Михаил Павлов

Самый большой цирк уродов


Во мраке салона мурлыкало радио, болотными огоньками сияли циферблаты на приборной панели. Где-то там крепились в ряд православные иконки, но хмурые скукоженные лики святых сейчас оставались невидимы. Не то чтобы я был верующим, скорее — суеверным. Руки крепко сжимали руль, машина ползла по ухабам узкой загородной дороги, свет фар медленно взбивал густую тьму. Мелькали серебристые верхушки сугробов, спутанные ветки, стволы деревьев, угрожающе столпившихся по сторонам. А в городе давно никакого снега не осталось, растащили, размазали в серый тонкий паштет, скрипящий песком на подошвах ботинок. В городе не бывает так темно.

Выбравшись из очередной колдобины, немолодой уже «Рено Логан» замер. Под капотом хрипло, горячо дышал двигатель, в динамиках бубнил диктор, а я смотрел влево, на лес за стеклом. Внезапная мысль обожгла мозг: можно было просто выйти наружу и двинуться туда, в голодную мглу между деревьями. И ничего ведь не изменится. Я почти увидел себя самого, перебирающегося через сугроб и удаляющегося в чащу. Перед глазами встали лица дочек и жены Раи, представилось, как они ждут меня на даче, волнуются, поздно же... Мотор гулко заклокотал, машина сдвинулась с места.

Раньше, лет шесть назад, мы на даче каждые выходные проводили и каникулы, и отпуска порой. Квартирка в городе казалась тесной — просто прибежище между рабочими сменами. Настоящий, свой дом был в Возвышине. И вот — забросили. Даже дорогу найти не могу.

Мурат Насыров тихо напевал о том, что лето прошло и наступили холода, а я вглядывался вперед, выискивая дорожные знаки. Ничего. Уже сколько? Час? Может, даже два часа? Навигатор на смартфоне умер. Казалось, дорожная колея сужается. Может, я уснул за рулем и это мне все снится? Бесконечный черно-белый тоннель, уходящий все дальше в глубь кошмара. Я несколько раз поморгал, чтобы сбросить липнущую к векам усталость. Вдруг впереди ярко мигнуло, я выпрямился на сиденье. Автомобиль выбрался к развилке, нога легла на педаль тормоза. Лес расступился с левой стороны, туда уходила незнакомая мне дорога, ухала с горки вниз. Повинуясь неясному мотиву, я заглушил мотор и очутился в полной темноте. Смолкло радио, от тишины стало не по себе.

Яркие сумасшедшие звезды глядели прямо на меня сквозь брешь в деревьях.

Затем что-то снова бесцветно вспыхнуло внизу, там, куда ныряла новая дорога. Пальцы тотчас повернули ключ зажигания, двигатель проснулся, руки уже выкручивали руль влево. Похоже на прожектор. Значит, люди. Можно спросить дорогу.

Машина бурила тоннель сквозь снег и мрак. Прошло еще минут десять-пятнадцать. Игорь из «Иванушек» тонким голосом жалел позабытую куклу. Я уже начал сомневаться, что видел какую-то вспышку. Может, и не сворачивал никуда? Откос закончился, где-то внутри моего оцепенелого сознания забился страх. Будто человек, очнувшийся в гробу, — с поверхности его уже не слышно. Вспомнилось, как когда-то вот так же вез ревущую жену по этим же местам, только осенью и в другую сторону. До роддома не довез, сам как-то принял маленькую красную липкую Веру... Тогда было страшнее.

Едва не проехал мимо темных металлических ворот справа от дороги — заметил, вдавил тормоз.

Створки были приоткрыты, висели криво, уткнувшись в сугробы. За воротами темнота. Я посигналил и, перевалившись на соседнее сиденье, стал вглядываться в боковое окно. Ничего. Пришлось выбираться наружу. Мороз лизнул в лицо, схватился за макушку, хлопнула дверца, под ботинками захрустело. Обойдя «Логан», я приблизился к воротам — ржавые, с непонятными полустертыми аббревиатурами и предупреждающими знаками. По сторонам обнаружился покосившийся забор, украшенный колючей проволокой. Я оглянулся на автомобиль, в воздухе мягко вибрировал шум мотора, фары тянулись вперед снопами света. Выругавшись про себя, я вернулся, заглушил двигатель, забрал бесполезный телефон и запер авто.

Снег приглушенно сиял в абсолютном безмолвии. Скрип шагов казался непозволительно громким. За воротами торчал скелет вышки, еще какие-то постройки темнели впереди слева. По крайней мере, здесь ходят — утоптано все вокруг, только следов не разобрать. Ничего не разобрать. Я вдруг понял, что уже не различаю никаких домов. Ночь стала непроницаемой, ни звезд, ни луны — что же это такое? Я прошагал еще немного и остановился, не зная куда идти. Как будто играешь в жмурки в полном одиночестве. Мороз покусывал щеки и нос, сдавливал череп, самым громким звуком во вселенной стало собственное учащенное дыхание. Рука стиснула телефон, там ведь фонарик есть...

А потом вспыхнуло.

Кажется, я вскрикнул от неожиданности. Прожектор осветил огромное белое поле впереди. И там кто-то стоял, вдалеке, но такой высокий, что не заметить было нельзя. Черная сутулая башня, маленькая голова, утопленная в широкие плечи. Ко мне спиной. Глядит куда-то во тьму за пределами сияния.

Что-то громко щелкнуло неподалеку, свет погас, снова навалилась мгла, но уже не такая непроглядная. Рядом хрустели чужие шаги.

— Эй! Ты чего там? — голос, сердитый, немолодой. Я оглянулся, напуганный. Ко мне ковылял приземистый мужичок в телогрейке. Что ему сказать-то?

— Заблудился, что ли? — спросил он, приблизившись.

— Ага, — выдохнул я.

Мужик с клочковатой бородой, то ли русой, то ли седой, в шапке на глаза потоптался немного, разглядывая меня. А я все думал о том, что стояло в поле, но спросить язык не поворачивался.

— Ну, пошли, — крякнул наконец дед и двинулся к тем самым постройкам, куда я и направлялся поначалу.

— Может, вы мне просто дорогу покажете? — я уже торопился за ним.

— Покажу-покажу.

Силуэты строений на поверку оказались странным нагромождением ржавой арматуры. Старик углубился в лабиринт из металлолома. Я подумал о заброшенной стройке — кажется, тут разобрали башенный кран, а потом каждое его сочленение заварили со всех сторон стальными прутьями как попало. И получились огромные кривые клетки, пустые и жуткие, не найти двух похожих. Мужичок быстро хромал между ними, затем приблизился к одной, заглянул внутрь, пробормотал что-то и пошел дальше. Спустя минуту снова остановился и долго высматривал что-то между штырей. Может, забыл про меня? Я шагнул ближе и расслышал, как он вздыхает:

— Нету места...

Сторож оглянулся, хмыкнул ободряюще:

— Ниче-ниче! — и потопал прочь. У меня мерзли уши и нос. Надо было прихватить перчатки и шапку из машины, там еще шарф на заднем сиденье валяется. Зачем я вообще сюда поперся? Снова послышалось глухое:

— Нету... Нету места... И тут тоже...

Я ничего уже не понимал. Кроме того, что у деда не все в порядке с головой.

— Извините...

— Да не боись, найдем тебе место, — подбадривающе кряхтел он. А я стал сбавлять ход. Дождался момента и свернул за кривую железную бандуру. Заметит? Я отошел еще дальше и попытался разглядеть что-нибудь сквозь решетку. Кажется, старик удалялся.

Что-то шевельнулось во мгле. Показалось? Я вцепился в ледяные прутья, и металл обжег пальцы, пытаясь отлепить кожу. Клетка была пуста, я был почти уверен в этом. В животе дернулся комочек страха. Дурацкое место. Будит воображение. Как в детстве, когда я боялся чердаков и подвалов, даже темных подворотен. Конечно, все равно туда лез, ведь в этом весь смысл. Главное, не таращиться слишком долго в темноту, потому что рано или поздно... И тут страх развернулся, расправил паучьи лапы, мгновенно заполнив собой все. Рано или поздно ты понимаешь, что в темноте кто-то есть. Я убрал руки с решетки, сунул в карманы, чтобы согреть, и отступил на несколько шагов. Затем развернулся и быстро пошел прочь. Не было там ничего. Конечно, не было.

Кажется, я выбрал не то направление. Причудливые массивные конструкции то сдвигались по обеим сторонам от пути, щетинились иглами, то расходились в стороны. Я не узнавал ничего и не видел своих следов.

Не сразу понял, что впереди кто-то идет. Смутно белеющий тонкий силуэт и тихие шлепающие шаги. Я мог их расслышать, только если останавливался, но вскоре звук удалялся. И тогда я торопился вдогонку. Не все же тут сумасшедшие, как этот дед! Хотя бы узнать, в какой стороне «Логан», а там уж как-нибудь выберусь. Какие странные шаги... У меня под ботинками скрипел лед, а впереди как будто босые ноги шлепали.

— Эй! — я решился окликнуть незнакомца. Собственный голос показался незнакомым и пугающим. Прислушался: шлеп-шлеп-шлеп. Может, тихо крикнул? То и дело поскальзываясь на гладком катке, я заспешил вперед. Кажется, шаги становились громче, я нагонял его.

— Эй! Подождите!

Он остановился? Я замер. Точно, тишина. И призрачная белесая фигура всего метрах в пяти. Обернулся ли он? Не знаю. Вспомнил про смартфон, достал из кармана и включил фонарик. Свет рассыпался на расстоянии вытянутой руки, оседал на плотном черном велюре, в который превратился воздух. Я осторожно двинулся вперед. В полной темноте было не по себе, но теперь с этим маяком в руке стало совсем худо. Все те, кто прятался во мгле, все те, кто мог там прятаться, — они теперь, конечно, наблюдали за мной. Казалось, сейчас что-то разорвет ткань ночи и бросится на меня. Боже, какая дурость лезет в голову! Я не позволил себе выключить фонарь, продолжая медленно шагать вперед. Слабое серебристое сияние телефона выхватило из мрака плечо и шею. Синеватая мертвенная кожа, мышцы, натянутые на кость... И тут я узнал, что значит не верить своим глазам. Он был совсем голый, этот человек. Стоял, чуть сгорбившись, прижав длинные руки к туловищу. Позвонки выпирали сквозь плоть, будто зубья шестеренки, отбрасывая острые тени на спине. На меня безразлично пялился коротко остриженный затылок.

— Эй... — в который раз позвал я. — Что случилось?

Мужчина не двинулся, и я стал обходить его вокруг. Странно, конечно, преследовать людей среди ночи, а потом светить им в лицо, но тот все равно никак не реагировал. Скуластый, с большой неровной головой он смотрел прямо перед собой, в никуда. Льдистые бессмысленные глаза с крошечными пятнышками зрачков в глубине. Он моргнул. Фиолетовые губы дрогнули, разлепились, я прислушался, задержав дыхание, и... Ничего. Парень — он был еще совсем не старый — остался стоять с приоткрытым ртом. Свет смартфона скользнул ниже, на впалую грудь с кляксами сосков и темной тропинкой волос, тянущейся к животу и дальше к сморщенному серому комочку гениталий между ног. Тут что-то привлекло мое внимание сбоку, и за долю секунды до того, как все понять, я успел обмануться, успел подумать, будто рука незнакомца облачена в черную перчатку.

Вот только с его пальцев капало, и черное, густое, как варенье, блеснуло алым.

Я выматерился вслух и отступил на полшага. Кровь сочилась с обеих кистей, и капли неслышно падали вниз. Над ранами висел едва заметный пар. Раны... Что-то там посверкивало. Пришлось приблизиться и наклониться, чтобы разглядеть, насколько все было ужасно. Руки были вспороты по всей внутренней стороне, от локтевых суставов до запястий, и так глубоко, что ткани разошлись, развернулись отвратительными воротниками. Тут и там из мяса торчали уголки бритвенных лезвий. Желудок скакнул вверх, застрял в горле, я стиснул зубы, чтобы не проблеваться. Разогнулся и задышал носом.

— Твою мать, мужик... — просипел я и коснулся его локтя. И вот тогда он отреагировал. Парня мотнуло в сторону, он сделал несколько неловких шагов от меня, а потом рванул прочь. В темноте зашлепали его босые ступни. Несколько секунд я медлил, растерявшись. Не хотел бежать за ним: какой смысл? Это меня не касается. Мне самому нужна помощь. Правда, этому человеку она нужна была сильнее. Не знаю, зачем, но я двинулся следом.

Выключил фонарик, спрятал заиндевевшую ладонь в карман, попытался что-нибудь разглядеть впереди. Не видать. Может, он свернул куда-то? Пришлось снова доставать мобильник, осматриваться. Слабые серебристые лучи скользили по шероховатым ржавым остовам таинственных чудовищ, давно истлевших, но все еще грозных. На льду темнели кровавые мазки следов. Я попытался идти по ним, но те вскоре заворачивали и возвращались назад. Что за хрень? Отпечатки стали четче, я мог рассмотреть точки пальцев, очертания стопы... Значит, он перестал бежать. Он крадется. Волосы на макушке, каждый волосок на шее и спине тихонько зашевелились. Я закрутился на месте, размахивая смартфоном, пока из мрака не вынырнуло бледное лицо с запавшими глазами и отвисшей челюстью.

Я не успел ничего сделать. Он прижал кулак к своему виску и провел по лицу. Бровь разделилась, глаз лопнул, а косая багровая черта ползла дальше, через нос к щеке. В кулаке было зажато лезвие. Дойдя до края челюсти, оно развернулось и медленно с силой перечеркнуло горло.

Кажется, парень почти сразу упал. У меня все помутилось в этот миг в голове. Я слышал, как он хлюпает, как елозит по льду, сворачиваясь калачиком, а еще...

Из тьмы шлепали другие шаги.

Кто-то приближался. Фонарик осветил новое лицо, женское, но такое же ослепительно бледное с громадными безумными маслинами глаз. Девушка мелко затряслась, маслины закатились наверх, на губах выступили пузыри пены. Из разжавшихся ладоней посыпался, поскакал, покатился белый бисер. Таблетки? Колени подогнулись, и девушка распростерлась рядом с первым телом.

Я выключил фонарик.

Что за дичь здесь творится?! Ноги поскальзывались, я то и дело падал, но поднимался и бежал, в любую секунду рискуя споткнуться о какую-нибудь трубу или напороться на штырь. Дальше! Дальше от этих голых мертвецов, от шлепающих шагов... Что-то несколько раз хлестнуло по подбородку. Молния от куртки? Перед мысленным взором возникла Надя, младшая дочка, спящая в своей кровати, — пухлые щеки, длинные ресницы, — сейчас она, конечно, уже другая, старше, но только не для меня. Машина! Возможно, я сейчас удаляюсь от нее, забираюсь в глубь чугунных дебрей. Ноги остановились, морозный воздух жег легкие, болела голова, пальцы одеревенели. Надеясь, что выбрал правильное направление, я побрел обратно. Застегиваясь наглухо, заметил, что из-под одежды выбился золотой медальон. Мученица Пелагея Антиохийская. Жена подарила восемнадцать лет назад, подумать только... Бережно спрятал цепочку за пазуху, сунул руки поглубже в карманы куртки, пытаясь найти тепло.

Металлические скелеты вырастали на моем пути, их приходилось обходить, путаясь, петляя — это и впрямь был лабиринт, громоздкий, бессмысленный. Почудился голос чокнутого старика неподалеку. Я замер, прижавшись к толстым ребрам, торчащим из сугроба. Ничего. Пока прислушивался, шуршание собственной куртки стало казаться оглушительным...

Затем вдруг заговорил тот мальчишка:

— Дяденька? — сказал он.

Я заозирался, но никого не увидел.

— А вы не видели мою маму?

— Ты где? — выдохнул я, пуча глаза. Ответом была тишина, колючие мурашки лезли за воротник. Наконец он произнес:

— Кажется, я что-то плохое сделал. — Пауза. — Мне нельзя открывать окно. У нас пятый этаж, и голова закружилась. Мне не больно, но мама ругаться будет.

Я сглотнул и прошептал:

— Ты... ты что сделал?

— Просто я устал. Мы все время бегаем.

— Кто «вы»? Мальчик, ты меня видишь вообще?

— Мне кажется, на самом деле она мне не мама.

Я так и не понял, откуда исходил этот тихий болезненный голосок. Больше я его никогда не слышал. Захотелось кричать, просто заорать во всю глотку, от всего этого безумия. Во что я вляпался?! Ноги понесли меня дальше. Я шел, часто замирая, оглядываясь. Чудилось, будто из клеток кто-то смотрит.

Пытаясь развеять паранойю, я подкрался к одной из железных коробок, всмотрелся сквозь кривые приваренные пруты и ничего не увидел. Никаких великанов, мальчиков и голых мертвецов. Нужно было идти дальше, пока не вернулся сторож, но я почему-то продолжал вглядываться во мрак. Почудилось, будто среди пластов черного есть крошечное светлое пятнышко. Отведи взгляд, и оно растворится. Какой это цвет? Едва различимый серый? Или желтоватый? Алый по краям, а в центре золотистый? Яркий, как язычок пламени? В какой-то момент я осознал, что завороженно смотрю на огонек свечи, и в его тусклом сиянии из мглы вырастает силуэт человека. Блики очерчивали скулы, путались в жидкой бороде, ложились на кончик широкого носа и едва уловимыми искорками забирались в те глубокие ущелья теней, где прятались запавшие глаза незнакомца. Усталый, изможденный, кажется, он слабо улыбался. Я видел, что он сидит на земле, худой, голый по пояс. Рядом свеча и чаша с черной жидкостью. К нему ползут руки, слева и справа, много рук, медленно. Они щиплют его кожу и тянут, пока та не рвется, кусочек за кусочком обмакивается в чашу, а потом отправляется во тьму. Глаза мужчины блестят сильнее — наверное, слезы. Ему трудно улыбаться. Он смотрит на меня.

... Твою же мать! Что это? Я неловко отступил, уже понимая, что за слоями грубо спаянного металла темно и ничего нет. Скорее, вашу мать, скорее к машине!

Снова подумал о Рае, ждущей на даче, рука сама собой потянулась к медальону на шее, но остановилась. Ведь было время, когда я вроде бы верил во что-то. А сейчас даже простую молитву придумать не могу — не услышат же.

Мигнуло что-то впереди? Словно волчий глаз моргнул. Внутренне выругавшись, я поспешил на этот неясный отблеск, а когда понял, что передо мной вырисовывается фигура, было уже поздно. Маленький, сгорбленный, в дешевом пуховике мужик сделал несколько шажков назад, когда я на него вылетел. В губах он сжимал тлеющую сигарету. По крайней мере, настоящий живой человек.

Из темноты раздался женский вскрик. Так кричат только от боли. Я обернулся туда, попытался вглядеться в очередное гнездо из арматуры, и тут мужик с сигаретой завопил и скакнул ко мне. Его лоб врезался мне в щеку, в ноздри втиснулся кислый запах пота и табака, ботинки поехали на скользком, и я оказался на земле. Не успел прийти в себя от удара о лед, как сумасшедший обрушился сверху: он не говорил, только мычал и сопел, упершись плечом мне в горло...

Где-то снова закричали, но я уже не мог повернуть голову в ту сторону. На тошнотворный страшный миг тьма стала абсолютной.

... Затеплился огонь, зашевелились тени. Показалось, что кошмар отступил, что я проснулся в своей постели и не в квартире, а на даче, шесть лет назад, когда все было проще... Вот и жена меня зовет с первого этажа. Только голос у нее странно слабый, хриплый, непохожий совсем:

— Это врач? Ты врача привел?

В животе свело от тревоги, я приподнялся с земли, подо мной зашуршал накиданный картон. Тело задубело, не желало двигаться. Косматое пламя тянулось вверх из ржавой бочки, выглядывало сквозь дыры в боках. Каморка дрожала в неверном свете. Поодаль на ящике сидел тот безумный мужичок. Сосредоточенно жевал сигарету, глядел на меня и с шумом выдыхал дым через ноздри. Его лицо казалось комковатым, грубо слепленным из желтой и красной глины. Наверное, пепел просто падал с кончика сигареты, потому что мужчина не доставал ее изо рта. Его руки лежали на коленях, спрятанные в рукавах куртки.

Женщина причитала о чем-то за спиной у мужчины, за пределами света. Я попытался понять, где нахожусь, а главное, где выход. Сумасшедший продолжал буравить меня слезящимися глазами. Он выплюнул окурок и принялся оттягивать рукава. И я не сразу понял, что вижу. Ладоней там не оказалось. Руки заканчивались причудливыми овальными обрубками, будто сросшиеся клубни картошки. Откуда-то в зубах мужчины появилась веревка, на коленках мелькнула деревянная рукоять, он стал сноровисто привязывать что-то к правой культе. Я подобрался, но не решался выпрямиться во весь рост, зачарованно наблюдая за его действиями. Когда в свете пламени блеснул короткий металлический клинок, я сообразил, что это стамеска. Надо было скорее бежать отсюда. Я встал, и незнакомец тотчас очутился рядом. Лезвие инструмента пронеслось рядом с лицом, я едва успел отстраниться.

— Да чего тебе надо? — заорал я, отступая к стене. Пальцы коснулись железа, ветер лизнул шею. Мужик мычал, размахивая оружием и оттесняя меня к другой стороне каморки. К той, откуда доносился болезненный женский голос.

— Петя?

Наконец я разглядел ее. Всклоченная, мокрая от пота, она корчилась на развалинах советского дивана, комкая в руках покрывало, отчего то задиралось, сползало, открывая согнутые голые худые ноги. Заметив, что ступней нет, я даже не удивился. Просто заостренные бледные оглобли. Затем показался выпуклый живот под грязной футболкой. Диван был влажный, будто облитый кипятком, в воздухе висел пар, а иней уже взбирался по застывающим струйкам околоплодных вод.

Стальное острое уперлось в горло. Безрукий требовательно мычал, и я даже понял, чего он хочет. До меня дошла логика кошмара. Как я в это во все вляпался? Это же все просто не может быть по-настоящему! Снова вспомнилось: дорога, автомобиль, Рая на заднем сиденье... Мужик рядом стал кричать на меня, без слов, как птица. Стамеска с силой ткнулась в щеку, вскрыла кожу. Я выругался, прикрываясь ладонями. Надо было схватить его, вырвать дурацкое оружие и просто уйти, но лезвие снова так опасно елозило под подбородком.

— Петя? Петя, Петя, Петя... — запричитала роженица, стискивая зубы. Мужчина Петя? — показал мне, что надо передвинуть ее ближе к огню. И неожиданно я подчинился. Дряхлый диван со скрипом, с треском проехался по земле. Да, вместо пола здесь была голая смерзшаяся почва. По углам кто-то набросал кусков картона, ими же оказались заткнуты дыры в стенах, но не все. Я находился в одной из клеток, которые разглядывал дед-охранник, и тут жили эти двое. Как такое может быть?

— Ты доктор? — роженица схватила меня за руку. Пальцы ледяные, скользкие, но сильные. И глаза помешанные, черные, прожигающие насквозь. Она хмурилась, будто злилась, некрасивая, курносая, с жабьими мешками под глазами. Я не знал, что ответить. Не было тут доктора.

Не помню, как оказался перед ней на коленях. Псих со стамеской продолжал суетиться вокруг, то и дело тыча в меня лезвием. Блестящая глыба живота закрывала от меня лицо женщины, но я слышал ее. Она бормотала что-то про Петю, жаловалась, хвалилась, рассказывала историю своей жизни, я почти ничего не разбирал. Закованное в бочку пламя билось в исступленной шаманской пляске, отрывало от себя куски, подбрасывая их вверх. Плоть перед моим взором двигалась. Я видел, как мышцы ног скользят под полупрозрачной кожей, женщина напрягалась, молитва ее прерывалась хрипом, затем схватка отпускала, разжимались пальцы, рвущие покрывало. Ненадолго. Вскоре все начиналось заново. Казалось, лепестки плоти вибрируют, влагалище раскрывается все шире, чтобы поглотить меня. Кровавые блики морочили голову. Я был в ужасе.

— ...он ведь плотником был, золотые руки, все говорили, повезло тебе с ним, какая разница, что немой...

Алый кузнечный жар накатывал слева, справа стелился морозный воздух, череп сдавило посередине. Время путалось, схватки учащались, женщина выла. Откуда-то из прошлого или будущего слышались ее слова:

— ...а потом вот это, сказали, что циркуляркой отпилило, он же сам не скажет, Петенька мой...

Кажется, я что-то видел. Плоть исторгала из себя нечто.

— ...он пить начал, а кто бы не начал, два раза с собой пытался кончать, не мог в клетке, не было ему тут места, все потеряли, какой смысл-то, никакого смысла жить не осталось...

Я ожидал еще одно чудовище, но он оказался прекрасен. Я держал его в ладонях, меня тошнило, и хотелось разреветься.

— ...может, теперь смысл-то появится?

Осторожно сковырнув слизь с крохотного носа и рта, я помог ему начать дышать. Оглянулся по сторонам, хотелось узнать, видят ли другие, что он светится, словно крохотный скользкий слиток золота. Немой отец перестал грозить мне стамеской, стоял растерянный, открыв рот. Внезапно за его спиной проступили обои с бледным цветочным узором, высокое окно с древней деревянной рамой и желтыми занавесками, гармошка батареи и стеклянная банка с окурками на подоконнике. На стене шелушащейся кожей топорщились какие-то грамоты с выцветшими гербами и загибающимися уголками. Скромная пластиковая люстра сочилась светом. Только диван был тем же, и полуголая изможденная женщина глядела на меня рыбьими глазами.

Снова навалилась мгла, в бочке ежились, скрипели угли. Сияние в моих руках тоже угасло, но обжигающее тепло крохотного тельца осталось. Какой он тяжелый!..

Громыхнул рубильник. За спиной все осветилось. Вздрогнув, я оглянулся, растерянно сделал несколько шагов к стене. Сквозь неровное решето металла проглядывало заснеженное поле, и он, человек-башня, был там, озаренный мощным прожектором. Может, это просто дом, похожий на человеческую фигуру? Сгорбленный маяк, обсерватория, ветряная мельница без крыльев?.. Великан пошевелился. Он оборачивался медленно, очень-очень медленно, будто сам взгляд его, простирающийся на километры во тьму, был слишком тяжел, почти неподъемен. Когда он посмотрел на меня, из легких выжало весь воздух. Затем снова был лязг рычагов, и свет, жужжащий, ослепляющий, ворвался к нам в клетку. Женщина истошно вопила, немой клекотал — жмуриться, отворачиваться не имело смысла, свет был повсюду.

— Унеси! Не давай ему!

Я смог разглядеть роженицу в сполохах электрических лучей, ее глаза кровоточили. Потом Петр вытолкал меня наружу, и стало темно. Я попытался всучить ему ребенка, но тот лишь по-звериному заревел, угрожающе и горько.

Из черноты неба обрушился раскат грома, словно из пушки выстрелили. Под ногами ощутимо вздрогнуло. Немой толкнул меня культями: уходи. Я отступил, хотел было что-то сказать, и тут снова заложило уши от гулкого эха, на миг подогнулись коленки. И я пошел прочь, все быстрее, не оглядываясь. Сообразив, в какой стороне поле, прикинул, где находится автомобиль. Сокрушительные удары нагоняли, едва не сбивали наземь. Лицо свело — наверное, слезы заледенели, даже не заметил, когда плакал. Горячее тельце я засунул за пазуху к медальону и почти бежал, пытаясь услышать пульс под пальцами и не думать о том, что эти размеренные тяжкие раскаты, от которых пляшет земля, — это шаги.

Я знал, что мне не дадут так просто вырваться на открытое место. Дед в телогрейке по-паучьи выкарабкался из-за сугроба. Он скалился, довольный, заблестели редкие короткие зубы.

— Ты чего это удумал? Не твое же! А ну-ка брось!

Поскользнувшись, я затормозил, а потом метнулся направо, за поворот, вновь углубляясь в железный лабиринт. Старик хрипло хихикал, почти кашлял мне вслед. Запоздало дошла мысль: он ведь, кажется, не вооружен. Чего я от него бегаю? От немощного старикашки! Только не был он немощным старикашкой, он странно двигался, странно выглядел. В этом месте все было другим. Сторож шел по следу. Тьма выхаркивала его смех, сгорбленный прыткий силуэт проносился то впереди, то сбоку. Иногда я слышал, как он роется в снегу, часто дыша. Иногда он рычал.

Мы плутали, кружились среди причудливо изогнутого металла и снега. Легкие жгло от ледяного воздуха, голова раскалывалась от боли. Только младенец оставался горячим, он шевелился иногда у меня на груди, но не производил ни звука. Так странно! Я не знал, радоваться ли этому или переживать за малыша. Были ли у него хоть какие-то шансы пережить эту ночь?

Снова слышались влажные босоногие шаги. Я не включал фонарик, но знал, что обнаженные сомнамбулы молча бродят вокруг. Я видел, как старик схватил одного и потащил к клетке. Меня не заметил, и я поспешил убраться оттуда.

Клетки вокруг пустовали, я мог бы поклясться в этом, но стоило притормозить, как мрак начинал ползти, тянулся сквозь ребра решеток десятками бледных морщинистых рук. Меня они не замечали, им нужна была моя крохотная ноша. Дотянуться, отщипнуть, оторвать кусочек чуда... Я вспомнил ту слабую, но искреннюю улыбку, прячущую стиснутые от страдания зубы. Тотчас свело живот, будто колючая проволока обмоталась вокруг пустого желудка, во рту появилась слюна. Я толкнул себя вперед — нельзя останавливаться.

Наконец мне удалось обмануть зверя, я выскочил на границу поля, и тут землю потряс могучий удар. Меня подбросило вверх, а затем швырнуло на лед спиной. Ребенок сопел, слабо пытаясь выбраться из-под куртки, пока я корчился и не мог вдохнуть.

А в беззвездном небе чудился силуэт великана.

Он не мог быть так близко, не мог быть таким огромным, заслоняя собой космос, нависая, словно гигантская чужеродная планета, притянувшая мой мирок, чтобы раздавить в труху, в пыль, даже не узнав о моем существовании.

В ушах звенело. Кажется, я кричал. Может, скулил. Не помню, как смог встать. Ноги несли прочь, туда, к воротам. Погоню я ощутил спиной. Обернулся на ходу мельком — старик бежал, отталкиваясь от земли всеми четырьмя конечностями.

— Отдай! Не твое! — рявкал он на ходу.

Я рванул изо всех сил. Почва норовила выскочить из-под ботинок. Ряд деревьев, просевший забор, кривые приоткрытые ворота — все это маячило впереди, но совсем не приближалось. Что там с автомобилем? Что, если я добегу, а его нет?.. Что-то схватило сзади, принялось трепать куртку, я едва устоял, лягнув мягкое и упругое, повисшее неподъемным грузом. Сбросил с себя, развернулся и со смесью ужаса, злости и гадкого удовольствия впечатал ботинок в бородатое лицо. Старик завертелся на четвереньках, громко рыча и взвизгивая. Выждав момент, я снова пнул его в оскаленную пасть. Затем еще раз и еще, пока он не свернулся на снегу, пытаясь спрятаться от ударов. Стало мерзко от содеянного, но я только чуть сильнее прижал к себе младенца под курткой и вновь побежал.

Занырнул в проем между створками ворот и даже не поверил глазам: «Логан» был на месте. Огибая его, я одной рукой искал ключи. Потерял? Нет, вот же. Наконец-то среди кошмара появилось что-то реальное и надежное. Еще немного, и я смогу уехать отсюда! Ключи скакали в окоченевших пальцах, не попадали в замок... Поток бесцветного электрического света прорвался сквозь проем в воротах, вбил мне в глаза пару серебряных гвоздей, одновременно пришел мощный толчок. Я согнулся, пытаясь спрятаться за дрожащим остовом авто, и в этот момент увидел в стекле физиономию старика. Окровавленные зубы, потемневшая смерзшаяся борода, он улыбался во весь рот. На миг почудилось, что дед забрался в салон автомобиля и сидит, ехидный, на месте водителя, но тотчас дошло: это отражение, он сзади. Прожектор погас, а в мои плечи вцепились чужие руки. Я развернулся, горячее дыхание с запахом бойни впилось в нос, пасть щелкала у самого лица. Не оттолкнуть, не отмахнуться, да еще крючья стариковских пальцев вскарабкались по куртке, схватились за горло и, показалось, сейчас вырвут мне гортань. Голова мгновенно надулась от крови, глаза полезли из орбит. Снова вспыхнул прожектор, снова тряхнуло: в это мгновение я разглядел каждый волосок на куцей бороде безумца, а потом умудрился замахнуться и ударить зажатыми в кулаке ключами. Попал в щеку. Почувствовал, как металл пропорол кожу, скрежетнул по зубам, зацепился, но все же выскочил наружу. Сторож отшатнулся, не понимая, что произошло, а я, оказавшись на свободе, пихнул его так, что тот повалился в снег.

Щурясь, прикрываясь ладонью от нестерпимого сияния, я поглядел вверх. Позже я буду говорить себе, что ничего не увидел.

Титан заносил ногу надо мной, над машиной, над дорогой, и бежать было бессмысленно.

Ключ попал в замочную скважину, я распахнул дверцу. В салоне приветливо пиликнуло. Переложить дитя на сиденье рядом, сесть за руль, запереться. Конечно, я не успевал, не мог успеть. Зажигание. Шума мотора я не услышал — даже если он был, его заглушило волной грохота и скрежета металла. Барабанные перепонки вмялись глубоко в мозг, свет угас, мир подпрыгнул, раз, другой...

Дезориентированный, оглохший, вжатый в кресло, не знаю, сколько я так просидел, пока не понял, что тьма посерела. В ней различались силуэты деревьев, прямоугольник дорожного знака впереди, сугробы. Я подумал о пепле, висящем в воздухе после взрыва, но не было никакого пепла, просто приближался рассвет. Звон контузии становился все тоньше, но утихать не собирался. Потом вдруг дошло: кто-то кричит, плачет навзрыд. Ребенок.

Я встрепенулся, повернул голову. Младенец лежал на соседнем сиденье, голый, темный, сучил ножками и ручками, кривлялся, хмурился и, не открывая глаз, ревел. Приглядевшись, я понял, что он в чем-то запутался, тонкая золотая цепочка обмоталась вокруг тельца. Я автоматически коснулся собственной шеи — даже не заметил, как сорвало. Малыш боролся с Пелагеей, но не мог выбраться. Я убрал медальон и зашарил на заднем сиденье, ища, во что бы укутать мелкого. «Логан» тихо вибрировал, горела приборная панель. Я мимоходом отметил скомканные ворота снаружи, пустынное поле. Нащупал шарф, подойдет. Глянул в окошко над младенцем и вздрогнул...

Проклятый старик прилип к стеклу и завороженно наблюдал за шевелящимися ручками и ножками. У него оказались светло-голубые прозрачные глаза, справа белок стал алым. В кустистых бровях поблескивал иней, в бороде темнели багровые сосульки, рот был приоткрыт, прореженные зубы торчали в разные стороны, с разбитой губы на подбородок, а оттуда на автомобильное стекло сползала вязкая розовая голодная слюна.

Я накрыл дитя шарфом, и дед, согнувшийся снаружи, прижавшись ладонями к дверце машины, перевел взгляд на меня. Под сиденьем должен лежать разводной ключ. Я никого раньше не убивал, да и не дрался давно. Но его, кажется, просто нельзя по-другому остановить. Малютка между нами перестал надрываться и только часто дышал.

— Нашел, значит, место себе? — проскрежетал дед. Стекло немного приглушило голос. Я не знал, что ответить, да и стоило ли разговаривать с сумасшедшим? Он кивнул на новорожденного и продолжил:

— Думаешь, это тех уродов сынок? Да разве у таких уродов может быть такой сынок! — он схватился за ручку двери и задергал ее, пытаясь открыть. — Тут кругом уроды! Им даешь, а они жрут-жрут!..

Сторож каркал, плевался, а потом резко сник. Несколько секунд пялился на меня, мусоля нижнюю губу. Приглушенно рокотал двигатель.

— Вот ты, говоришь, заблудился. А куда ехал-то?

Я вспомнил о даче, о том, как нам там было уютно с женой и дочками, надежно. Вслух ничего не сказал.

— Ждет тебя там кто?

Нет, конечно. Никто не ждет. Давно уже. Вера и Надя выросли, стали чужими, непонятными, с Раей развелись четыре года назад, созваниваемся через силу по праздникам. Там, на даче — только заброшенный промерзший дом и моя память.

— Ну, и че ты хотел с собой сделать?

Накатило отвращение, почти рвотное чувство. Откуда он все это знает? Будто запустил мне в нутро руки и забавы ради вытягивает кишки.

— Глупые... уроды, — почти ласково, с жалостью пробормотал он и перевел взгляд на малютку. Не знаю, чего я испугался, но тотчас протянул руки и переложил его вместе с шарфом себе на колени.

— Лишь бы тебе нравилось! — сумасшедший вскрикнул, улыбнулся как-то горько. Показалось, что он сейчас расплачется. — Нравится тебе? — Он ткнул пальцем в заляпанное стекло, указывая то ли на меня, то ли на ребенка. — Какой цирк, а?! Самый большой на свете!

Я не понимал, чего от него ждать. Достать разводной ключ? Но злость прошла, остался только страх — не перед этим древним покалеченным и жалким человеком, но перед его безумием, всеобъемлющим, почти величественным. Я повернул голову в сторону дороги, взгляд тотчас уперся в прямоугольный знак впереди. Белый в черной рамке. «Возвышино». Значит, почти доехал. Почти.

Старикашка отступил на несколько шагов и неловко приплясывал, растянув рот в широкой щербатой улыбке.

Придерживая левой рукой младенца на коленях, правую я положил на коробку передач. Будто отходя от ступора, ноги осторожно придвинулись к педалям. Под шинами захрустел снег, «Логан» плавно пополз назад. Сторож продолжал топтаться на месте, махал мне и что-то весело выкрикивал. Я все ждал, что он бросится вдогонку, и тогда я бы мог просто переключить скорость, вдавить газ и расслабиться. Мне хотелось этого. Но странная пляшущая фигурка становилась все меньше и меньше. Наконец я нашел достаточно широкое место, пристроил малыша на соседнем сиденье и развернул авто. Быстрее в город.

Бензина едва хватило до ближайшей заправки. Женщина на кассе смотрела на меня так, будто я был в розыске. Плевать, я торопился к машине. В теплом салоне мое тело продолжало отогреваться. Боль плавала из мышцы в мышцу, зудела в кончиках пальцев на руках, свинцом стекала в ноги. Пощипывало нос и щеки — отморозил? Давило в виски, в черепной коробке стоял гул, словно в трансформаторной будке, перегревшейся, перенапряженной. Веки тяжелели, рассвет казался слишком ярким для усталых глаз. Но я знал, что не смогу уснуть, даже если позволю себе. Карапуз снова принялся хныкать, а я только улыбнулся. Золотистое сияние, перебирающее верхушками деревьев, а потом и отражающееся в верхних окнах многоэтажек — казалось, оно исходит от ребенка. Оно заполняет собой салон автомобиля, пропитывает каждую деталь: руль, приборную панель, молчащее радио, лики святых в ряду маленьких икон и, наконец, меня. Боль не уходила, но я ей даже радовался. Желудок сводило отвратительными спазмами, не помню, когда я в последний раз ел. Язык плескался в обильной слюне, то и дело приходилось сглатывать. Может быть, если бы я открыл рот и дал ей стечь по подбородку, слюна тоже оказалась бы золотистой на вид? Эта странная мысль отчего-то меня развеселила. Машин на дороге становилось больше, я лавировал из полосы в полосу, темное вкрапление в разнородном потоке, стоял на светофоре, ощущая улыбку на лице. Когда «Логан» выскользнул во дворы, я уже посмеивался вслух. Поглядывал на малыша, купаясь в его сиянии и едва сдерживаясь, чтобы не захохотать. На глазах навернулись счастливые и в то же время очень горькие слезы.

Я решил, что не буду мучить себя, не буду пытаться понять, что со мной приключилось. Нужно сделать еще кое-что, после чего можно больше никогда не вспоминать эту ночь. Я заблудился, но теперь нашел свое место. В животе громко, болезненно урчало.

Придя домой, я съел младенца.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг