Мария Дэвана Хедли

Услышишь вопль ее, дай ей медку


Посреди лабиринта всегда обитает чудовище.

Не будь его, люди с радостью возвели бы там дом (а что — тепло, уютно, шум за окнами не мешает), так что чудовище ко всякому лабиринту должно прилагаться непременно. И в описании объекта недвижимости значиться.

Так вот, посреди лабиринта обитает чудовище, а состоит оно из всего позабытого, всего выброшенного из головы, всего хранимого в тайне. Об этом следует помнить. Второе, о чем нельзя забывать: выбраться из лабиринта всегда трудней, чем войти (впрочем, это — вещь самоочевидная). И то и другое касается также любви.

За всю историю существования чудовищ и лабиринтов еще ни одна пара влюбленных не повернула назад потому, что лабиринт слишком темен, или памятуя о том, что чудовища всегда хуже, чем ожидаешь. Чудовища неизменно разозлены. Неизменно напуганы. И неизменно хотят медку, так как содержат их впроголодь.

Влюбленные, со своей стороны, неизменно бессмертны. Оттого о чудовище и забывают.

Однако чудовище о них помнит, да еще как. Память у чудовищ великолепная. Итак, посреди лабиринта обитает чудовище, живущее только воспоминаниями. Если уж обо всем позабыли, не забывайте хоть этого. Помните это, переступая порог.


Повстречались они на чужом празднике, на чьей-то свадьбе в северной части штата — китайские фонарики, бенгальский огонь каждому гостю, джин с тоником... Взглянули друг на друга через танцпол, оценили марципановые цветы на свадебном торте и, не сговариваясь, решили их не съедать.

Медленное затемнение. Ее голубое платье из легкого хлопка в лучах солнца кажется совершенно прозрачным. Стоя на краю причала, она раздумывает, не прыгнуть ли в воду, не уплыть ли. Его сорочка с нагрудным карманом, разорванным колпачком ручки. Ее блестящий локон, намотанный на палец. Вздувшиеся, различимые с полусотни футов вены на его предплечьях.

Чувствам они противятся, сколько хватает воли, но едва начинает темнеть, едва в полумраке загорается бенгальский огонь, зажженный от найденных им в кармане, возможно, переживших химчистку спичек, она поднимает на него взгляд, и воздух меж ними будто бы вспыхивает пламенем.

Оба не одиноки, но двух прочих членов сего уравнения с четырьмя неизвестными на свадьбе нет. Они ничего не знают.

Пока.

Укрытые тенью ореха (в ложбинке между ее грудей конфетти, в его карманах памятные сувениры, знак благодарности за поздравления), они без оглядки, не говоря ни слова, стиснули друг друга в объятиях.

Бегите. Посреди лабиринта всегда обитает...

Однако бежать никто из них и не подумал. Прикрыла она рукой губы, пробормотала три слова в ладонь, да и закусила ее, что было сил.

— Что ты сказала? — спросил он.

— Нет, ничего, — отвечала она.

Вот это самое и имеют в виду, говоря «любовь с первого взгляда». Вот об этом самом твердят уже семь тысяч лет.

Взглянул он на нее и покачал головой, хмуря брови.

Пальцы их соприкоснулись во тьме, и узоры совпали, точно две половины ствола одного дерева: каждой линии, каждой выпуклости отыскалось подходящее углубление. Высвободив руку, он коснулся ее груди. Казалось, сердце ее бьется в его ладони.

— Кто же ты? — спросил он.

— А ты? — откликнулась она, и ее сердце застучало так бешено, что китайские фонарики заплясали в воздухе, а облепившие их мотыльки возмущенно взмахнули крыльями.

Прижимаются оба друг к дружке, его руки ложатся на ее плечи, скользят вниз, к талии, а затем, сминая голубой хлопок, задирают подол, стискивают обнаженные бедра. Ее губы тянутся к его губам, и...

И дело сделано. Чтоб сотворить подобное волшебство, не требуется никакого труда. И даже волшебства никакого не требуется.

Недолгое время спустя он несет ее к кровати в гостиничном номере. Поутру она, хотя сейчас этого и не замечает, обнаружит крючки лифчика разогнутыми, а черное кружево трусиков разорванным в клочья.

Вот так и выглядит начало великой любви. Это вороны, черные перья и куклы вуду, колдовской приворот, темная магия вожделения, неразрывные узы, всеобщее ликование, шампанское и «О, благословенна будь эта ночь».

Это «с тех пор жили они долго и...»


Минутку. Скоро и до «счастливо» дело дойдет.


Скажем, ее муж — маг и волшебник. Скажем, когда он входит в лес, деревья встряхиваются, выскакивают из листвы, глумясь над погибшими в кострах и печках собратьями. Скажем, в его присутствии люди встречают гробовым молчанием смешнейшие из анекдотов, в какие им только удавалось въехать, со смеху не умерев, за исключением разве что...

Ну да, вот так как-то.

Скажем, он знал обо всем наперед. Это — одна из множества худших задач, изученных и разбитых волшебниками на категории в самом начале времен. Задача из категории «Что Делать, Когда Твоя Женщина Влюбляется В Человека, Который Является Тем, Кто Совсем Не Похож На Того, Кем Являешься Ты».

Не на шутку расстроенный, маг тасует колоду карт. Эти карты здорово изменили его отпечатки пальцев. Шрамы от кромок карт, шрамы, оставленные кромками бумажных птиц и бумажных цветов, шрамы от разогретых над свечою монет, и, конечно, следы зубов девиц, из чьих ртов он вытаскивал предметы, относящиеся к категории «Вещи, Для Публики Неожиданные».

Как демонстрирует опыт, неожиданно обнаружить во рту кролика ни одной женщине в мире не хочется.

Сие обстоятельство маг полагает одним из множества недостатков жены. Наряду с крючковатым носом, леворукостью и зачатками «вороньих лапок» в уголках глаз. Ворон он, кстати, терпеть не может. Однако жена есть жена, и посему он старается прощать ее недостатки.

Порой его жена просыпается в ужасе, изумленно моргает: рот ее полон шерсти. Кролика никто никогда не находит. С подозрением взглянув на мага, жена идет чистить зубы.

Иногда это вовсе не кролики. Годы и годы назад, в день знакомства, в освещенном пламенем свеч ресторане, едва приступив к дегустационному меню, она обнаружила во рту целую дюжину роз. И, разумеется, поперхнулась устрицей, а после обрызгала скатерть возбуждающим гибридным чаем под названием «Зарок любви». К концу вечера перед ней возвышалась груда извергнутых изо рта цветов, маг, облаченный в смокинг, раскланивался, а весь зал ему аплодировал.

Извинившись, она отправилась в уборную (золотые смесители в форме лебедей), избавиться от шипов в языке. А после, спустя недолгое время, сделала... что?

Вышла за него замуж.

Маг продолжает тасовать карты. Бьет свое сердце, червонную масть, дубинкой трефы, и, вооружившись совком масти пиковой, хоронит его под грудой бубен, бриллиантов жены. Часть тех бриллиантов — просто стекляшки, но об этом ей знать было неоткуда.


А влюбленные в гостиничном номере просыпаются. Чувствуя его взгляд, она открывает глаза.

— Что? — спрашивает она.

Он, прикрыв рукой губы, бормочет себе под нос три слова и с силой вонзает зубы в ладонь. Она льнет к нему. Утро. Пора прощаться.

Однако они не прощаются.

Расставания поутру — для любовных интрижек на одну ночь, с любовью ничего общего не имеющих.

Здесь речь об ином.

Они проводят в постели еще день и ночь. Волею случая у каждого оказалась с собой половина ингредиентов заклятия, предметов редких, каких еще поискать, зелий и снадобий, и слов, не существующих, пока не сказаны вслух.

Не расправившись с поданным в номер завтраком и наполовину, оба оказываются на полу. Чайник опрокинут, со стола каплет чай, ее щеки — в брызгах компота, в волосах на его груди запутались масляные крошки.

Неразумные, как все любящие пары, оба уверены, будто все так прекрасно, что ничего дурного с ними случиться попросту не посмеет.

«Ну, что с нами может стрястись?» — думают оба.


Верно, верно.


Но, скажем, его жена — ведьма. За дверцами бельевого шкафа в их городской квартире скрыта пещера, полная лунного света, и черных коз, и летучих мышей. Ей повинуются крылатые таксомоторы с треснувшими, моргающими фарами. Есть у нее аквариум, наполненный чем-то ярким, как солнечный свет, с шипеньем струящимся вверх и наружу, в холл, и несколько куриц, при случае спаривающихся с крокодилами, что живут в ванне.

Ну да, вот так как-то.

Скажем, она тоже знала обо всем наперед, с той самой минуты, как встретила этого человека, предсказала беду, увидев в чайном стакане отражение лица в форме сердечка, лица женщины с едва заметными «вороньими лапками» в уголках глаз, на саму ведьму ничем не похожей.

В тот вечер, когда влюбленные встретились, его жена была дома. Кофейная гуща на донышке чашки дрогнула, подернулась рябью. Рыжий кот за окном, на пожарной лестнице, подняв морду к небу, протяжно, пронзительно затянул песнь любовной тоски.

Пальцы ведьмы застревают в спутанных волосах. В раздражении вырвав несколько прядей, она швыряет их за окно. Волосы падают прямо в квартиру соседа этажом ниже, а тот, дикоглазый, укуренный в доску старик, швыряет их в пламя газовой плиты. Там ведьмины волосы вспыхивают фейерверком, приводя в действие противопожарную сигнализацию.

Ведьма ищет союзников. Ага, есть. Он маг. Обычно ведьма работает в одиночку, но сейчас опасается, как бы ярость и горе не притупили ее мастерства.

Мага она видит в кофейной гуще. Негромко плача, маг тасует колоду карт, вытаскивает из-под века монету. Белый кролик, выглянув из его рта, дико, с отвращением озирается и лезет наружу, волоча за собою радугу шелковых лент и букет увядших роз. Стоит магу коснуться стола, стол поднимается, увлекаемый вверх шумными ду2хами прежних жен чародея.

Ведьме на все это любоваться терпения не хватает. Поразмыслив, она разливает молоко: как известно, пролитое молоко лишает плач всякого смысла. Ну вот. Готово. Сделано. Правда, напрасный перевод продукта тут же приводит ее в раздражение. Тогда ведьма велит разлитому молоку собраться в кофейную чашку, приправляет его капелькой собственной крови и пьет.

Погубить его ей сил вполне хватит, однако она не желает ему смерти.

К несчастью, всех ее сил недостанет, чтобы заставить его разлюбить. Заставить кого-либо разлюбить, особенно если речь о настоящей любви — задачка куда сложней душегубства. На свете существуют тысячи заклятий, нацеленных именно на это, и все они крайне ненадежны. Как правило, эти заклятья выходят заклинателям боком — к примеру, превращают брови в пару крохотных ревущих медведей, или навек выворачивают наизнанку сердца.

Однажды, испробовав нечто подобное, ведьма вдруг обнаружила, что ее сердце тикает, точно бомба с часовым механизмом. Починка обошлась недешево, и то, если честно, не удалась. Теперь ее сердце, по большей части, сделано из плоти морской звезды. Ну что ж, по крайней мере регенерировать может, если вдруг что не так.

Полюбив мужа, ведьма показала ему все свои чары, устроила этакую быструю череду откровений.

Присев перед бельевым шкафом, она распахнула дверцы, выпустив из пещеры в комнату сонм летучих мышей, черных коз и духов, а он рассмеялся и предложил ей дезинсектора вызвать. Истерев в порошок травы со склонов древних холмов, она прибавила к порошку семена, бережно вытряхнутые из крохотного конвертика, и глаз не сводила с любимого, пока перед ним, прямо из ничего, распускались цветы, да не простые: у каждого — собственное лицо. Казалось, он этого не заметил, а когда она подчеркнула сие обстоятельство, только и сказал:

— Спасибо.

Встревожилась ведьма: неужели ему этого мало? Однако они остались вместе. Порой, среди ночи, она разбирала по кирпичику все дома в городе, оставляя нетронутой только их спальню...

Надо заметить, забот у ведьмы хватает. Дел невпроворот, на капризы судьбы времени нет. Отпускать мужа в собственную сказку только потому, что так уж судьба распорядилась? Еще чего!

Судьба неизменно несправедлива. Оттого на свете и существует колдовство.

Взявшись за телефон, ведьма звонит магу, а тем временем глаз не сводит с кофейной гущи. Маг отвечает на вызов. Одетый в смокинг и расшитую блестками мантию, он только что распилил себя надвое и теперь внимательно разглядывает половинки. Ведьма заранее могла бы сказать: удовлетворения это не принесет ни на грош. Давным-давно, едва познакомившись с мужем и узнав о той, другой женщине в его будущем, она покинула собственное тело и хорошенько перетряхнула его, точно выстиранную простыню, в надежде вытрясти прочь жажду любви. Жажда любви затаилась, а после, стоило ведьме заменить кожу шелком цвета какао, вырвалась на свободу и с тех пор прячется неведомо где.

Мужу она о женщине, с которой ему суждено встретиться, не рассказывала. Мужчины нередко слепы: может статься, он ее попросту не заметит.

Однако любовь тоже слепа — об этом-то ведьма и позабыла. Будь ее муж слеп, глух и нем, все равно этой, другой, не пропустил бы даже в безмолвии и непроглядном мраке.

Ладно. Это еще не значит, что тут ничего не поделаешь.

— Нужно встретиться, — говорит она магу. — У нас общее дело.


Вдвоем, взявшись за руки, влюбленные идут через кладбище и от души хохочут над тем, что искушают судьбу, гуляя по кладбищу рука об руку.

Вдвоем шагают они по лужам сквозь проливной дождь и, не сводя глаз друг с друга, даже не смотрят под ноги.

Вдвоем они безоглядно доверяются уличному движению.

Вдвоем они самозабвенно трахаются — на лестничной клетке, на полу, у книжных полок, на диване, во сне, и просыпаясь, и видя сны, и читая вслух, и болтая, и поедая китайские блюда навынос — сперва палочками, после — руками, а после — из рук друг дружки, а после?..

Арифметика любящего: сосчитай и проверь, сколько пальцев войдет в ее рот, сколько пальцев войдет в ее лоно. Сосчитай и проверь, сколько раз она может кончить. Все это оба записывают воображаемым мелом на воображаемой классной доске. Она лежит без движения — распущенные волосы разметаны веером по подушке — и кончает, просто глядя ему в глаза.

Вдвоем они сравнивают прошлые жизни, делятся тайным, самым дорогим.

Вдвоем сводят весь разговор к воркованию, к щебету, упиваются счастьем, будто птицы в гнезде.

Вдвоем пробуют в нем усомниться.

Нет, все напрасно. Способов разбить сердце на свете немало. Один из них — разорвать его пополам, разлучиться, потому они и не расстаются.

— Судьба, — говорит он. И не ошибается.

— Волшебство, — говорит она. И тоже не ошибается.

— Созданы друг для друга, — говорят они хором. И снова не ошибаются.

Осторожнее... Не стоит поминать ни о злосчастных звездах, ни о Дездемоне с Отелло, ни о Ромео с Джульеттой. И обо всех тех, прочих, на самом-то деле никогда не существовавших. Всех их кто-то выдумал, и если кого из них любовь погубила, это дело не наше.

Вдвоем они снова сравнивают отпечатки пальцев — на сей раз с помощью чернил. Он прижимает ее большой палец к листу бумаги, смотрит на оттиск, запоминает узор, а она запоминает изгибы его папиллярных линий.

Вдвоем они говорят:

— Навек.


Разуйте же глаза! Всякий знает: «навек» — не простое слово, волшебное. «Навек» — далеко не всегда то самое, что ты выбрал бы, кабы располагал всей информацией.


Итак, маг с ведьмой горбятся над столом на нейтральной территории, в дешевом греческом ресторанчике, сатанея от грубости официантки и горького, как хина, кофе. За окном с неба льет, как из ведра. Внутри с потолка струится флуоресцентный свет. Ведьмины таксомоторы патрулируют улицы, тоскливо каркая, а крылья сложив за спиной. Летать в такую мерзкую погоду, определенно, не стоит.

Маг при полном параде, включая цилиндр. На ведьме — флисовый плед с рукавами и карманом для бумажных салфеток. Губы ее подкрашены, но кривовато, на ногах чулки в сеточку — возможно, не настоящие, а иллюзорные.

И ведьма, и маг чувствуют себя не лучшим образом. Носы у обоих текут, сердца обоих разбиты, у каждого за спиной целый мешок невзгод.

Ведьма отчаянно кашляет, извлекает из накрашенного рта крохотного, измазанного помадой белого кролика, глядит на зверька, взвешивает его в ладони.

Маг, подняв бровь, сверлит ее пристальным взглядом. Чуть помолчав, ведьма смеется, снова сует кролика в рот, жует, проглатывает.

Маг изумленно хлопает глазами, давится, хватается за ворот сорочки, но галстука-бабочки на прежнем месте нет. Бросив косой взгляд на ведьму, он, в свою очередь, выуживает изо рта черную летучую мышь. Мышь яростно сверкает глазами, исходит пеной, хлопает крыльями. На лбу ее сияет одинокая черная блестка.

— Может, хватит валять дурака? — спрашивает ведьма.

— Хватит, — соглашается посрамленный маг.

Летучая мышь в его руке прекращает рваться на волю и вновь превращается в «бабочку».

К столику, поджав губы, подходит официантка.

— С животными нельзя, — говорит она, указывая на соответствующую табличку и с плеском наполняя их чашки кипящим кофе.

— Что можешь предложить? — спрашивает ведьма.

— А ты мне? — откликается маг. — Я люблю жену.

— Это для нас с тобой в прошлом. Обратно ты ее не получишь, если только не хочешь жить дальше с половинкой жены... а я — с половинкой мужа. Гляди.

С этим она вынимает из сумки рентгеновский снимок — остовы двух человек во время любовной игры, вид сверху, она спиною к нему. На снимке с потрясающей четкостью видно слияние двух сердец: его сердце рвется из груди вперед, ее же — тянется навстречу сквозь спину.

Маг ахает от восторга пополам с отвращением.

— Как ты раздобыла такое?

Ведьма только поводит плечом и подает ему еще снимок — темное, расплывчатое изображение сердца. На левом желудочке мелким, неразборчивым почерком жены выведено ее имя.

— История болезни сорокалетней давности, — поясняет ведьма. — Мы с тобой ни в чем не виноваты. Он родился с шумами в сердце. Теперь нам известно, кто там шумел.

Из сумки ведьмы появляется на свет еще фото. Век бы его не видать... однако маг смотрит и видит обнаженные груди жены. Однако фото каким-то образом проникает под кожу — к самому ее сердцу, к вытатуированному на нем имени мужа ведьмы.

— А какой тогда смысл? Месть? — спрашивает маг, скидывая фрак, отстегивая манжеты и закатывая рукава.

К уголку ведьминых губ прилип клочок пушистого кроличьего хвоста. Маг тянется к ней, аккуратно снимает пух.

— Месть, — повторяет она. — Не разлучаться вовек — вот чего им хочется.

Ведьма вынимает блокнот и раскрывает его. Изнутри доносится свист ветра, хлопанье крыльев, топот, негромкий рев, мало-помалу набирающий силу. Там, в этих страницах, заключено нечто — нечто, питающееся вечностью.

Маг с бледной улыбкой переворачивает над блокнотом солонку, вынимает ручку, чертит в рассыпанной соли затейливый лабиринт. Такое чувство, будто его вот-вот вырвет.

— Что-то вроде? — спрашивает он.

Ведьма кивает. Ей тоже кажется, что ее вот-вот вырвет. Подобного поворота событий никто никогда не желает, однако они...

— Что-то вроде. Крови добуду я.

— Могу и я, если тебе не хочется, — не слишком-то искренне предлагает маг. В этой магии он никогда силен не был.

— Нет, я у тебя в долгу. Я ведь кролика твоего съела.

Маг роется в своем мешке невзгод и достает из него обрывки черных ажурных трусиков. И лифчик с разогнутыми крючками. И фотографию женщины в голубом платье — смеющейся, беззаботной, глаза огромны, волосы вьются по ветру... и «вороньи лапки» в уголках глаз. Побочный эффект улыбчивости. Вороны гуляют по тем, кто смеется во сне. А он ведь ей говорил... да только она не прислушалась.

С этими мыслями он придвигает все извлеченное из мешка к ведьме. Ведьма достает из своего мешка бритву, разорванную футболку в чернильных кляксах, использованную «резинку» (мага едва не передергивает) и сверкающую золотую нить. Как же ей хочется с маху прижать футболку к губам, вдохнуть ее запах!.. Чтоб совладать с собой, приходится поскорей провести запястьем вдоль лезвия бритвы.

— Бифштекс, — говорит ведьма, взмахом руки подозвав официантку. — С кровью. Я мяса обычно не ем, но уж очень после такого слабею. Да, и мартини.

— Два, — уточняет маг.

— Бифштексов у нас не подают, — возражает официантка. — Хотите — берите гирос[1]. Он с курицей... кажется.

Маг щелкает пальцами, и официантка делает пируэт, не хуже заправской балерины.

Минуты не проходит, как она возвращается с камчатной скатертью безукоризненной белизны и парой зажженных свечей. Следом из кухни величаво выплывает пара тарелок с ломтями лучшей говядины — дымящимися, истекающими кровавым соком. Флуоресцентный свет моргает и гаснет. Ведьма и маг салютуют друг другу бокалами.

Пьют они во славу слова «навек».

Даже произнесенное ими, это слово, как всегда, остается волшебным.


Только-только выпущенное из клетки, чудовище оглаживает шкуру, открывает с иголочки новую пасть, учится страшно реветь.


Она засыпает, не выпуская из левой руки его правой. А просыпается в одиночестве. К левой груди прилипла игральная карта. Нет, вовсе не дама червей, не Королева Сердец — двойка пик.

Она в больнице.

Ее муж — маг. Жена возлюбленного — ведьма. Не стоило ей зарекаться, не стоило поминать о вечности... и вот теперь она здесь, а рядом — симпатичная медсестра, спрашивающая, в своем ли она уме, в ответ на просьбу вернуть обувные шнурки, пояс и ремешок от сумочки.

— Мне здесь не место, — необычайно спокойным тоном говорит она.

— Тогда отчего вы, по-вашему, здесь? — не менее спокойным тоном откликается медсестра.

Обручальное кольцо тоже пропало, но об этой пропаже она ничуть не горюет. На языке — вкус кроличьего меха и сверх всякой меры засаленных игральных карт. Если прежде она сочувствовала мужу, его странностям, его боли, то теперь начинает злиться.

Глядя на левую руку, она чувствует: любимый здесь, с нею. А взглянув на безымянный палец, обнаруживает нечто новенькое — яркую точку на самой подушечке.

Яркую красную точку, робко, неторопливо движущуюся вдоль завитков папиллярных линий. Там кто-то есть... и, стоит ей только подумать о «ком-то», она понимает, кто это такой.

Она подносит кончики пальцев к самым глазам, пристально вглядывается в линии, сосредоточивается. Проживешь столько лет с мужем-магом — непременно научишься хоть какому-то волшебству!


Его глаза открыты. Он замерзает. Кровь превратилась в вязкую снежную кашу, и ему вспоминается случай, когда он не на шутку обидел подругу в одной эсэмэске. Она посолила его, подкислила, а после семь минут кряду старательно, так, что щеки ввалились, высасывала через соломинку.

Прошлой ночью он держал в объятиях любимую, целовал ее шею под самым затылком, а она, свернувшись клубком, прижималась к нему спиной.

Во сне он слышал карканье таксомоторов.

Справа и слева вдаль, изгибаясь, тянутся стены. Высоко над головой — флуоресцентное, ослепительно-белое небо.

Но вот в вышине, откуда ни возьмись, появляются розовые облака. Мягкие, и в то же время тяжелые, они спускаются прямо к нему. Спускаются, расступаются, и узкий коридор заливает соленым ливнем. В ушах слышен голос любимой, но где же она сама? Голос звучит отовсюду, сотрясает и стены, и само небо.

— Я здесь, — говорит она. — Я рядом. Не тревожься.

Здесь? Однако он ее нигде не видит, и это пугает.

Откуда-то доносится пение — ужасающий и прекрасный, слащавый, приторный рев. Внезапно ему вспоминается, как он трахал жену на полу, среди цветов с его собственными лицами. Кончить ни он, ни она так и не смогли, и неудаче здорово удивились. Случилось это спустя многие годы после начала их отношений, но и до конца им было еще далеко.

— Я здесь, с тобой, — шепчет любимая. — Ничто тебе не грозит. Я знаю дорогу.

Может, она ему чудится?

Стены вокруг дрожат. Он чувствует биение ее сердца, сотрясающее лабиринт, и его сердце, пусть по сравнению — совсем крохотное, откликается, бьется в такт.

Разжав кулак, он видит на ладони клубок ниток.


Ведьма и маг в машине, едут к ней, а в дороге ласкают друг друга. Плед с рукавами скомкан, смят. Цилиндр и смокинг превратились в конский хвост и худи. Возможно, под одеждой мага имеется телесного цвета трико, а может, и нет. Старые привычки...

— Невероятная сволочь, — говорит ведьма. Она на грани слез. — Так ему и надо.

— Что ж тут невероятного? — возражает маг. — Мало ли идиотов на свете? Ладно. Так ей и надо. Я уже думаю: может, она никогда меня и не любила.

Глядя на черные локоны ведьмы, на смазанную помаду в уголке губ, он вспоминает о кролике в ее пищеварительном тракте. Ноги ведьмы по-прежнему обтянуты чулками в сеточку, что показались ему иллюзорными.

— Нелегко придавать этой сетке нужный вид, — говорит ведьма, повернувшись лицом к нему. Ресницы ее мокры. — Сложная геометрия.

Древнеримская монета, извлеченная магом из-за ее уха, неловко звякает о колечки сережек. Ведьма слегка улыбается и достает из капюшона его худи крохотного белого кролика. Маг поражен.

— Зачем напрасно добру пропадать? — поясняет ведьма.

Дрожащей рукой маг гладит ее колено. Она направляет его руку под плед. Маг снимает очки. Ведьма расстегивает лифчик.

Психушки и лабиринты никак не опустеют. Чудовища не переводятся. Любовь — все та же, прежняя глупость и бред.


Чудовище посреди лабиринта раскрывает рот и заводит песнь, чтобы кто-нибудь принес того, чего ему хочется. Когти его дрожат, хвост плетью хлещет из стороны в сторону, огромные глаза подведены краской и оттого кажутся еще огромнее, рога множатся, ветвятся, растут, пока не вонзаются в потолок, и лицо чудовища заливает кровью.

Чудовище голосит, требуя меда, требуя сахара, требуя любви, и вокруг него возникает собственный мир. Извивы и повороты, тупики и спирали, баррикады и фальшивые стены, и все они в конечном итоге ведут к крохотной комнатке, к сердцу лабиринта, где, кроме чудовища, нет больше ни души.

Еще одно, о чем вечно забывают, еще одно обстоятельство, о котором никто не помнит: чудовища, как и все остальные не лишены сердец.

Здесь, посреди лабиринта, чудовище поет, просит сладенького, а между тем держит в руках свое сердце и рвет его надвое — снова, и снова, и снова...

И снова.


-----

[1] Греческое блюдо наподобие шавермы.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг