Михаил Павлов

Тьма, оставшаяся от тысячелетних пещер и штолен


Впервые тот стук Лида услышала на кухне. Ложка с рассольником на пару секунд зависла у морщинистого рта, пока женщина прислушивалась. Должно быть, кто-то из соседей затеял ремонт. Это была короткая торопливая серия ударов, будто в бетон вколачивали зубило, но спустя пару секунд отложили инструмент. Стены, кажется, тихонько завибрировали в резонансе, а в тишине повис угасающий звон. Помедлив еще немного, Лида вернулась к супу.

Находиться в квартире старшей сестры было странно и неуютно. Но любопытно, как в детстве, когда примеряешь чужое платье или залезаешь в мамину шкатулку с сережками и бусами. За столько лет Лида ни разу здесь не бывала. Почему они с Тамарой совсем перестали разговаривать? Вроде не было никаких ссор, а если и были — забылись. Старшая сестра всегда держалась наособицу, а получив в восемьдесят первом эту однушку в хрущевке в Троицке, в ста сорока километрах от Челябинска и остальной семьи, совсем закрылась в своем футляре.

В квартире стоял пыльный полумрак. Тикали часы. Тамара лежала сейчас в одной из палат местной больницы, приходя в себя после гипертонического криза.

Вымыв посуду, Лида постояла немного у окна, поглядела сквозь паутинистый тюль на соседний дом, на неприметный дворик внизу. Гуляла ли там Тамара? Какими же дурехами надо быть, чтобы почти тридцать лет не видеться, не знать ничего друг о друге? Припорашивая пустоту длинными скучными письмами на Новый год, заполняя ее эхом обрывочных междугородних звонков... Лида (теперь, конечно, чаще тетя Лида, баба Лида или иной раз и Лидия Михайловна) повздыхала, прогоняя подступившие слезы. Нечего. Не померла же. Все нормально будет.

Пришел вечер, Лида устроилась в скрипучем кресле напротив телевизора, большого такого, черного, с плоским экраном и громоздким корпусом — когда-то дорогущая вещь, а теперь архаика. Рядом притулились DVD-плеер и видеомагнитофон, на полочке и кассеты для него остались, все в порядке, чинно, с кружевными салфеточками. А по правую руку журнальный столик с ониксовым подсвечником и зеленой жабой телефонного аппарата. За программой новостей и каким-то ток-шоу с крикливым украинцем, которого все норовили побить, прошла пара часов. Особенно не вслушиваясь в телевизионную болтовню, Лида листала еще днем выуженную из почтового ящика газету, пока не начала клевать над ней носом. Неловко, но деваться некуда: пришлось разбирать пирамиду подушек на высокой, будто саркофаг, кровати Тамары.

Потом, уже в тишине, окруженная ломким, как хрусталь, белоснежным бельем Лида лежала без сна, прислушиваясь к чужой квартире и собственному усталому телу. Ныли суставы, тикали часы. Темнота давила на грудь. Поначалу мягко, едва заметно, но с каждой минутой все ощутимее. И понятно ведь, надо бы подняться да распахнуть форточку, пустить свежий воздух, а вместе с ним все ночные шепотки: приглушенный шум двигателя, когда какая-нибудь машина остановится у соседнего подъезда, гулкие шаги и смех, когда парочка прохожих скользнет под окнами. Но Лида никак не могла заставить себя встать. Уже и не понять, то ли это сонливая лень, то ли силы и впрямь ее покинули. Может, я уже сплю давно? На миг стало полегче, но успокоительная мысль тотчас сменилась другой, устрашающей. А может, я помираю лежу? Лида никому об этом не говорила, но про себя считала, что уже готова к концу, пожила, семью подняла, сожалеть ни о чем не хочется... Но уйти вот так, вдруг, в незнакомом месте, в непроглядном мраке, в одиночестве? Она бы закричала от накатившего ужаса, если б смогла.

В комнате раздался осторожный стук молотка о камень.

Кто-то был здесь, совсем рядом! Лида вздрогнула всем телом, захрипела, сбрасывая мучительное оцепенение, и всхлипнула. Поджала ноги под одеялом и приподнялась над подушкой, пытаясь разглядеть что-нибудь. Ни единого проблеска, тьма была плотной, цельной, словно кусок обсидиана. На мгновение Лиде показалось, что находится она в каком-то совсем ином месте, далеком от квартиры сестры, от Троицка и любых иных человеческих городов.

Во дворе проехал автомобиль, по стене и потолку прополз отсвет фар. Комната вернула свои очертания. Ощущение чужого присутствия растворилось, оставив после себя облегчение, какое испытываешь только после пробуждения от страшного сна. Было это наяву или нет, но спустя несколько минут Лида действительно спала.

Наутро она проснулась в дурном настроении, колыхался внутри темный тревожный осадок. Кажется, черт снился? Гвозди в гроб заколачивал. Тут и в сонник лезть не надо — явно не к добру. Лида хмурилась и старалась не думать о ерунде.

Первым делом позвонила в больницу. Ничего нового, Тамара оставалась в реанимации. Никаких посещений. Лида положила громоздкую трубку на рычаги и тяжело вздохнула. Хорошо хоть получилось выклянчить вчера ключи от квартиры, а то куковала бы сейчас на улице. Что ж, придется покуда обживаться, оправдывать свое присутствие. Лида затеяла уборку. Смахивала пыль отовсюду, куда могла дотянуться, а если не могла, взбиралась, кряхтя, на табуретку и дотягивалась. Ковыляла по коридору с ведром воды, швабру не нашла, потому исползала все углы с тряпкой в руках. Кожа на ладонях распухла, побледнела и, подсохнув уже, покрылась крошечными болезненными трещинками, но, смахивая выбившуюся из заколки седую прядь с мокрого от пота лица, Лида чувствовала себя довольной. Все окна были распахнуты, освежающий сквозняк гулял по квартире, прогоняя уютную старческую затхлость из комнат.

Уборка оказалась отличным поводом, чтобы утолить любопытство и немного покопаться в сестринских вещах. Мебель заполняла невеликие метры жилплощади, теснила, нависала, со своеобычным вкусом, непоколебимо. На стенах лесные пейзажи в рамах с прихотливым узором. Отчего-то ни одного образка, ни одного крестика или лампадки в углу. Странно. Поблескивала полированным деревом радиола, выгибалась изящным корпусом швейная машинка «Зингер». Повсюду густые ковры и коврики с неизбывным прелым душком. Настоящий мавзолей достатка двадцатилетней давности. У Тамары всегда водились деньги, даже в самые непростые времена, это все знали. Лида только фыркала, а то и шикала, чтобы не болтали лишнего, когда слышала сплетни о каких-то перепроданных самородках и драгоценных камнях. Откуда? Глупости, конечно. А сама боялась, что однажды придут люди с корочками, расспрашивать про сестру. Не пришли, да и пересуды сами собой заглохли, страна-то менялась, каждый думал о себе. А Тамара, должно быть, так всегда и жила, одна, для себя. Лида не понимала этого, тосковала, жалела, иной раз злилась. Ладно любовь, мужики уходят, умирают, но как же детки? Как без детей-то? Зачем?

Потом Лида наткнулась на стопки неношеной одежды в чулане. Развернула аккуратно, будто подарок, сложенную рубашечку. Детский размер, лет на семь, плотная желтая ткань с улыбающимися солнцами и лунами, толстые пуговицы и никаких бирок. Лида вытянула из стопки еще рубашку, точно такую же, отступила к креслу и медленно села. Что же это такое? Ведь у Тамары никогда не было детей. Или были? Нет-нет, это что-то другое. Зачем нужно столько одинаковых одежек? Лида снова приблизилась к чулану с распахнутой дверцей. Ну точно, на верхних полках покоились толстые рулоны материи. Зеленая, алая, а вон там и желтая, наверняка та самая, с солнцами и лунами. Сама, значит, шила. Для кого? Может, на продажу? Поразмыслив, Лида вернула вещи на место, закрыла чулан и отправилась на кухню чаевничать. Хрен с ним, рассудила она.

Вода забурлила, раздался свист. Лида сняла с плиты верещащий чайник. Наверное, она бы и сама продолжала пользоваться таким, если бы старший сын в свое время не купил электрический. Долго выкаблучиваться не стала — удобнее же. Так и сотовый телефон освоила, и даже, прости господи, WhatsApp. Может, детям позвонить пока? Под полотенцем с вышивкой прел, температурил фаянсовый чайничек со свежей заваркой. Сейчас все на работе, поди, даже Оля, хотя ей бы еще сидеть и сидеть в декрете с близняшками-то. Набрать зятя, что ли? Хоть внуков покажет. Размышляя об этом, Лида направилась за мобильником. Тот, позабытый, покоился на дне сумки, оставшейся на трюмо у входа в квартиру.

В полумгле прихожей Лида вдруг остановилась. Поежилась от противного холодка, прокатившегося по спине. Это еще что такое? Вот она, сумка, надо только руку протянуть да вернуться с ней в комнату с тикающими часами и телевизором, но слева тревожно темнел коридор, ведущий к двери. Лида медленно, нехотя повернулась туда. Ничего. Тьма у входа оказалась абсолютно непроглядной. Ни коврика у двери, ни старых тапочек в обувнице, ни крючков на стене — все исчезло. Конечно, нужно просто шагнуть туда, протянуть руку и нащупать тумбочку, нащупать собственное пальто, и тогда прихожая вернется на место. А вдруг нет? Вдруг ладонь провалится в пустоту? Господи, какая глупость! Это солнце светит прямо в окно на кухне, оттого здесь и такая плотная тень. Лида не стала оборачиваться, чтобы проверить догадку. Она и так помнила, что окно на кухне уже зашторено. Взгляд не отрывался от черноты, раскинувшейся впереди, такой осязаемой, такой противоестественной. В лицо дохнуло какой-то душной сыростью, стало зябко. Почудилось, будто тьма колышется, тяжело дышит, но нет, на самом деле она оставалась неподвижной.

Вдалеке посыпались, поскакали камешки, щекоча слух объемным бисерным эхом. Мрак словно бы углубился, развернулся в тоннель. Как далеко он простирается? На десять шагов? На тысячу? Лиду затрясло. Ощущения играли с ней злую шутку. Нужно отступить в комнату, присесть, прийти в себя, и не будет никаких тоннелей...

Из глубины мрака послышались шажки.

Босые ноги шлепали по каменному полу, и звук с каждым мгновением становился громче. Подумалось: какой короткий шаг, будто ребенок идет. Только видеть это дитя совсем не хотелось. Ни за что. Сколько минуло времени? Кто-то продолжал идти, преодолевая метры, которых не было, торопливо, все быстрее и быстрее. Кажется, Лида даже расслышала дыхание, частое, шумное, переходящее в рык. Дыхание рассерженного хищного зверька.

В голове у Лиды все перевернулось, сердце скакнуло в горло, застряло. Громыхнула межкомнатная дверь, страшно задрожало стекло, будто сейчас вывалится. Что происходит? Почему закрыто? Оказалось, Лида уже на кухне, держится за дверную ручку, вцепилась, чтобы снаружи не открыли. Как добежала, сама не поняла. В двери высокий застекленный проем, поэтому видны и соседнее помещение справа, и проход в прихожую прямо. Никаких движений, ни единого звука. Ноги подкашивались. Лида едва удержалась от падения, заскребла ногтями деревянный косяк, потом обои, пока не опустилась на табурет. Хватаясь за грудь, привалилась спиной к стене. Не пульс — лошадиные скачки. Лишь бы не помереть. Услышала, как тикают часы за дверью. Поняла, что лопочет тихонько:

— Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси...

Чтобы более или менее прийти в себя, понадобилось больше получаса. Лида выползла из кухни, перекочевала в кресло, включила телевизор — пусть бормочет, успокаивает. Хотелось прилечь, даже, может, вздремнуть, и не подходить к передней как можно дольше. Но Лида так не могла, характер не тот. Встала и, кряхтя, добралась до трюмо. Собравшись с духом, скользнула в прихожую и как можно быстрее, не вглядываясь, проковыляла к выключателю на стене. Уютный желтоватый электрический свет вернул все на место. От сердца отлегло. Только это ведь повториться может. Старость — не радость, как говорится. Лида горько усмехнулась, зажмурилась надолго. Значит, маразм, да? Или еще какая напасть с головой... Побрела обратно на голос телевизора.

Собиралась выйти за продуктами, но, обессилев от произошедшего, осталась дома. Дремала, вздыхала, иной раз вздрагивала, оглядываясь на дверной проем. Вечером позвонила наконец дочери. Говорили до глубокой ночи, в разговор поначалу втискивался лепет внуков, потом время от времени ворчание зятя. Оля сразу смекнула, что мать тревожится, но истинных причин, конечно, не поняла — просто старалась отвлечь, успокоить, не говоря напрямик. Лиде хотелось вывалить все, но что-то не давало. Воспитали так, наверное.

Давно пробило полночь, когда за стеной, как будто на кухне, громко постучали. Лида медленно отвела трубку от уха: там Оля рассказывала что-то про садик. Спустя полминуты постучали снова, только теперь с противоположной стороны и выше, у соседей. Лида приподняла брови, в груди похолодело. Стук повторился еще раз, уже далеко, где-то на верхних этажах. Что все это значит? Дочка звала из динамика мобильника.

— Да-да, Оль, тут я, — опомнилась Лида.

Много позже, отложив телефон, она не стала перебираться в кровать, так и сидела на месте. Звук на телевизоре был приглушен, не разобрать ничего. Глаза пощипывало, Лида щурилась, вновь и вновь разглядывая предметы в комнате сестры. Хмурилась, прислушивалась к спящей хрущевке. Закемарила на рассвете.

Долго поспать не получилось. Спустя часа три Лида разлепила веки и, сипло застонав, подняла себя с кресла. Поплелась в ванную умываться. В маленьком зеркале над раковиной обнаружилась измученная старуха, капли воды сбегали по припухшей бледной коже, ныряли в бороздки морщин, срывались с подбородка. Ни дать ни взять утопленница. Нельзя здесь больше оставаться. Одной точно нельзя.

Вскоре, приведя себя в порядок, одетая, вооруженная сумкой, она выходила из квартиры. Медленно, цепляясь за перила, спускалась по лестнице, все больше погружаясь в консервированный, пропахший пылью сумрак. Где-то выше, на четвертом или пятом этаже, лязгнул замок и растворилась дверь, но наружу никто не вышел. Подъезд выжидательно молчал. Наконец Лида вывалилась на улицу. Солнце где-то пряталось, заросший кустами дворик был пустынен. Прохладный ветерок осторожно качал ветви тополей, листва уже начала желтеть, скукоживаться. Лида покрутила головой — и впрямь никого, ни одной бабки на лавочке, ни одного мальчишки с игрушечным пистолетом в траве, даже вездесущих котов, и тех нет. Несколько шагов по асфальту, оглянулась на подъезд, мазнула взглядом по композитному кирпичу вверх. Серые катаракты окон. Почудилось движение в одном, на втором этаже, будто чья-то голова над подоконником торчала, но теперь спряталась. Ребенок? Да вроде крупная голова-то, и лицо взрослое — хотя как тут разглядишь? Фантазия дорисовала физиономии в окне какое-то совершенно пакостное зловредное выражение. Лида поспешила к автобусной остановке.

Большую часть дня она просидела в приемном покое областной больницы. К Тамаре не пускали. После обеда удалось ухватить за рукав нужного врача: оказалось, дела обстояли не слишком хорошо. Тревога скользнула в груди холодным чешуйчатым тельцем. Выйдя из больницы, Лида отправилась на поиски церкви. Городок, приземистый, чахлый, глухо суетился в мутном, бесцветном солнечном свете, сочащемся сквозь плеву облаков. Было довольно тепло, но чувствовалось: осень уже пришла, просочилась, повсюду теперь, не прогонишь. Спустя час между ломбардом и аптекой обнаружился белокаменный храм. Повязав выуженный из сумки платок, Лида вошла внутрь. Первым делом поставила пару свечек, пошептала молитву за здравие. Подумала и помолилась еще, чтобы оградило от нечистой силы. Хотела к батюшке за советом обратиться, но поглядела на него, стоя в сторонке, и как-то не понравился он ей. Высунувшиеся из-под рукава рясы большие золоченые часы смутили или еще что. Нахмурившись, Лида направилась к выходу.

К дому сестры подошла уже на закате. В розоватых сумерках двор, все такой же безлюдный, показался уютнее. Лида остановилась, разглядывая серую пятиэтажку. Почему Тамара не уехала отсюда? Что ни говори, а деньги у нее имелись. Нет же, столько лет здесь проторчала, скрытная, себе на уме. То ли раньше Лида не замечала, то ли это закат сотворил со зданием причудливую штуку: на фасаде лежала едва различимая разлапистая тень. Даже не лежала, а скорее проступала изнутри. Будто кирпич со временем становился чуть темнее, и эта клякса расползалась из центра к краям стены, поглотив почти весь третий этаж, где жила Тамара, а также запустив ниточки на второй и четвертый. Лида обвела взглядом пустые окна, никого в них не увидела и устало побрела к подъезду. Позади был долгий день.

Перед дверью в Тамарину квартиру Лида замешкалась, поняла, что прислушивается. Обругала себя мысленно и вошла. Напряжение никуда не делось. Кожа на загривке будто бы сморщилась, волоски на теле затрепетали от накопленного электрического заряда. Клацнул замок, Лида, не включая свет в прихожей, стянула обувь. Почему так темно? Неужели солнце успело сесть? Впереди, отраженный в трюмо, виднелся яркий, но очень маленький огонек. Лида сделала пару шагов и поняла: там, в комнате, на столике горит свеча. Душа провалилась в пятки. Кто-то влез в квартиру? Первым желанием было — уйти, тихонько отступить, пока не заметили, пусть даже ночевать придется, сидя на лавочке у подъезда... Но ведь так не делается. Нужно все проверить. В конце концов, воры не зажигают свечей в чужих домах, правильно? Лида тихонько двинулась на свет, дрожащей ладонью опираясь о стену.

И впрямь свеча. Воск тонкими белесыми щупальцами сползал по ониксовому подсвечнику, собирался в мягкую лужицу на столике. Рядом будто в ожидании хозяина пустовало кресло. Лида как могла огляделась, но в сгрудившихся циклопических тенях мог прятаться кто угодно. Свечное пламя вдруг затрепетало, на стенах пустились в пляс желтые отсветы. Куда-то исчезли узорчатые обои и лесные пейзажи в рамах, блики скакали по неровному камню и массивным деревянным подпоркам. У Лиды закружилась голова, она услышала шаги и обернулась на звук. Комнаты Тамары больше не существовало. Издалека приближались разрозненные огни, выхватывая из мрака низкий потолок огромной пещеры. Донесся звук удара, гулкий, по дереву, спустя несколько секунд второй, звонкий, металлический, потом подхватили другие, заполнив пространство воинственной пугающей какофонией.

Лида сама не заметила, как опустилась в кресло. Сил не осталось, и она просто сидела, ухватившись за подлокотники, глядя широко распахнутыми глазами прямо перед собой. Подбородок и губы мелко подрагивали.

Силуэты, низкие, сухопарые, сгорбленные, подступали один за другим. Многие шли, вооружившись молотками, другие — палками, и каждый время от времени стучал по глыбам и балкам, что попадались на пути. Росту в самом высоком было не больше метра, лица со впалыми щеками и выпирающим лбом казались примитивными, злыми. Бледная кожа и нечесаные седые волосы превратились в древний пергамент в том свете, что давали свечные огарки и факелы, зажатые в их костлявых руках. Только странно: угрюмые коротышки шагали неторопливо, осторожно, задирая длинные крючковатые носы куда-то вверх и в сторону, будто двигались на слух или на запах. Отблески пламени пульсировали в черных кротовьих бусинках глаз. Слепые? Для кого тогда им освещать дорогу?

Когда вдали среди низкорослых троглодитов выросла широкая светлая фигура, Лида начала понимать. От удивления открылся рот, она даже привстала с кресла, всматриваясь вперед. И тотчас упала обратно, потому что рядом затрезвонил телефон. Лида перевела ошарашенный взгляд на журнальный столик, но и не подумала снять трубку. Догадалась: звонят сказать, что сестра умерла в реанимации. Это точно, ведь прямо сейчас та шла сюда в мешковатой больничной пижаме, слабая и растрепанная. То и дело задирала голову вверх и распахивала рот, с шумом вдыхая влажный пещерный воздух. Что-то покрывало ее макушку, нечто белесое, почти прозрачное, натягивалось на лице при движении, спадало комковатой фатой на плечи.

Сколько уже длился весь этот кошмар? Минуты сменяли друг друга, карлики окружили Лиду, но держались чуть поодаль. Покачиваясь, Тамара прошла меж ними, переступила босой ногой с изломанного пола подземелья на остатки узорчатого ковра, приблизилась к Лиде. Полные усеянные пигментными пятнами руки легли на подлокотники, едва теплые личинки пальцев нащупали пальцы Лиды, впились в них. Разомкнулись губы, повеяло затхлым, носа коснулось что-то невесомое, щекочущее. Скривившись, Лида попыталась отстраниться, но Тамара только придвинулась сильнее, заслонив собою свет.

— Привет, сестренка. — проскрежетало дряхлое чудовище, ощерив в улыбке сероватые с черными прорезями зубы. Отодвинулось. Лида наконец разглядела: на кожу и волосы Тамары налипла тонкая паутина, замысловатыми кружевами спускающаяся вниз, слоящаяся, разрастающаяся поверх пижамы, будто семейство пауков пыталось сшить подвенечное платье. Телефон продолжал звонить. Тамара протянула руку, сняла трубку с рычагов и бросила обратно, аппарат жалобно звякнул и затих. Низкорослая толпа с новой силой заколотила, забарабанила дубинками и молотками. Некоторые шагнули ближе, протянули руки, будто просили о чем-то.

— Стуканцы мои. — Тамара снова улыбнулась, в ее сиплом голосе послышалась неподдельная нежность. — Стуканчики. Такие малыши.

Карлики перешептывались на непонятном языке, корчили умоляющие лица, звали, должно быть, Тамару, но нарушать границу крошечного островка, оставшегося от ее комнаты, пока опасались. Лида пригляделась к их нарядам: многие носили кожаные фартуки, другие только рубашки и грубо скроенные штаны. Вещи были изрядно потрепаны, все цвета, кроме серого, стерлись, но кое-где еще можно было распознать знакомый узор: сквозь наслоения пыли и грязи улыбались маленькие солнца и луны.

Лицо Тамары снова загородило свет:

— Ты их не бойся. Им если понравиться, если ухаживать за ними чуть-чуть, они тебя золотом окружат, камешками. Откуда что берется, да? — Губы прильнули к уху Лиды, зашептали влажно, доверительно и быстро: — Мне тебе столько рассказать надо! Я думаю, тут гора была. Может, тыщу лет назад. Может, две тыщи. А они, стуканцы, в пещерах живут, в штольнях всяких. Теперь-то, видишь, нету никакой горы. Только тьма от тех пещер и штолен осталась. А во тьме они, малыши мои.

Под конец тирады голос женщины задрожал. Она отстранилась, глаза светились пьяным блеском.

— Они хорошие у меня. Сколько лет со мной! Я поначалу, знаешь, пользовалась... просто брала камешки эти, а потом... — Кажется, Тамара теряла нить собственной мысли. — С ними лучше. Они меня давно зовут. Я им там нужна. Я же...

Коротышки забормотали громче, требовательнее. Самые смелые ступили на ковер, ухватили Тамару за подол пижамы, стали тянуть за собой.

— Ну чего вы?.. Я же с сестрой!.. Столько лет, вы поймите... Ну ладно, ладно...

Она уже уходила, ведомая стуканцами, боголепно держащимися за ее ладони. Будто шагнула в темное нефтяное море с перекатывающимися на поверхности золотистыми огнями, провалилась по пояс и побрела дальше по дну. Стиснув зубы, Лида привстала с кресла, скривилась, в спину стрельнуло. Тамара погружалась все больше — похоже, каменный пол на ее пути пошел под углом. Лида как могла поспешила следом, двигаясь на свет и непрерывные неясные шепотки.

Пещера (шахта? штольня?) и впрямь нырнула вниз, образовав широкую яму глубиной метра в три. И на дне — Лида не сразу поверила своим глазам — процессию ожидала белоснежная высокая кровать сестры. Тамаре помогли улечься, и она чуть с заминкой, все так же улыбаясь, вытянула ноги, уложила руки, прижав их вдоль туловища, полноватая, обрюзгшая, но по-детски скованная и невинная. Десятки осторожных рук ощупали ее тело, стерли паранджу паутины, взялись за пижаму и, будто даже не напрягаясь, с треском разорвали на лоскуты, растащили, спрятали. Ропот стал глуше, наполнился благоговейными вздохами. Тамара зажмурилась, сжалась от видимого желания прикрыться... а потом вдруг задохнулась, как от удара под дых. Это один из недомерков, сморщенный, почти лысый, запустил руку прямо ей в грудную клетку. Лида, наблюдавшая за всем с высоты, от удивления закрыла рот ладонью. Так не бывает! В свете факелов и свечей кожа Тамары казалась сделанной из воска, и чужая жилистая кисть прошла сквозь нее, словно это было действительно так. Никакой крови, никаких преград. Старикашка раздвинул пальцами мягкое желтоватое мясо, после чего протянул к собратьям пустую ладонь, как делает это хирург, требуя от ассистентов нужный инструмент. В руку ему лег огромный, с голову младенца, самоцвет, гладкий, прозрачный, испускающий голубоватое сияние. Тамара заскребла ногами и сжала кулаки, когда камень оказался у нее в груди, но глаз так и не открыла, продолжая через силу улыбаться. В уголках глаз выступили слезы.

Коротышки не переставали пытать ее, развели руки в стороны, пробили запястья жемчугом, топазами инкрустировали плечи. Разложили в животе рубины, яшмой оплодотворили матку. Коленные чашечки наполнили алмазами, в ступнях оставили кусочки малахита. Погладили по дряблым щекам, вытерли слезы, посадили в глазницах по зернышку граната. Тамара тихонько вздрагивала и дышала, а камни светились сквозь расплавленную восковую плоть.

Конечно, этого всего не могло быть на самом деле. Лида едва стояла на ногах, зачарованная и ошеломленная разворачивающимся действом. Неужели сестра выживет после такого? Была ли она все-таки жива, когда пришла сюда? Что значит этот ритуал? Вспомнилась книжечка-сонник, оставшаяся дома. Приведется ли открыть ее снова и узнать, как толкуется этот чудовищный сон?

Стуканцы отступили от распростертого тела, слепые, не ведающие, какое зрелище сотворили, как красиво драгоценное разноцветье сочится теперь наружу. Тамара лежала неподвижно и выглядела мирно спящей. Потом кровать покачнулась, приподнялась и поплыла прочь. Одни лилипуты несли ее, другие сопровождали, держа факелы, а некоторые остались топтаться вокруг опустевшей ямы. Лида шагнула было следом, но не смогла заставить себя двинуться с места. Не могла взять в толк, что делать дальше.

Горло сдавило, зачесалось в глазах. Лида поняла, что вряд ли когда-нибудь увидит сестру вновь. Сморгнула пару слезинок, выдохнула, пытаясь успокоиться. Никогда. Не так важно, что здесь произошло. Какая теперь разница? Что вообще может быть важно под гнетом этого страшного неподъемного слова? Совсем-совсем. Никогда. Наконец она скривила лицо, покраснела и разрыдалась.

Кажется, все эти годы Лида надеялась, что однажды они с Тамарой снова станут семьей, ждала повода, чтобы сделать шаг навстречу. Только, если по-честному, она думала, что сможет вернуть сестру в свой мир, понятный, светлый, увитый родственными связями и взаимными обязательствами. А получилось наоборот. Чужая душа — потемки, или как там Тамара сказала... Тьма, оставшаяся от каких-то пещер, от каких-то там штолен. Лида закрыла лицо ладонями и долго качала головой из стороны в сторону.

Вокруг было темно и тихо. Продолжая всхлипывать, Лида опустила руки и, забыв, где находится, пошарила вокруг в поисках опоры. Ничего. Не может быть, чтобы этот кошмар продолжался... Процессия с телом Тамары давно скрылась, унеся с собой еще и свет. Но в темноте кто-то был. Время от времени то тут, то там слышались опасливые шаги, скрипела каменная крошка под чьими-то ступнями. Они подкрадывались к ней, к Лиде. Та сделала шаг назад, потом еще, где-то там осталась комната с телевизором, с журнальным столиком, с зашторенным окном, за которым, должно быть, все так же существует этот скромный низенький городок, откуда можно просто взять и уехать. Шаги звучали все ближе, все громче. Твари кружили рядом, злобно фыркали носом и все меньше таились.

Тамара сказала: «Если им понравиться...» А что, если не понравишься? Хотела ли Лида нравиться этим уродцам? Во мраке сновали, кружили смутно уловимые силуэты. То и дело Лида ощущала легкие дуновения воздуха, будто кто-то проносился совсем рядом. И она пятилась, пятилась, пятилась, пока не уткнулась в преграду и едва не повалилась в кресло. Мгла циркулировала, дышала хрипло, перешептывалась недобро, непонятно. Чего им надо?

Что они со мной сделают?

Где-то, возможно, в десятке метров от Лиды, в горную породу ударил молоток. Звук был резкий, звенящий. Она встрепенулась, подобралась. Тени засуетились. И снова удар, на этот раз ближе. От третьего удара Лида вжалась в спинку кресла. Потом были четвертый, пятый и шестой, размеренные, сильные, угрожающие. Молоток опустился в седьмой раз, и вокруг тихонько завыли от предвкушения. После восьмого удара тьма взорвалась хаотичным глухим стуком, палки били без разбору, просто ради шума, чтобы не лопнуть от напряжения. Лида не отпускала подлокотники. Голова опущена, хочет уйти в плечи, как в панцирь, глаза зажмурены, а губы стиснуты так, что выжата вся кровь. Лида знала, что будет и девятый удар. Что кто-то стоит рядом, не видит ее, но чует запах и кривится, бормочет что-то сквозь зубы.

Молоток уже занесен, но отчего-то медлит.



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг