, надевавшего костюм пришельца Альфа. Актеров на фотографиях объединял недостаток гормона соматотропина. Одним словом, аномально низкий рост.

Беляк читал о гипофизарной, тиреоидной, церебральной и генетически обусловленной карликовости. Читал запоем: от средневековых научных трудов до отчетов нацистских генетиков, от Толкина до книг по мезоамериканскому фольклору. Ему частенько снился повторяющийся в деталях кошмар, навеянный мерзким фильмом «Уродцы»: во сне он полз, утопая в жирной грязи, а за спиной похрюкивали карлики. Догоняли и... В этот момент он всегда пробуждался.

Музыкальный автомат исполнял кантри. Беляк задался вопросом, есть ли в фонотеке «Гномы-каннибалы» «Агаты Кристи» или «Гномики» Павла Кашина. Он достаточно долго проторчал у входа, чтобы обратить на себя внимание. «Ланнистер» оторвался от посуды, и Папа Смурф, ужинающий со Смурфеттой, покосился через плечо.

У Беляка вспотели подмышки. Рубашка приклеилась к позвоночнику. Но силой воли он замаскировал истинные эмоции и продефилировал к свободному столу. Сел под фотографией Зельды Рубинштейн. Колени задрались до самой груди. Гулливеру в Лилипутии приходилось сложнее.

Беляк поерзал, но, когда появилась она, мысли о дискомфорте как ветром сдуло. О, она была чудесной — и в смелых мечтах он не рисовал такую. Вьющиеся светлые локоны, голубые глаза с поволокой, пышная грудь... Ее руки были короткими, а голова непропорционально большой, как у всех людей с нарушением формирования скелета. Взрослая голова и взрослые сиськи на детском теле.

Беляк постарался усмирить пульс. Глубоко вздохнул.

— Добрый вечер. — Девушка положила на стол меню, приготовила карандаш и блокнот. — Сделаете заказ сейчас или мне подойти позже?

— Пиво, пожалуйста, — сипло сказал Беляк. — Темное пиво.

Она улыбнулась — словно морской бриз обдал клиента — и отчалила. Беляк наблюдал, как хрустит арахисом дама в красном — женская версия Майкла Дж. Андерсона из «Твин Пикса». Гномиха заметила, нахмурилась. Он потупился, вспомнив вдруг, как сестра застала его за мастурбацией и наябедничала родителям. И спустя четверть века Беляк вздрогнул.

— Ваше пиво. — От официантки пахло корицей. — Что-то еще?

— Эм... нет. Эм... До скольких вы работаете?

Девушка шевельнула тонкой бровью.

— До скольких работает бар? — уточнил Беляк.

— До десяти.

— А музей? Он открыт?

— Я спрошу хозяина.

«Я ей не понравился, — понял Беляк, залпом осушив половину бокала. — Нам не нравятся те, кто на нас не похож».

Потомки нибелунгов уминали ужин, звякали вилками. Беляк вспомнил, как первый раз увидел калика — бородатого «ребенка». Мама сказала, что это злой колдун, и он утащит Беляка, и превратит в такого же дварфа.

— Вы интересовались музеем?

Где Беляк мог видеть подошедшего господина? В «Dungeons & Dragons»? На полотнах Веласкеса? В порнофильме про Белоснежку? Он осклабился внутренне, но вслух вежливо сказал:

— Я много о нем слышал. Что это единственный в мире музей лилипутов.

Он прекрасно знал, чем карлики отличаются от лилипутов, но решил поддеть Маленького Мука.

— Музей карликовости, — важно поправил владелец «Small tribe». — И да, он уникальный в своем роде.

— Люди типа меня могут туда попасть?

— Сегодня — да. — Карлик поклонился. — Сенеб — к вашим услугам.

Беляк представился чужим именем. Вряд ли и экзотическое имя хозяина было настоящим.

— Я проведу вас.

«До встречи», — телепатически сказал Беляк блондинке, обслуживающей клиентов. Скользнул взором по ее фигуре и двинулся за Мальчиком-с-Пальчик. По темному коридору, мимо туалетов и кладовок, к пурпурному занавесу, драпирующему дверь.

Щелкнул выключатель, лампы озарили продолговатое помещение. Заиграла бравурная музыка, одновременно зажглись несколько телеэкранов. Демонстрировали нарезки из каких-то допотопных фильмов. Черно-белая пленка рябила. Силачи в трико жонглировали крошечными человечками, карлы в одеянии фей парили под куполом цирка. Юркий недомерок комичными приемами каратэ укладывал на лопатки здоровяков-бандитов.

Стены музея украшали написанные маслом портреты придворных шутов и фотографии, на которых великаны позировали с малышами из книги рекордов Гиннеса. Пигмеи в боевой раскраске взирали на гостя враждебно.

Беляк прогулялся к каменной статуе. Бородатый крепыш подбоченился и выставил на всеобщее обозрение внушительное хозяйство. Тонкие губы изогнулись в недоброй ухмылке, изо рта свисал длинный язык.

— Это Бес, — сказал Сенеб. — В древнеегипетской мифологии — собирательное название карликовых божеств. Он защищает наше племя от жестокости чужаков.

«Когда ты дышишь большинству людей в пуп, — подумал Беляк, — защита не помешает».

— А это? Тоже что-то египетское? — Беляк приблизил лицо к стеклянному кубу. На бархатной подушке лежала самая обыкновенная кукла Барби, только грязная. Блондинистые волосы слиплись, а платье покрывала засохшая коричневая корка.

В детстве Беляк любил казнить кукол. Отбирал у младшей сестры и наслаждался, отпиливая лезвием конечности, вколачивая гвозди в резиновые личики или вздергивая на виселице.

— О, с этой вещью связана занятная история. Но вам вряд ли будет интересно.

— Напротив. Я весь внимание.

Сенеб помедлил, сканируя гостя пристальным взглядом. Потом улыбнулся, кивнул.

— Хорошо. Эта история про девочку. Про девочку по имени Женя.


* * *


Жене нравилось проводить лето в деревне. Бабушкины пироги таяли во рту, ягод — хоть объешься, и рыба буквально в ведро запрыгивает, лишь удочку достань. С дедом всегда весело. Его послушать, так духи живут на каждом пятачке. И в доме, и по полям и полянкам, свинарникам и курятникам. Это попробуй всех запомнить! Дед помнил и заметки про них в газету писал, он же краевед. Про полуночниц и полудниц, банников и тех, кто дворами командует, и про огородных, и межевых.

— А туалетные бывают? — спрашивала она, косясь на постройку с шиферной крышей. Кусты малины подпирали ее с боков.

— Чего нет, того нет, — смеялся дедушка.

Если Жене и не хватало чего-то, то только унитаза. Не привыкла она к уличному туалету. Раньше за него бегала. Но сейчас стыдно, взрослая ведь.

Женя обожала сказки и сама их рассказывала старикам. Взяла с собой любимую книжку братьев Гримм. В ней тоже было полно жути, после которой спать сладко и боязно и надо стеганым одеялом по пуговку носика укрываться. Особенно в той сказке, где девушка сгоряча пообещала злому карлику первенца. Насилу выкрутилась: угадала сложное имя карлика, а он имени своего страшился, как дедушкины чудовища слова «чур».

Однажды перед сном Женя предложила тьме обменять куклу Барби на золотую пряжу, очень ей хотелось бабушке сюрприз сделать. А тьма вздыхала в подполье и скрипела половицами.

...С книгой под мышкой отворила Женя деревянные дверцы и пристально исследовала туалет. Приспичило ей как-то ночью по-маленькому, юркнула она, сонная, в будку, а стены прямо вздымаются от мотыльков и многоногой гадости. Выскочила, вереща, разбудила родню.

«Я уж решил, ты кикимору увидела», — охал дед.

Днем стены в голубой штукатурке были чисты, и Женя вошла, накинув крючок на ушко. Солнечный свет проникал внутрь через щель над дверным полотном.

Под потолком болталась голая лампочка, в углах развесили сети нестрашные пауки. У стульчака стояли два ведра — одно для использованной бумаги, другое с золой. Женя подумала о пахнущем порошками школьном туалете, о тесных платных кабинках в городском парке, о родной уборной, ее жужжащей вытяжке и гулком бачке. Храбро двинулась к возвышенности со скважиной и, морщась, заняла трон. Книжку положила на колени. На обложке принцесса спускала с башни косу, а возлюбленный взбирался по ней.

В сортире было душно и слегка воняло. Женя нащупала освежитель воздуха, разбрызгала вокруг себя хвойный аромат. Зашуршала бумажным рулоном.

Снаружи лаяла Жучка, бабушка ворковала с курами.

Завершив, Женя встала и заглянула в дыру. Дедушка говорил, что скоро позвонит ассенизаторам. «Пора бы», — размышляла она, озирая выгребную яму, утрамбованные глиной склоны и колышущуюся бурую жижу. Папиросный окурок белел на поверхности. Год назад Женя опасалась, что из какашек вынырнет здоровенная крыса, грызнет за попу. Крысы, утверждал одноклассник, могли шастать в квартиры по канализационным трубам.

Женя нагнулась за ведром —— удобрить золой, как велела бабушка. В полумраке ямы сверкнули монетками глаза. Круглые и серебристые.

«Да нет же, — вздрогнула девочка. — Это и есть высыпавшаяся из кармана мелочь».

Глаза притаившегося существа моргнули, а Женя попятилась.

...Она отказалась от компота и приметила себе укромное местечко возле забора. Но ласковое августовское солнышко испепелило страх, подбросило дюжину объяснений. Ведомая любопытством, а не нуждой, она скользнула в кирпичную будку. Медленно подошла к сколоченному из вагонки помосту.

Представила, как ее волосы, пусть они и короче, чем у сказочной принцессы, попадают в дыру и житель норы начинает по ним карабкаться.

Женя прикусила язык.

Глаза по-прежнему были внизу, два тусклых огонька. Она различила смутный силуэт, по плечи погруженный в зловонное болото.

— Ты кто? — спросила Женя осторожно.

Под глазами распахнулась широкая пасть. Ее, вопреки темноте, девочка разглядела отлично. Воронкообразный зев и острые иглы, спиральные витки зубов, торчащих из десен, уходящих глубоко в глотку костяным частоколом.

— Первенец, — промолвило существо.

Поужинав, Женя устроилась на веранде. Расчесывала Барби, изредка посматривая на туалет. Бабушка суетилась у плиты, дед присел рядом, запыхтел папиросой.

— Деда, — произнесла Женя, — а ты встречал духов?

— Кикимору встречал, — ответил он без запинки. Внучка ждала, и он продолжил, довольный: — Я мальчишкой был. В соседней избе беда приключилась, детишки хворают, скотина дохнет. Они моего дедушку пригласили помочь. Он же священником был, протоиереем. Он горницу освящать стал, молитвы читать. А нечисть как застонет у него в голове: «Прекрати, прокляну!» Он громче читает. И нам, пацанам, говорит: «Ищите, что спрятано». Коряга, говорит, быть должна или узелок. Мы за печью давай рыться, в погребе, на чердаке. Нечисть угрожает: «Стой, поп, а не то детей твоих съем».

— Борис, — бабушка укоризненно нахмурилась, — что за страсти на ночь?

— Наша Женька смелая! — отмахнулся дедушка, и бледная Женя закивала.

— А что потом?

— Нашли мы кое-что. Куколку нашли соломенную, она в матке лежала.

— Борис, ты что мелешь?! — шикнула бабушка.

— Эх, ты! Матка — это матица, потолочная балка поперек избы. Вот в ней и хоронилась кукла-кикимора. И пакостничала. Дед ее сжег, а прах во дворе закопал.

— Там? — показала Женя на кирпичную постройку.

— Чего не знаю, того не знаю.

К одиннадцати Барби была готова. Девочка оценила старания: кукла наряжена в лучшее платье, в пластиковых ушах переливаются серебряные сережки. Их Жене мама подарила на Новый год, и сестренке такие же. Хотя сестренка совсем кроха и мочки у нее еще не проколоты.

— Не бойся, — шепнула Женя кукле.

Под подошвами хрустел гравий. Скулила жалобно Жучка. Каркнули дверные петли.

— Я принесла тебе первенца, — сказала Женя дыре. В выгребной яме заскреблось, вспыхнули глаза. Ближе, чем Женя предполагала.

— Только отстань от нас, — попросила она. Барби полетела в темноту, плюхнулась на вязкую подушку.

Женя повернулась к выходу. На дверь упала ветвистая тень. Шевельнулись кривые пальцы. Лапа, выросшая из стульчака.

Женя вышла на улицу. Что-то подсказывало ей: бежать нельзя. Она шагала к дому, а по стене сарая ползла изломанная и угловатая тень. Во тьме чавкала сотней зубов голодная пасть.

— Чур, — прошептала девочка, — Чур, пожалуйста.

Тень руки потянулась по растрескавшейся побелке к шее Жени.

Ее осенило. Нужно назвать кикимору по имени. Она столько раз читала эту сказку и заучила слово...

Женя разлепила пересохшие губы:

— Румпель...

Грязная рука заткнула ей рот, дернула и поволокла к туалету.


* * *


— Хотите сказать... — Беляк посмотрел брезгливо на грязное платье Барби. — Это — та самая кукла?

— Может — да, а может — нет. — В глазах Сенеба резвились хитрые чертики. На картине за его спиной красотка-дюймовочка расчесывала гребнем роскошную бороду и скалился кривоногий египетский божок.

Беляк прошелся мимо витрины. В странном музее хранились вещи, на первый взгляд не имеющие никакой ценности. Заостренные пластиковые уши из сувенирной лавки, автомобильный номерной знак, смятый и ржавый, томик сказочника Гауфа, надколотый садовый гном.

— И у каждого предмета есть своя история?

— У каждого, — подтвердил Сенеб.

На экране гримасничали его собратья с приделанными рожками и намалеванными усами. В углах помещения скапливались тени.

— Валяй. — Беляк ткнул пальцем в кусочек картона с отпечатанным профилем клоуна. Билет на аттракцион. В юности он обожал луна-парки, и сейчас ощутил, как наяву, аромат карамели и запашок лошадиного навоза; в ушах зашумела детвора; перед глазами возникла девчонка, которую он заманил в темноту за каруселями.

— Что ж, — сказал смиренно Сенеб. — Это история о материнстве.


* * *


— Какая отвратительная мазня, — скривилась тетя Ира. Лена медленно кивнула. Непрекращающийся людской поток тек мимо скамейки, на которой сидели женщины. Замечание тети Иры было адресовано морщинистому карлику, не то троллю, не то гному — Лена слабо разбиралась в мифологических персонажах. Художник, нарисовавший это желтое бугристое существо, достиг цели. В отличие от ведьмы справа и дракона слева, карлик действительно вызывал эмоции. Омерзение, как и сказала тетя Ира.

Лена, словно загипнотизированная, смотрела на картинку. Изредка прохожие заслоняли морду, рот, полный острых зубов, и красные глазища. Выныривая из-за спин, карлик, казалось, улыбался еще шире, еще свирепее горели его бельма.

— Не зевай.

Лена опомнилась, перевела взор на мороженое в своей руке. Лакомство растаяло и капало из рожка, пачкая запястье.

— Да что со мной сегодня, — нахмурилась Лена. Утром она забыла взять полотенце на пляж, позже едва не потеряла в кафе ключи от номера.

Она вынула салфетки. Ветер приносил запах моря, жареной кукурузы. Всюду были люди, они шли по увитой гирляндами аллее, и лампочки вспыхивали разноцветными огоньками. От касс вились хвосты очередей. Над луна-парком мерцало звездами южное небо. Вертелось чертово колесо, взмывал к полной луне начиненный смехом и визгом молот — самый экстремальный аттракцион луна-парка. Лена ни за какие коврижки не села бы в такой, а вот ее семилетняя дочурка заявила, что в следующем году обязательно на нем прокатится.

Кстати, где она?

Лена вновь поглядела сквозь толпу. Отдыхающие щипали сладкую вату, фотографировались, целовались. Карлик беззвучно хихикал с металлической вывески над двумя расположенными друг напротив друга воротами и отрезком рельсов. Надпись рядом указывала: «Пещера ужасов».

Злата при виде пещеры запищала от восторга:

— Ну мамочка! Это же весело!

И внучка тети Иры, троюродная сестра Златы, стала умолять отпустить их в таинственную комнату.

— Сдурели? — отмахнулась Лена. — Это для взрослых.

— Там написано «от шести лет»!

Злата уткнулась в мамин живот, как делала всегда, когда что-то выпрашивала.

— Мумуля, — бурчала она, придавив губы к платью.

— Пусть идут, — сказала тетя Ира.

Это было десять минут назад, а вагончик, обшитый черными листами, вагончик-гроб с радостно хихикающими кузинами все никак не выкатывался из ворот. Странно, снаружи кажется, что аттракцион совсем крошечный.

— Где же они? — занервничала Лена.

— Прибегут сейчас.

В молоте верещали подростки. Сгоревшее на солнце плечо припекало. Надо же, обгореть в предпоследний день отпуска.

Лена поерзала на скамейке.

Под желтой мордой вагончик боднул дверь и наконец выехал из темного туннеля. От души отлегло.

«Нельзя так трястись над ней, — отругала себя Лена. — Нельзя контролировать каждый шаг».

Девочки вылезали из гроба. Пухленькая Кира шла первой, закрывая собой Злату. Она не улыбалась, но и не плакала, просто брела с задумчивым видом.

— Вон наши красавицы.

Теперь Лена могла рассмотреть дочь. Личико Златы, необычно серьезное, вновь вызвало необъяснимую тревогу. Эта морщинка между бровей делала Злату похожей на отца.

— Было страшно? — поинтересовалась тетя Ира.

— Не очень, — сказала Кира. И, словно рубильник переключили, заулыбалась: — Пони!

Она посеменила в толпу, а Лена жестом поманила дочь.

— Солнышко!

Растерянная, жующая нижнюю губу, девочка приблизилась. За ее головой, как нимб, желтела морда карлика. Лена, сама не осознавая, взяла Злату за руку и отодвинула левее.

— Да ты мокрая, — удивилась она. На худеньких плечиках дочери выступил пот. Лоб блестел испариной.

Злата молчала, пока мама вытирала ее салфетками. Молчала и косилась на пещеру.

— Чем вас там пугали?

— Ничем таким.

Тон заставил вглядеться в глаза Златы. Уличное освещение сделало радужку дочери темнее.

— Все хорошо? Ты с Кирой не поцапалась?

— Нет, мамочка. Пойдем домой.

Дом — деревянная хижинка на берегу моря. Волны бьют о пирс, и надоедливый комар жужжит под потолком, ловко улепетывая от сандалии. Кира ревела за стеной, демонстрировала норов. Она была милой, но Лена благодарила небеса за покладистый характер Златы.

— Кирка вредничает, — сказала Лена, хотя дочь не спрашивала. Девочка лежала на кровати, руки по швам, взгляд нацелен в люстру. Лена массировала шею, втирала ночной крем. Прищурилась на дочку.

— Так что там все-таки было?

— Где?

— В комнате страха. В пещере.

— Ну, — Злата подняла руку и растопырила пальцы, — разное.

Тень детской руки превратилась в зайца. Задвигала ушами. Папа научил Злату показывать зверушек, и Лена ненавидела, когда дочь балуется с тенями.

За стеной верещала Кира, слышались увещевания тети Иры.

— Мам, а если я не хочу с кем-то играть, я могу ему так и сказать?

Лена повернулась к дочери. Злата смотрела на свои шевелящиеся пальцы. Тень менялась на пластике.

— Ты не хочешь играться с Кирой?

— Нет, — тихо проговорила Злата. — С маленьким дядей.

Опешившая, Лена присела возле дочери. Убрала белую прядь со лба.

«Да почему ее радужка такая темная?», — со смесью тревоги и раздражения подумала она.

— Что за маленький дядя, солнышко?

— Он был в пещере. Он сказал, что будет с нами играть.

— Разреши. — Лена подтянула светильник, который захватила с собой в поездку, любимый светильник дочери. Внутри пластмассовой панды тлела желтая лампочка. Лена пристально изучала глаза Златы. — Тебе напугал этот дядя, да?

— Чуть-чуть, — призналась девочка серьезно.

Женщина обругала себя за то, что отпустила дочь в пещеру.

— Это просто актер. — сказала она. — Его задача — пугать, вы же заплатили за это. Вот он и дурачится. А так он добрый. К тому же мы уезжаем завтра.

Тень на периферии зрения распахнула рот.

— Прекрати. — Лена мягко расцепила сжатые пальчики Златы. — Засыпай, солнышко.

Девочка уснула через полчаса, и Лена долго разглядывала ее. Насупленные бровки, подвижные глазные яблоки под веками. Ручка Златы сновала по постели и скрючивала пальцы.

«Как же ты на него похожа...»

С сигаретой в зубах Лена выскочила на террасу. Дул сильный ветер, гасил пламя зажигалки. Из своего номера вышла уставшая тетя Ира.

— Фух. Угомонилась.

— А что за концерт? — спросила Лена.

— Требует вести ее в пещеру. Мол, там у нее друг.

«Маленький дядя», — подумала Лена, и по коже обежали мурашки.

— Не хочу уезжать, — сказала тетя Ира. — Работа, быт... Поселиться бы навсегда здесь.

...Комар жужжал над ухом. Простыня была влажной и колючей. В непроницаемой темноте номера Лена услышала шлепанье пяток по линолеуму. Дочурка встала к кровати и брела к ней. Лена намеревалась подняться, узнать, почему Злата проснулась, но силы покинули, губы слиплись, она просто лежала, таращась во тьму, а Злата села на край кровати — пружины скрипнули, продавились под весом невидимого тела.

Лена смотрела в ничто и слушала. Злата — если это Злата — опустилась возле нее. Пружины поскрипели и угомонились. Комната погрузилась в тишину. Кто-то лежал в десяти сантиметрах от Лены, лежал к ней лицом, и буравил взглядом.

А на кровати в противоположном конце номера Злата выпрямилась и бесшумно водила руками в воздухе.

Лена всматривалась до рези в глазах. И существо, лежащее рядом, прошептало:

— Ты больше не мать.

...

— А отсюда выпрыгивает скелет, — сказал Валерьич, завершая экскурсию.

Гена, новый сотрудник луна-парка, обвел взором туннель, искусственную паутину, чертей и отрубленные головы из папье-маше. В детстве он ужасно боялся таких аттракционов, а сейчас недоумевал: чем может напугать эта невинная хибара?

— Справлюсь, — заверил он.

Что-то прошло в темноте за поддельными могилами. Мигнули лампы в зарешеченных плафонах. Деформированная тень проволочилась по занавесу.

— И еще одно, — вспомнил Валерьич, толкая створки ворот. Они вышли из пещеры, и отовсюду хлынул шум. Музыка, голоса, визг катающихся на молоте смельчаков. Толпа огибала карусели, дети смеялись, чертово колесо вращалось. «Три месяца около моря», — подумал сезонный работник Гена.

— Видишь ту дамочку?

— Ту оборванку? — уточнил Гена.

— Угу. Это наша головная боль. В прошлом году тут пропали без вести две девочки. Женщина — мамаша одной из пропавших.

— Тут? В пещере?

— Нет, — хохотнул Валерьич. — В городке. — Он поскоблил щетину, улыбка потухла. — Бедняжка свихнулась. Решила, это наша пещера похитила ее дочь. С тех пор живет у нас под боком. Зимой ее пускали в сарай, а сейчас она ночует прямо на пляже. И каждый день сидит там и глаз не сводит. Раньше я впускал ее в пещеру, но она ломает декорации. Я запретил ей приближаться, и ты гони в шею. Усек?

— Усек, — сказал Гена.

— Ну и ладушки. Вон твои первые клиенты — беги.

Гена пошел к детям. Усадил их по очереди в вагончик-гроб. Сидящая на лавочке женщина оторвала взгляд от нарисованного гнома и смотрела на Гену в упор. Ему стало не по себе.

— Несчастная, — буркнул Гена. Нажал на кнопку. Вагончик с хихикающими детьми тронулся, и тьма пожрала смех.


* * *


— Славно, — похвалил Беляк. Покосился на часы. С тех пор как он перешагнул порог музея, прошел час. Еще немного, и бар закроется, официантка отправится домой, в маленькую квартирку, в маленькую кроватку с маленькими подушечками. Беляк отвернулся, чтобы Сенеб не заметил холмика на его джинсах.

Лампы тускло мерцали над головами, озаряли причудливую выставку. За стенами что-то перестукивало, словно ноккеры, гномы-шахтеры из валлийского фольклора, орудовали кирками в забое. Музыка прервалась, пока карлик рассказывал о своих мистических собратьях, экраны транслировали белый шум. Хозяин бара крутил в пальцах длинный костяной предмет, вроде флейты или дудки.

«Чертов Мини-Мы», — подумал Беляк.

Нужно скоротать полчаса и собираться...

Беляк сделал полный круг по залу и остановился возле груды досок, в которых опознал обломки бочонка. Дерево сгнило до трухи.

— А в этом, — он взглянул через плечо, — хоббиты варили пиво?

Сенеб стоял под египетской статуей, в сумраке. Померещилось: он показывает язык, пародируя карликового бога. Но экскурсовод заговорил; язык оказался тенью крючковатого носа.

— Я бы назвал это «гнездом». Что-то спало внутри веками и однажды проснулось.

Беляк сунул руку в карман, погладил перламутровую рукоять бритвы. Надо отвлечься, чтобы не кончить сразу.

— Просвети меня, мастер Йода.

— Что ж, — сказал Сенеб.


* * *


Проснувшись, Зенон знал: выжил лишь он один. Остальные двенадцать его братьев погибли в бочках. Но он уже и не помнил их имен. Береста памяти хранила обрывки.

Великая беда пришла, чтобы разрушить капища истинных богов, чтобы крестить его землю именем распятого. Другие преклонили колени перед могучим князем, но не Зенон. Со своими братьями поселился он в лесу, где камни были обожжены дыханием Кощного Бога, где горячие внутренности свисали с плеч исполинского идола, где змеевыми путями бродили проклятые на века. И страх, страх он помнил особенно четко. Жирный, сочащийся страх крестьян, за чьими женами и детьми наведывались из чащи братья.

Зенон велел им пить кровь человеческую, ибо кровь есть жизнь, а стремились они жить вечно. И капала кровь на плоский валун, и Зенон зачерпывал соленый нектар из трепещущих сосудов.

Крестопоклонники охотились за ним, сам воевода во главе дружины шел по его дымящимся следам. И тогда Зенон приказал верным волхвам под нисходящую луну закатать в бочки его и его братьев, залить отваром сонных трав и, помолившись, бросить на дно реки, дабы спали они сто лет, покуда не канет в океан мир распятого, покуда не вытравит черное солнце его кресты.

Бочка всплыла, когда строили гидроэлектростанцию, но угодила в болотце на отмели. Грибники принимали ее облепленную илом верхушку за гнилую корягу.

Однажды уединившиеся у заводи студенты математического факультета испытали такой безотчетный страх, что бежали сломя голову, забыв гитару в полыни. Кроме полыни, могильницы и чертополоха, на том месте ничего не росло.

Миновало еще сорок лет, прежде чем запечатанная заклинаниями бочка лопнула и из болотца на берег выползло создание, когда-то бывшее человеком и носившее имя Зенон.

Будь у его повторного рождения свидетели, они бы описали мерзкую лягушку размером с пятилетнего ребенка. Но в прохладный сентябрьский вечер пляж пустовал. Зенон некоторое время лежал, зарывшись мордой в траву, учась сызнова дышать легкими, потом поднялся.

Окружающий пейзаж ошеломил его. На горизонте высились одинаковые серые плиты, огромные, до облаков. Словно Перун обтесал скалы, придав им правильную форму, выдолбил дыры внутри и зажег мертвый свет.

Колоссы вдали обрадовали Зенона. Сгинул распятый. Озаренные неживым пламенем скалы не могли быть храмами еврейского бога. Только святилищами темных божеств!

«Долго же я спал», — подумал Зенон и опустил взор на свои кисти. Века, проведенные в бочке, изменили плоть. Под прозрачной кожей подрагивала студенистая масса, белели тонкие кости. Он ощупал выпирающие ребра, ввалившийся живот. Разглядел узлы своих кишок.

На четвереньках приблизился к реке.

Водная гладь отразила голый, насаженный на морщинистую шею череп, желтые глаза рептилии.

Тонкие губы растянулись в кровожадной ухмылке.

«Страх, — прошептал Зенон, — я страх людской».

Его тревожило собственное размякшее тело, но зубы во рту были по-прежнему крепки и остры. В прошлой жизни он наточил их камнем, дабы вселять в христиан ужас.

Зенон обнаружил, что передвигаться на четырех конечностях ему удобнее, и потому, горбясь, пошел к свету.

— Там чертик, — сказала девочка, прилипая к стеклу, чтобы лучше рассмотреть Зенона, но автомобиль уже проскочил пляж, и покрытый слизью скелет исчез за деревьями.

— Да-да, конечно, — автоматически покивал отец, не поворачиваясь.

Зенон нырнул в осоку. Молниеносная реакция спасла от железного чуда-юда. И вновь черная его душа возликовала: колдовство этого мира не имело ничего общего с христианством.

Решив, что князь умер, а дети его отринули византийскую ересь, Зенон пересек дорогу.

Кустами продрался к деревне.

Дома отличались от тех, к которым он привык, но не так сильно, как он ожидал. Были здесь и заборы, и сараи, и загоны для скота.

У палисадника он встретил первого туземца: подросток рвал рябину, и Зенон зорко следил за ним из полутьмы желтыми зрачками. Желудок громко урчал, но он не отважился напасть на отрока. Вряд ли он справится с ним сейчас.

Зенон подумал о том, чтобы самому нарвать ягод, но организм запротестовал. Он жаждал иной пищи. Горячей. Предсмертно хрипящей. Он и раньше был склонен к особым яствам, а теперь подавно.

Сглотнув слюну, Зенон побежал вдоль канавы.

Из припаркованного у гаража автомобиля неслась музыка.

Чудо-юдо пело человеческим голосом:

«Владимирский централ — ветер северный,

Этапом из Твери — зла немерено,

Лежит на сердце тяжкий груз...»

Про ветер и зло Зенону понравилось. Возможно, в песне перечислялись старые боги, о которых он не слышал. Скребущий по ушам ритм и тембр железной твари убедили его: околели князевы единобожники...

Знакомый клекот привлек внимание. Зенон перепрыгнул ограду и очутился у входа в курятник.

Полчаса спустя, выковыривая перья из клыков, он вернулся к проселочной дорожке. Голод поутих, но не перестал нашептывать о сладости настоящего мяса. Было еще кое-что: вялая плоть на предплечьях затвердела, прозрачность сменилась молочной дымкой. Кривые ногти больше не сгибались в разные стороны, а упруго вонзались в землю. И кости окрепли — он это чувствовал.

Девушка в розовом спортивном костюме просеменила мимо закутка, где он хоронился.

Сколько вкусного жира...

Зенон облизался.

«Рано...» — одернул он себя.

На втором этаже симпатичного коттеджа отворились ставни, и мальчик лет десяти произнес имя...

Зенон зашипел и прикрыл ладонями уши.

Он помнил это имя: одно из прозвищ еврейского бога.

Пять ночей подряд ему пересказывал истории лживой книги плененный грек. Братья Зенона разрубили грека на части чеканами и ели сырым, хохоча. Требуха ученого мужа была на вкус такой же, как и требуха росичей.

Ненависть вскипала в желтых глазах. Зенону хотелось отведать жаркое из бога, чье имя повторял мальчишка.

Живот урчал, будто не переваривались в нем пять куриц.

— Съем тебя, змееныш! Съем!

Озираясь, Зенон перебрался через дорогу и юркнул между штакетинами.

В дверях дома была проделана дыра, чуть выше уровня пола. Он легко протиснулся в нее и оказался посреди темного коридора.

Слух улавливал голоса.

— Компания «Microsoft» презентовала свой смартфон... Китай проводит исследования для будущей марсианской программы...

Зенон забился под антикварный стул, замер. Нужно подождать, пока мужчины уснут...

— Программисты разработали уникальную технологию 4D-печати... Телепортация воплотится в реальность до конца этого века... Мир на пороге десятилетия холодных зим...

«Хорошо», — подумал Зенон.

Голоса прервались — резко, на полуслове. Задребезжала отвратительная трель, чей источник находился прямо над темечком Зенона.

— Бегу. — Молодая женщина подошла к антикварному стулу, заказанному на «Амазоне» по хорошей цене. Стул служил подставкой для телефона. Она сняла трубку.

— Почему не на мобильный звонишь? Деньги закончились? Это расшифровывается как «пропил», дружочек мой. Я не повышаю тон. Занималась на беговой дорожке. Да, прекрасно. А у тебя? Впрочем, мне плевать. Я не намерена выслушивать твое нытье. Я нормально разговариваю. Илюша? Илюша в порядке. Нет, не скучает. Мужчина в доме? Ты, что ли?

Женщина наклонилась, чтобы оценить педикюр. В нос ударил запах болота и парного молока. Женщина поморщилась.

— Ты мне мешаешь. Ага. Правильно говорить «позвонишь», милый мой. Аривидерчи.

Она повесила трубку, присела на корточки. Посмотрела под стул. Паркет был мокрым, словно на нем...

«Извивались сплетенные хвостами черви», — подумала женщина.

И удивилась. Мысль была для нее нетипичной, точно кто-то внушил ей гадкий образ. При чем тут черви?

«Это все от холестерина», — вздохнула она. По потолку над ее головой пролезло влажное существо.

— Мам, кто звонил?

— Ошиблись номером.

— Неправда!

Женщина скрестила на груди руки. Отчеканила:

— Молодой человек! Вам давно пора спать! Марш в свою комнату! И никаких комиксов на ночь!

Зенон провожал женщину холодным взглядом.

«Спите, — усмехнулся он, — Спите все...»

Мужчины покинули просторный зал, но в плоском камне безмолвно кривлялись призраки.

«Ведьма умеет приучать духов, — догадался Зенон, — лишать их голоса и держать прикованными к стене».

Хитрое колдовство его воодушевило. Если ворожеи, не таясь, живут в роскошных хоромах, значит, Византии больше нет.

Но на всякий случай он обогнул светлицу так, чтобы тень призрачного камня не поранила нежную плоть.

Ни икон в кутах, ни крестов...

Зенон потер руки.

Он спрятался за полатями и просидел час, изнывая от растущего голода. В доме было тихо. Мертвенный огонь потух, и духи покинули черную плиту. Зенон на четвереньках пополз по лестнице. Когти стучали о паркет в такт бормочущему чреву.

Мягкий свет лился из неплотно прикрытых дверей. Детского запаха Зенон не учуял, но все равно заглянул в комнату. Обнаженная женщина стояла у зеркала, расчесывая длинные волосы. Настольная лампа озаряла ее упругие ягодицы и смуглые стройные ноги.

Совершенство женского тела поразило Зенона, а ведь он имел многих девиц. Разве что Марена, богиня мертвых, явившаяся к нему во сне после употребления специального снадобья, могла сравниться красотой с хозяйкой хором.

Зенон смял в пятерне вялый хвостик под своим животом. Когда он съест мальчика, окрепнут не только кости. Он вернется к ворожее, обязательно вернется.

Чем ближе подбирался Зенон к комнате в конце коридора, тем громче ныл его желудок. Аромат вкусного нежного мяса щекотал ноздри, и он позабыл про женщину. Голод затуманивал мозг.

Зенон толкнул дверь детской и вполз внутрь.

Мальчик бодрствовал. Укрывшись с головой одеялом, он читал комикс про человека-паука и подсвечивал себе фонариком. Услышав скрип, он отбросил одеяло. Успел заметить промелькнувшую фигуру, тощую паучью ногу, исчезающую в гардеробе.

— Мамочка! — заверещал мальчик.

Зенон едва сдерживал злобное шипение. Уткнувшись в сладко пахнущие одежки, он выжидал. Если женщина сунется к нему, он распорет ей глотку когтями, съест ребенка, а потом познает тело женщины, пока оно не остыло. В прошлом ему доставляло удовольствие возлежать с мертвыми селянками.

— Что происходит? — гневно поинтересовалась мама, вбегая в комнату.

— Голлум! Голлум в шкафу!

— Ах, Голлум!

Женщина швырнула комикс на пол, за ним — фонарик.

— Мама целый день горбатится на работе. Получает копейки. Не высыпается. А ты не даешь маме спокойно отдохнуть! Хотя бы час заняться собой! Нет, ты придумываешь голлумов, гремлинов, чертовых гномов, тебе плевать, что мама валится с ног!

— Но он был здесь, ма! Гоблин был здесь!

— Единственный гоблин — твой отец, променявший нас на пойло и дружков. И вот как мы поступим. Я сейчас пойду к себе, заткну в уши наушники, включу музыку для релаксации и буду представлять, что в моей гребаной жизни все хо-ро-шо! И если ты, милый мой, пикнешь, я отправлю тебя к папаше вместе с твоей зверюгой!

Хлопнула дверь. Воцарилась гробовая тишина.

Голод поторапливал Зенона, но он совладал с собой. Страх сделает кровь пьянящей, как мед. Пусть раб боится дольше, пусть он вымокнет в страхе.

— Ты здесь? — робко спросил мальчик.

«О да, — подумал Зенон, кутаясь в детские вещи, — я здесь, сокровище».

— Ты не причинишь мне вреда?

«Причиню, — мысленно ответил Зенон, полосуя когтями футболку, — причиню, золотко».

Мальчик заплакал, одинокий, беззащитный.

Зенон отодвинул створки шкафа и опустил ладони на пушистый коврик. Прогнул костистый хребет. Потянул воздух ноздрями: готов ужин, готов!

Медленно он вполз в прямоугольник лунного света и пригвоздил мальчика желтыми зрачками.

Жертва кричала. Жертва звала своего еврейского бога. Ненавистное имя било по ушам.

«Кричи! Зови! Никто не придет!»

Предвкушая пиршество, Зенон истекал слюной. Еще минута, и молитва запенится кровью на устах мальчишки... Еще шаг...

Дверь спальни распахнулась.

Голодные зрачки метнулись туда, откуда прозвучал глухой рык. Из коридорной темноты вылетел монстр, порождение ада. Одним прыжком это рычащее нечто пересекло комнату. Медвежий капкан челюстей сомкнулся на плече Зенона и оторвал его руку. Обезумевший от ужаса Зенон смотрел на обрубок. Рана сочилась прозрачной слизью.

Нет! Не так! Не для того он столько времени спал в бочке, на дне реки!

Монстр схватил Зенона, как тряпичную куклу и принялся терзать и проглатывать кисель его плоти. Ломать хрупкие кости.

Тщетно взывал Зенон к древним богам.

Последнее, что он увидел, была зловонная пасть чудовища. Хрустнул череп, погасли глаза. Монстр слизал остатки и повернул морду к дрожащему мальчику.

Следующий день был выходным, и женщина проснулась в превосходном настроении, что случалось с ней редко. Во сне она совершала покупки и всячески сорила деньгами. Отличный сон!

Женщина включила ноутбук, проверила электронную почту и сайт знакомств. Насвистывая мелодию из чикагского мюзикла, она вышла в коридор и едва не поскользнулась. Вымытый накануне паркет был заблеван. Лужицы мерзкой жижи вели прямиком к виновнику безобразия.

— Молодой человек! — завизжала женщина.

— Мам? — Лицо ее сына осунулось, веки опухли, но она не обратила на это никакого внимания. Тыча пальцем в лужу, она сказала:

— Кажется, кто-то вчера переел! Кажется, кто-то решил, что у нас дома свинарник!

Огромный мохнатый сенбернар стыдливо потупился.

— Мам, он вчера спас мне жизнь.

— Избавь меня от этого бреда, дорогой мой. И впредь смотри, что ест твоя псина. Иначе он переедет к папаше. А сейчас — тряпку в зубы и мыть полы. Пора тебе научится ответственности.

Мама крутнулась на пятках и пошла прочь.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил мальчик.

Пес вильнул хвостом.

— Надеюсь, что хорошо. — Мальчик сбежал по лестнице, остановился внизу и позвал:

— За мной, Саваоф!

Сенбернар охотно повиновался.


* * *


— Наконец-то хэппи-энд, — сказал Беляк.

— Смотря для кого. — Сенеб задумчиво поигрывал костяной трубкой. Беляк взглянул на часы. Пора. Бар вот-вот закроется, блондиночка пойдет по извилистым улочкам, в тумане... Мало ли какая опасность поджидает ее за углом в этом небезопасном квартале? Маленькие люди столь уязвимы...

— Спасибо, — сказал Беляк. — Отличные байки.

— Как? Уже уходите? Я полагал, как человек, интересующийся темой...

— Имею честь. — Беляк повернулся к занавешенному дверному проему.

— Но вы не слышали всего, — искренне удивился Сенеб. — Про голодного цверга, пикси, про Красного карлика Детройта... про серийного убийцу, калечащего беззащитных маленьких женщин...

Беляк замер. Пигмеи и цирковые артисты следили за ним со стен.

— О, это славная история. — В голосе Сенеба появились насмешливые воркующие нотки. — Член маньяка был таким крошечным, что он стыдился женщин обычного роста. Он путешествовал по миру и искал особых жертв. Он забрал три жизни в трех разных странах, остановил три маленьких сердца, а полиция даже не связала убийства воедино. Однако кое-кто искал маньяка...

Желудок Беляка буркнул. На лбу выступила испарина. Он медленно оглянулся. Сенеб продолжал как ни в чем не бывало:

— Маленькие люди искали его. У маньяка была личина в виртуальном мире, он выдавал себя за карлика и втирался в доверие к другим карликам. На форумах, в закрытых сообществах. Но его вычислили, о да. — Сенеб широко улыбнулся, обнажая крепкие зубы. — Сладкоежку соблазнили кондитерской, которая оказалась ловушкой. Мы так долго ждали, господин Беляк.

— Я не знаю, о чем ты, Гимли, но эта история мне не нравится. — Беляк одарил карлика ледяной ухмылкой и сделал шаг вперед.

В ответ Сенеб поднес к губам трубку и дунул. Шип, пробив одежду, впился точно в левый сосок Беляка. Мужчина вскрикнул от боли. Вырвав острое жало, он кинулся к Сенебу, на ходу доставая бритву. Карлик увернулся, вмиг очутился в противоположной части музея. Духовое ружье плюнуло короткой стрелой. Беляк ойкнул, зашатался. Его повело в сторону, к египетской статуе. Бес нахохлился в позе бойца сумо. Он взирал на Беляка сверху, и Беляк казался себе таким маленьким, таким беспомощным...

— Это... ошибка...

— Несомненно, — сказал Сенеб.

Последнее, что увидел Беляк, — косые глаза Беса, язык в каменной пасти.


* * *


Человека обнаружили портовые грузчики: он был втиснут между железными контейнерами. Поначалу грузчики приняли его за чучело или морского криптида, о котором им рассказывали старики. Опомнившись, они вызвали медиков и полицию.

Находка шокировала врачей. Человек был жив, но страшно изувечен. Плоть потемнела от гангрены, он пах как кусок сгнившего мяса; он и являлся куском. Ноги человека были ампутированы по колено, к заштопанным обрубкам пришили разлагающиеся ступни. У него не было рук, но из торса торчали, похожие на двух медуз, кисти. Садисты изъяли его язык и проделали дьявольский трюк с голосовыми связками: подвергнутый лоботомии, он не мог ничем помочь следствию и лишь непрестанно клекотал на манер испуганной птицы. Его раны по возможности залечили, удалили поврежденные ткани, человека отправили в пансионат, где он должен был закончить свои дни.

Так как у человека не было имени, его прозвали Обрубком.

Ночами Обрубку снился повторяющийся кошмар: он полз в жирной грязи, и размалеванные карлики преследовали его, улюлюкая. Он хотел проснуться, но не просыпался. Во сне он не понимал, за что его мучают, что он такого сделал.

Медсестры жалели Обрубка и кормили из ложечки. А молоденькая санитарка, в попытке пролить хоть какой-то свет на судьбу несчастного, придумала сказку, которая позже стала городской легендой.

Еще одной легендой о маленьком племени.



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг