Ник Перумов

Патриаршие пруды


Когда тебе восемьдесят семь, каждый день — всё равно что праздник. А в праздник надо радоваться и радовать. Себя и других.

Я прихожу сюда, на Патриаршие, к единственному оставшемуся тут пруду. Можно было бы восстановить и остальные, но этого решили не делать, не разрушать зря.

Поневоле медленно я иду аллеей вдоль длинной стороны пруда. Август месяц тёпел, зелен, и осень словно не наступит никогда. Так ощущаешь себя в молодости, когда впереди вечность, а потом — р-раз, и тебе уже восемьдесят семь, и ты медленно шествуешь над тихим прудом, а вокруг тебя кипит жизнь, тебе уже и не очень понятная.

На углах аллеи теперь голографические кубы — Патриаршие пруды через века. Начиная от самых первых строений, Патриаршая Слобода, церкви, девятнадцатый век, советское время, постсоветское... Я видел эти кубы множество раз, но всё равно останавливаюсь. Красиво, черт побери. В моей молодости, увы, подобное отсутствовало.

Тут мне положено усесться на любимую лавочку, извлечь из кармана старомодную читалку без функций визуализации, и погрузиться в чтение, снисходительно поглядывая на резвящуюся молодежь, на всех их гуделки и жужжалки, скутеры, унициклы и прочие средства передвижения. А чего ж и нет, с нынешними-то батареями...

Я и впрямь сажусь на лавочку, смотрю на проносящиеся мимо транспортные средства, на девчонок в разлетайках, или как там зовётся их нынешняя мода, но читалку не достаю. Я смотрю на гладкую поверхность пруда, он давно уже зарыблен, и вода в нём чистая, но сейчас мне кажется, что над нею медленно поднимается лёгкий туман, наползая на зелёный берег.

Вот промчалась очередная скутеристка, и дорожка пустеет. Я жду. Я знаю, что теперь будет.

— Здравствуй, здравствуй, дорогой!

Она всегда приходит первой. В старомодной шляпке с вуалеткой, в тонких летних перчатках, бордовом лёгком пальто. Седые волосы тщательно завиты, блестят золочёные дужки.

— Здравствуй, тётя Соня.

Она оглядывается. Бормочет себе под нос:

— Ну надо же. Чего понастроили!.. А вот этого не помню, совсем. Тут же раньше домина стояла!..

— Стояла, тёть, стояла. Вид портила. Снесли её, слава Богу. Восстановили, как было.

— Совсем как у меня на Пятницкой...

Ближайший куб мигает, в нём появляется отрывок чёрно-белого старинного мультфильма «Шпионские страсти», тот самый, где вражья подлодка всплывает не где-то, а именно в Патриарших прудах, тогда называвшихся Пионерскими.

Тетя Соня оглядывается. Ей никто не мешает — уже какое-то время мимо нашей лавочки не пронеслось ни одного скейтбордиста или унициклиста.

Да, Патриаршие изменились. Параллелепипеды безликих строений исчезли, уступив место двух- и трёхэтажным особнячкам, словно тут вновь девятнадцатый век. А что, можно — молодым-то простор подавай.

— Сейчас и остальные придут, — говорит она. — Спасибо, дорогой, что позвал.

— Да о чём ты, тётя...

— Зря дома сносили, — заявляет она вдруг непреклонно. — Уж какие были, а тоже история. А теперь это... новое всё. Не знаю. Надо ли было...

В кубе вновь сменилось изображение. Теперь там появляются те самые «незнакомцы», не разговаривать с которыми призывал Михаил Афанасьевич Булгаков.

— Ну, впрочем, хватит обо мне, дорогой, — решительно говорит тётя Соня. — Сейчас Нонна с Ёлочкой придут, тоже удивятся, небось... Про себя расскажи. Давно ведь не виделись!

А что же тебе рассказать? Что жизнь в восемьдесят семь, конечно, не мёд и не сахар, но при должной смазке даже не очень скрипишь, и даже песок не очень сыплется — ну, если за собой следить? Москва нынче — город молодых. Им всё интересно. Они никогда не станут старыми; им, во всяком случае, так кажется. Вот голограммы теперь в моде. Как пальцами печатать, все уже, по-моему, забыли. Суета сует и всяческая суета...

— Рассказывай! — торопит меня

И я начинаю говорить. О том, как почти каждый день прихожу сюда, на Патриаршие, как хожу вокруг них, как из игры солнечных бликов рождаются образы, и как я переношу их на бумагу. То есть, конечно, в ноосферу. Сейчас в моде визуалки, короткие скетчи, анимированные программой, но старый добрый текст, представьте себе, до конца так и не умер.

— Конечно, — перебивает меня тётя Соня. — Некоторые вещи только прочесть и можно. Уж я-то знаю!.. О, а вот и они! Пожаловали наконец-то!

Тётя Нонна и тётя Елена, среди домашних — по-прежнему Ёлочка, останавливаются перед нами.

— Насилу прошли, — они тяжело дышат.

— Почему? Что такое? — пугается тётя Соня.

Новоприбывшие смотрят на меня. А потом — на вереницы новых, чистеньких, уютных, истинно «московских» особнячков, кои так тщательно восстанавливали, по крупицам собирая чудом уцелевшие чертежи и планы.

— Душно тут у них, — тётя Нонна поправляет шарфик. — Душно, не продохнуть с новья этого...

— Да уж, — поддерживает сестру Ёлочка. — Со старыми домами лучше было! А теперь — еле дошли! Вот как теперь будем?

— А что же случилось? — я начинаю тревожиться.

— Да вот понаставили всего этого самого! — сердится тётя Нонна. — Новое, чистое, дышать просто нечем!

— Будет вам, сестрички, — отмахивается тётя Соня. — Прошли и ещё пройдём. Спасибо тебе, дорогой, — она оглядывается, встаёт. — Пойдёмте, до павильона дойдём?

Мы идём, все вчетвером. Голокубы мигают нам вслед, тёти всматриваются в них, я стараюсь пояснить. Кое-что, однако, они знают лучше меня...

— Мы ж сюда на каток зимой ходили, — говорит Ёлочка, поправляя шляпку. — Там ещё был такой молодой человек, в свитере с ромбом, ах!..

Остальные хохочут.

— Надо же! Ты и это помнишь?

— Как же не помнить?.. Ой, а это что?..

Мимо нас проезжает скутер. Медленно, непонятно как не падая. На скутере — девица с косичками, выкрашенными в ярко-малиновый цвет. Чёлка полыхает золотым. Девица очень внимательно смотрит на нас. Нехорошо так смотрит. Скутер её, украшенный всяческими жужжалками и свиристелками, почти останавливается. Над коммуникатором в ладошке — голограмма. Что-то вроде трёхмерной карты местности. Странно — заблудиться на Патриарших невозможно.

— Что вам, милочка? — своим самым сварливым голосом выдает тётя Нонна. — Что вы так на меня глядите? На мне, бесценная моя, узоров нет.

Я поспешно бросаюсь меж ними.

— Всё хорошо, — говорю я девице. — Всё в порядке. Не надо только приглядываться. Это, мадемуазель, неприлично, в конце концов!..

Девица ничего не отвечает, морщит лоб. Над ладошкой поворачивается схема — ага, ближайшие к Патриаршим дворы.

— Идёмте, — быстро говорю я.

В конце аллеи появляется дрон-мороженщик. Могут меняться века и эпохи, но московское мороженое пребудет всегда.

Мы идём всё быстрее, почти бежим. Ну, насколько я могу «почти бежать».

Девица отъехала на сколько-то метров, глядит нам вслед.

— Дорогой, — тётя Соня озабочена. — Дорогой, это не опасно?

Куб прямо перед нами показывает реконструкцию подворья патриарха Гермогена. Кресты на куполах.

— Жалко... Я мороженого хотела... — Ёлочка пытается задержаться у дрона с эскимо и пломбирами, но я немилосердно тащу их дальше. Вот послали ж небеса эту напасть в лице многоцветной девицы!

И да, жалко, очень. Пропавшего дня, разговоров, воспоминаний... Я опять буду один. Надолго. Очень. А всё из-за этой девчонки!..

Оборачиваюсь. Ну, конечно, тащится за нами, заподозрила что-то. Ни голокубы её не интересуют, ни мороженое, ни даже молодой человек на уницикле, тщетно пытающийся привлечь её внимание.

Сквозь тёплый августовский день словно тянет струйкой ледяного холода. Я смотрю на игрушечные особнячки вокруг зелени сквера, желтоватый цвет фасадов вкупе с белизной фронтонов и колонн.

Москва прекрасна, она всё вмещает в себя. Но некоторым тут, увы, приходится тесниться.

— Какая храбрая девочка, — поджимает губы тётя Нонна. — Дорогой, нельзя ли...

Они не знают в деталях, но чувствуют — что-то не так.

— Нам что, уже сворачивать? — огорчается тётя Соня. — Эх... Совсем не погуляли в этот раз...

— Мороженого не досталось, — угрюмо соглашается Ёлочка.

Я, как могу, тащу их за собой, в проход между домами, между коваными железными оградками и сверкающими начищенной медью крышами над входами в подвальчики, мимо вывесок, набранных старой орфографией (аутентичность так аутентичность!), мимо всех этих милых, родных примет моих Патриарших, откуда теперь приходится бежать со всех ног.

Кажется, улица опустела. Над прудом по-прежнему поднимается туман; мы одни — мы четверо и девушка на скутере. Кажется, отстала — фух, пронесло, всё-таки оказалась не дурой, поняла, что кое-куда лучше не соваться.

Тётя Соня начинает вдруг рассказывать, как они после войны возвращались в коммуналку, «а все окна побиты, а вся мебель вынесена»; тётя Нонна в ответ вспоминает, как пробирались из Новороссийска домой в Таганрог сквозь кольцо Красных войск после эвакуации Добровольческой армии в Крым осенью 1919-го, и я уже почти начинаю верить, что всё образуется, как эта проклятая девица влетает в проход за нами следом.

Проклятье!.. Ну почему, почему мне не дают поговорить с родными?!

Я не должен злиться. В моем возрасте это вредно, несмотря на все успехи здешней медицины. Несмотря на то, что в году две тысячи пятидесятом молодёжь рассекает на всяких причудливых девайсах, а я, помнящий додревние «Победы» и «Москвичи» на дорогах, помнящий дровяные сараи в городских дворах и телевизоры «КВН», где экран с ладошку — я прихожу на Патриаршие вспомнить. Поговорить с теми, кто дорог. Среди сверкания голограмм, среди новых фасадов — которые «как настоящие», вот только кое-кому дышится меж них тяжело — увидеть тех, кого я только и могу увидать здесь.

Девчонка почти налетает на меня. Скутер резво тормозит, возмущенно верещит сигнал тревоги.

— П-простите... — лепечет вроде как растерянно. — Но я почувствовала... Я увидела...

— Что же вы могли увидеть? Старого человека в обществе трёх пожилых, но элегантных дам?

— Они... они... — слова застревают у неё в горле.

— Сказки, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — Сверхъестественного не бывает. Это вам скажет любой учёный, а я, как-никак, молекулярный биолог. Нет ни упырей, ни зомби, ни вампиров, ни ходячих мертвяков. Ничего этого нет. Зрение нас частенько обманывает, Настенька.

Она вздрагивает.

— О-откуда вы знаете...

— У вас наклейка сбоку скутера, — говорю я небрежно. — И, что бы вам ни показалось, что бы вы ни почувствовали — это именно что «показалось».

— А почему вы думаете, что мне именно «показалось»?

— Потому что я автор. Мы несколько не от мира сего. Когда людям что-то кажется, мы, как правило, замечаем. Ведь может выйти отличный сюжет для визуалки.

— Автор? А что вы визуалите?

— О, дорогая Настя, я ничего не визуалю, я пишу тексты. Такие, знаете ли, старинные, буквами...

— Ну и не нужно надо мной смеяться, — надувает она губки.

— Помилуйте! И совершенно не смеюсь. Однако мне пора. Честь имею, дорогая Настя, да сопутствует вам удача!.. — мы очень мило прощаемся.

Она разворачивает скутер.

— А всё-таки зря не визуалите!.. Просто текст — это уже совсем старомодно!

Поворачивает ручку, скутер срывается с места.

Уф... Уболтал-таки.

Мои дорогие дамы ждут. Кажется, нам таки удастся отведать мороженого. То место, где я бы смог их безопасно отпустить, совсем близко. Девчонка по имени Настя, увы, отняла у нас слишком много времени. Точнее, сил у меня, которые и есть время.

— Молодчина ты у нас, дорогой, — тётя Соня обнимает меня. — «Настя», значит? На наклейке?

— Она и в самом деле Настя, — тихо говорит Ёлочка.

— Да, только на нашлёпке той нарисовано было «Love» с сердечком, а вовсе не имя «Настя», — задорно замечает тётя Нонна. — Интересно, как скоро она догадается?

— Когда догадается, мы уже далеко будем, — машет рукой тётя Соня. — Не догонит. Ну, дорогой, может, успеешь сбегать за мороженым?..

На дворе август две тысячи пятидесятого года. Мне восемьдесят семь лет. Мои дорогие тётушки — вернее, родные сёстры моей бабушки, родившиеся на рубеже XIX и XX веков, — едят мороженое и нахваливают.

Ещё совсем немного времени у нас есть. Пусть порадуются. Следующий раз мы встретимся с ними не скоро, но я постараюсь дотянуть.

Не спрашивайте меня, как я это делаю. Считайте, что мне всё это приснилось тёплым августовским днём на лавочке подле Патриарших прудов.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг