Пол Кейн

Поворот


Вечно одно и то же. Сами они не могут.

Услышав шаги, услышав меня, они поворачиваются. Это — главное. Это то, что приведет их к падению. Винить их, разумеется, нельзя. Это естественно, это инстинкт. Нечто такое, что уберегало людей в череде поколений. Необходимость посмотреть, кто может быть за спиной, кто может преследовать. Это сохраняло людям жизнь, хотя, если задуматься, нелепо, потому что то же самое действие теперь, сегодня вечером, повлечет за собой их смерть.

Все они слышат шаги и ничего другого. Сначала далекие, потом ближе. Сначала тихо, потом все громче. Потом так громко, что уже нельзя не обращать на них внимания. Знак того, что их преследуют. Никто не дышит в шею, не кладет руку на плечо. Просто шум шагов, стаккато, стук по асфальту за спиной, из чего ясно, что идущий сзади не отстает. Идет он или бежит, неважно.

Сначала они, возможно, думают, что это эхо, так прежде думали другие. В подземных переходах, под мостами или даже в переулках, где звук может отражаться от стен. Они могут остановиться, прислушаться, чтобы убедиться. И разумеется, идущий следом в это же время тоже остановится... потому что я прямо позади них. Они останавливаются, и я стою. Не могу ничего сделать, пока они не посмотрят. Вот так это бывает. Не спрашивайте меня как и почему.

Затем они снова идут, различая свои шаги и чужие, они слышны не одновременно, а с некоторым запозданием. Это еще одно указание на то, что сзади кто-то есть. Они и не могут быть одни, даже до того, как я нахожу их, избираю целью. Предпочитаю одинокие души, но известно, что время от времени я даю знать о своем присутствии парам. Они держатся за руки, думают, что в безопасности. Одна мысль об этом сегодня вечером чего стоит! В безопасности. В такой день нет человека, который был бы в безопасности. Я представляю опасность. И как бы то ни было, я представляю опасность, если они повернутся.

Я могу действовать лишь одну ночь в году, чем и объясняется то, почему я беру столь многих. Опять-таки так уж устроено — таковы правила. Так Санта-Клаус приходит на Рождество. Правда, я не дарю, а отбираю.

Обо мне сложены легенды, можете ознакомиться, если дадите себе такой труд, если не поленитесь их отыскать. Говорят, что я из числа мертвых, но сам я себя таковым не считаю. Я не тень, ожидающая момента, когда граница между этим миром и тем сделается расплывчатой, хотя мы действительно появляемся как раз в это время. Избранные мною, конечно, вступают в ряды мертвых, но я не из них. Некоторые высказывали предположение, что я — сама Смерть, и в этом, вероятно, есть доля истины. Смерть приходит ко всем и может прийти в любое время. Она руководствуется своими правилами, но совершенно не такими, как я. Может быть, я по-своему облегчаю груз Смерти на одну ночь. Не мне это обсуждать. Одни говорят, что я дух, само воплощение того, чему на самом деле посвящена эта ночь. Такое толкование мне нравится, но опять-таки я не могу претендовать на корону.

Простая истина заключается в том, что я вовсе не то, что перечислено выше. Я — совсем другое.

Побуждаемый тем, что я должен сделать и что делаю уже очень давно, я не могу вспомнить ничего иного. У меня нет жалости, я не обнаруживаю сострадания. Я не способен чувствовать любовь, раскаяние, страх. Я вообще лишен эмоций, у меня есть только цель. Призвание. И оно зовет меня, о, как оно меня зовет!

Кто-то может сказать, что я играю с человечеством. Вероятно, такая точка зрения имеет право на существование. Если так оно и есть, то я — один из немногих оставшихся, кто знает правила такой игры.

Возьмите, к примеру, вот этого человека. Он вырядился, как и многие сегодня вечером, в чудовище, но чудовище выдуманное. Это нечто такое в культуре, чего я никак не могу понять. Наряд смешон, маска из резины с клыками и рогами. Этот человек понятия не имеет, как выглядит настоящее чудовище. Понятия не имеет, отчего вообще возникла традиция скрывать лицо: скрывать от чудовищ, от лиха в эту ночь, скрывать себя под личиной, чтобы мертвые тебя не узнали. Он понятия не имеет о доставшемся ему наследии. Только и заботится о том, чтобы весело провести время, — несомненно, идет на то или иное сборище и уже пьяный, пошатывается.

Я пристраиваюсь у него за спиной, повторяю все его движения, хотя я-то могу идти по прямой. Несомненное проявление решимости — я никогда не отклоняюсь от намеченного плана действий. Он даже не сразу догадывается, что я рядом, его чувства притуплены спиртным. Он чувствует, что что-то неладно, но не может понять, что именно. Погоди. Да, вот сейчас! Он смотрит вниз на эти слишком большие ступни с когтями на каждом пальце и понимает: то, что он слышит, не может быть шумом его шагов. Что, помимо него, на относительно безлюдном отрезке улицы кто-то есть.

Решив, что это ему померещилось, он встряхивает головой. Не более того. Он идет дальше, спешит туда, где его ожидают огни и музыка, но не может избавиться от досаждающего чувства, от стука «клак-клак-клак», который, как жужжащая муха, носится вокруг его головы. Это чувство подсказывает, что шум шагов порождает не он, а кто-то другой.

Кто-то другой идет сзади.

Он вдруг останавливается, то же делаю и я. Он снова смотрит вниз, потом налево и направо. Я жду. Теперь уже скоро. Но не сейчас. Он посмотрит и станет жертвой, это может случиться теперь в любую минуту. Так бывает всегда. До тех пор я и пальцем его тронуть не могу. Но потом... о, потом...

Вот оно! Поворот. Сначала поворачивается голова, он смотрит через плечо. Затем — и туловище, теперь он стоит лицом ко мне. Я не могу видеть его лицо под маской, но не сомневаюсь, что на нем гримаса ужаса.

Если бы он только знал! Если бы он помнил старые обычаи, древние традиции! Но в наше время, похоже, их вообще забыли. Печально, но это так.

Ну, что ж. Пришло время для другого поворота.

Мой черед.


Тим Нолан знал о старых обычаях, о древних традициях.

Ему и следовало знать, ему рассказывали о них с детства. Сколько он себя помнил, его учили правилам. Что делать, чего не делать. Чего никогда не делать. В этот день. В этот вечер. Учила его бабушка, заменявшая ему родителей, которые погибли в автокатастрофе — в это время года, собственно говоря. На выходные попали в неожиданно налетевшую бурю, дороги обледенели, машину, за рулем которой был отец Тима, занесло, и она врезалась в дерево.

— Они никогда меня не слушали, — часто повторяла бабушка. — Я им говорила не ехать. О, милая моя девочка!

Вероятно, она оттого так много думала о несчастьях, которые могут случиться на Хэллоуин, что сама была родом из мест, где этому придавали большое значение. Как бы то ни было, в свою паранойю бабушка вовлекла и внука. Говорила, что проклятия обязательно сбываются, что на 31 октября по земле бродят вурдалаки, гоблины и привидения. Учила Тима способам уберечься от них.

Огонь бабушка считала самым действенным средством против нечисти, и много лет подряд на Хэллоуин разводила в саду большой костер, а Тим помогал.

— Вот так, большой, аккуратный. Теперь они не посмеют к нам сунуться, Тимоти, — говорила бабушка. — Пусть только попробуют!

Репа и картошка со вставленными в них углями или свечами окружали их участок оборонительным кольцом. Готовя такие светильники, бабушка бормотала заклинания, передававшиеся в семье из поколения в поколение. Научила она им и Тима. Они запирались в доме, как будто он осажден, и соблюдали особые меры предосторожности. Не отвечали на стук в дверь. Скорее всего это приходили дети требовать угощения. Но кто знает? Лучше перестраховаться. Так дожидались первых признаков рассвета, тогда снова можно было чувствовать себя в безопасности. И, поскольку Тим не знал иного, все это казалось ему само собой разумеющимся.

Тим уже больше не устраивал большого костра в саду отчасти из-за того, что теперь участок за городом, бывший в его распоряжении, был гораздо меньше. Но он расставлял по дому свечи, главным образом у окон и дверей. Твердил слова, которым научила его бабушка, — так люди произносят перед сном молитву, хотя к Богу заклинания Тима отношения не имели.

Что бы ни случалось, на Хэллоуин Тим не выходил из дому. На всякий случай. Никаких вечеринок не устраивал, дверь не отпирал, сидел при электрическом свете и ждал, курил одну сигарету за другой. Вообще же он был не особенно суеверен: не то чтобы он нарочно проходил под приставными лестницами или разбивал зеркала, но если такое случалось, сна не лишался. Однако если 31 октября ему удавалось прожить благополучно, то он считал, что весь оставшийся год ему ничто не грозит, как будто зло, не найдя его в этот день, должно было оставить его в покое.

Отчасти из-за своей суеверности все эти годы Тим оставался одиноким, особенно после того, как у бабушки обнаружили слабоумие. Тим ухаживал за ней, пока мог, но когда она стала представлять опасность не только для себя самой, но и для него и соседей... Как-то раз она поставила на горящую плиту чайник без воды и едва не спалила весь дом. Короче говоря, у Тима не оставалось выбора. Бабушке пришлось переехать в дом престарелых. Для Тима это повлекло за собой гораздо более умеренную жизнь, чем он вел до сих пор, но, работая компьютерщиком в маленькой семейной фирме, он кое-как сводил концы с концами. Другой причиной его одиночества было то, что он не мог сорить деньгами, чтобы производить впечатление на женщин.

Не то чтобы они понимали это... что бы то ни было. Естественно, когда он каждый год прятался на Хэллоуин, никто не составлял ему компанию. Люди теперь просто хотят праздновать, ходить, нарядившись, в гости и напиваться.

— Забыли, о чем это, — возмущалась бабушка. — Но они хотят, чтобы мы все это делали. В супермаркетах даже игрушки продаются! Игрушки, Тимоти! Поющие дьяволы, вилы, пластиковые тыквы!

Тим, как всегда, думал о будущем. Он понимал, что растить детей в такой обстановке сложно. Как объяснить, что им нельзя пойти к друзьям повеселиться? Что, если с ними что-то случиться? Что тогда?

Он думал о своем будущем ребенке, о родителях, которых можно лишиться так же легко, как он лишился своих; о том, что можно подвергнуться проклятию и стать жертвой чьей-нибудь шутки.

Умереть.

Уж лучше следить только за самим собой, как бы эгоистично это ни казалось, оставаться в одиночестве, не вовлекать никого в такие беды, реальные или воображаемые. Он может управлять ходом событий на Хэллоуин, по крайней мере в том, что касается его самого, может доставить себе такое удовольствие. Ничто и никогда в такую ночь не заставит его ступить за порог, покинуть безопасное жилище.

Да только в этом году раздался телефонный звонок. Тим не брал трубку, ибо находившийся на другом конце линии хитер и может навредить. Чем сильнее меняется мир, тем сильнее меняются они, используя технологию, позволявшую ему зарабатывать хлеб насущный каждый день (кроме Хэллоуина, на который он всегда отпрашивался с работы, если этот праздник приходился на буд-ний день).

Тим, привыкший не замечать происходящее в окружающем мире, на звонок не отвечал. Сложив руки, он сидел у камина и думал, что это, наверно, опять ему хотят что-то продать, или звонит телефонный хулиган, который со смехом бросит трубку. Но сработал автоответчик, и звонивший оставил сообщение, которое Тим не мог не услышать. Говорила женщина, но низким голосом:

— Алло, я пытаюсь дозвониться до мистера Тимоти Нолана. Возьмите трубку, если вы у телефона. — Тим вздрогнул, затянулся сигаретой, но продолжал сидеть. — Это... С вами говорят из богадельни Святого Августина. Я... боюсь, у меня для вас плохая новость.

В богадельне Святого Августина находится она.

Тим наклонился вперед, погасил окурок, другой рукой обхватил подбородок и энергично его потер.

— Речь о вашей бабушке, — продолжал женский голос. — Послушайте, если вы меня слышите, возьмите, пожалуйста, трубку. Вам надо приехать как можно скорее. Боюсь, ее состояние резко ухудшилось.


И вот я говорю: даже увидев меня, они борются.

Это опять инстинкт, человеческая природа. Инстинкт самосохранения. Я это понимаю. Но в конечном счете это бессмысленно. Возьмите, к примеру, эту молодую женщину, которой, по-видимому, безразлично, что сегодня за вечер. Она бежит трусцой по парку в ярком костюме — чтобы быть заметней. Светлые волосы собраны в хвост, выпущенный сзади в отверстие бейсбольной кепки, он болтается на бегу из стороны в сторону.

Я выждал, когда она замедлит бег, чтобы попить из фляжки, закрепленной на талии, и убедился, что она слышит мои шаги, пока не надела наушники — в противном случае она была бы для меня потеряна. У того, кто не слышит моих шагов, не возникает потребность повернуться, и тогда мой шанс упущен. По счастью, она почти сразу поняла, что за спиной кто-то есть, развернулась и как ни в чем не бывало побежала обратно.

Но через некоторое время все же обернулась. Не смогла устоять...

Тут-то и началась недолгая борьба. Долго она никогда не продолжается. В конце концов, невозможно бороться с неизбежным. Каждому приходится повернуться, всем приходится подчиниться мне. Принять мои знаки внимания.

Можете назвать то, что я делаю, «убийством», но слово это какое-то грубое, оно оставляет неприятный привкус во рту. То, что я делаю, — гораздо больше, чем просто прекращение жизни. Гораздо больше. Я превращаю свои жертвы из плоти в дух, освобождаю от бремени бытия, даю свободу быть с умершими, отправиться к месту вечного покоя. С наступлением конца всякие волнения прекращаются. У этой женщины были заботы, особенно после встречи со мной, но затем — раз и навсегда — в этом мире они исчезли. И в другом тоже.

Я изменил ее, преобразил. Это у меня получается лучше всего. На самом деле только это я и делаю. По крайней мере, сегодня.

Вы, наверное, задаетесь вопросом, есть ли у меня какая-то норма. Есть ли определенное количество людей, которых я должен пристроить? Нормы как таковой нет, но я стремлюсь забрать как можно больше. Некоторые от меня ускользают, одни случайно, другим так предначертано судьбой. Один, помню, услышал меня, но как раз когда он собирался повернуться, а я — взять его, кто-то окликнул его с противоположного тротуара — и все испортил. Мысли о том, кто бы мог находиться сзади, рассеялись, и он даже не подумал о том, что могло бы последовать через несколько секунд. Поворот, затем преображение.

Другая, помню, споткнулась и упала, не успев оглянуться. После этого ее волновали главным образом собственные ушибы, она достала телефон и стала звонить, ей требовалась медицинская помощь. Для меня это стало сигналом — пора уходить. Помимо всего прочего, раз она не может идти, значит, я не могу преследовать. Как сделать так, чтобы она услышала мои шаги? Когда намеченная жертва неподвижна, неподвижен и я.

Такое случается. К этому привыкаешь. Но испытываешь разочарование. Признаюсь, я иногда протягиваю к ним руку до того, как они оглянулись, до того, как меня увидели. Протягиваю руку, предвосхищая кульминационный момент, хотя, если им удается уйти, я огорчаюсь. Меня донимают мысли о том, что могло бы быть, о том, что переполнило бы меня потом. Речь не о поглощении души как таковом, но об ощущении, его сопровождающем. Награда ли это своего рода? Не знаю. Знаю только, до чего это приятно. Лучше любого наркотика, который пробовали вы, люди. Эйфория, подобия которой...

Но что толку пытаться объяснить, вы все равно никогда не поймете. Это процесс, в котором участвуем мы оба, каждый играет свою роль, если быть точным. Причина и следствие, одно влечет за собой другое.

И вот она, очередная жертва. Я беззвучно перехожу с одного места на другое, и мой взор неизбежно падает на него. Вон он бредет и уже выглядит как потерянная душа. Выглядит как добыча.

Ты. Да, ты! Время твое пришло.

Теперь твоя очередь.


Никто над ним не подшутил. Ни феи, ни демоны его не терзали.

Тим перезвонил в богадельню Святого Августина, и там всё подтвердили. Его бабушка умирала.

— Вы знаете, она уже некоторое время отказывается от пищи, — сказала Тиму дежурная медсестра, судя по голосу, не та, которая оставила сообщение на автоответчике, эта говорила не так мрачно-торжественно. Пожалуй, с учетом того, о чем шла речь, даже легкомысленно, как будто вот-вот рассмеется.

— Мы подпитывали ее внутривенно, и ей стало немного получше. Но сегодня вечером...

Сегодня она умирала. Надо же, чтобы это случилось именно сегодня! Она умирала и была одна, по крайней мере в том смысле, который только и имел значение. Ясное дело, рядом были медики, но не близкие, а это считается важным. Женщина, которая его воспитала и оберегала столько лет, которая его одевала и кормила, ускользала, и в это время его не было рядом с ней, чтобы подержать ее руку.

— Вы уверены? — спросил Тим, сознавая, что теперь его можно принять за самого бессердечного человека. Может, съездить? Может ли это сделать кто-нибудь за него? Нет, не то. Ведь это его бабушка! Ведь это благодаря ей он стал таким, поймите ради бога!

На другом конце линии послышался вздох, и затем дежурная сестра, едва не смеясь, сказала:

— Да, мы уверены, мистер Нолан. Если собираетесь приехать, поторопитесь, время не ждет.

Тим положил трубку и посмотрел по сторонам, как будто ожидая, что решение примет кто-нибудь вместо него. Но рядом никого не было, и уже довольно давно. Только он и...

— Если собираетесь приехать...

Он поднял трубку к уху.

— Еду, — сказал он сестре.

А что еще оставалось?

Тим быстро задул свечи и выключил электрокамин — не хотел повторения случая с пустым чайником, — затем схватил ключи. Открыв дверь, он постоял некоторое время не в силах двинуться, не желая переступать порог. Он снова подумал о бабушке, втянул в себя воздух и решился выйти за дверь. Спеша оказаться в относительной безопасности автомобиля, он едва не забыл закрыть и запереть парадную дверь. Лишь опустившись на сиденье, он с облегчением выдохнул.

Трясущимися пальцами он вставил ключ в замок зажигания. Стал отъезжать от тротуара и задел другую машину, водитель которой дал звуковой сигнал.

— Соберись, — говорил себе Тим. — Соберись. Это надо сделать для бабушки.

Глядя через плечо, не полагаясь на зеркала, он следил за слепым пространством.

«Уже то хорошо, что хоть дождя нет», — подумал Тим, встроившись в поток транспорта.

К тому времени, когда он подъезжал к городу, стало ясно, что только это и хорошо. Транспортный поток едва двигался из-за какого-то праздничного мероприятия, одного из тех, которые так осуждала бабушка. Продвинувшись за двадцать минут на несколько сантиметров, Тим решил, что лучше съехать на обочину, оставить там машину и добраться до метро, на котором можно доехать почти до самого входа в богадельню Святого Августина.

...время не ждет.

И вот, заперев машину, Тим направился туда, где, как ему казалось, находилась станция подземки. Но вечером, и особенно в тот вечер, все выглядело совсем не так, как обычно. Как будто городской пейзаж вдруг стал сдвигаться вокруг него. Он запаниковал, что, естественно, не помогло. Паниковал он, прежде всего, в связи с тем, что на Хэллоуин находится вне дома впервые за очень долгое время. Он даже не мог вспомнить, за сколько лет. Кроме того, ему надо было срочно добраться до богадельни. Там, с бабушкой, он, как обычно, будет в большей безопасности.

На улицах на Тима натыкались люди в самых разных костюмах — от чудовищ из низкопробных фильмов до героев мультфильмов и фигур, ставших общеизвестными благодаря средствам массовой информации (какое отношение к Хэллоуину имеют Мэрилин Монро или Даффи Дак?![1]). Ему хотелось уйти от них, оказаться в каком-нибудь тихом месте, где можно было бы спокойно подумать, потому что шум стоял невообразимый и невыносимый.

Он свернул в какой-то незнакомый переулок, который вывел его на столь же незнакомую улицу, фонари на которой светили из-под абажуров в гамме цветов национального флага. Тим перебежал эту улицу, потом другую, но ощущение, что он заблудился, не проходило, а только усиливалось. Правда, сбывалось его желание оказаться подальше от толчеи, подальше от всего.

Он закурил, но и дым сигареты имел странный привкус, он бросил ее и затоптал.

Надо было идти к станции, к ближайшей станции подземки. Желая выяснить, где находится, Тим достал телефон, но сразу же уронил. Наклоняясь, чтобы поднять его, он уже знал, что экран разбился. Нажимать на кнопки не имело смысла. Оставалось только встряхнуть, но и это не помогло.

Тим посмотрел по сторонам так же, как дома. Искал кого-нибудь, кто бы помог. Но все те немногие, кого он видел, были заняты: одни смеялись, другие пили, кто-то ссорился — этих он обошел, стараясь держаться подальше.

И вот пока он брел, ища станцию подземки либо кого-нибудь трезвого, кто помог бы ее найти, он услышал шаги. Возможно, он слышал их уже некоторое время, но не обращал внимания. Как бы то ни было, теперь он их определенно заметил.

Он мог бы поклясться, что только что осмотрел ту часть улицы, которая была у него за спиной, и там не было никаких признаков человека, идущего следом. Как же могло оказаться?..

Тим замер и почувствовал в груди холодок, не имевший ничего общего с октябрьской погодой. Шедший сзади также остановился. Тим закрыл глаза, затем открыл их и попытался сглотнуть, хотя во рту вдруг пересохло.

Он подумал о бабушке, но не потому, что опасался оказаться в богадельне слишком поздно. Нет, он вспомнил слова бабушки, сказанные давным-давно, когда она учила своего Тимоти бороться с силами зла.

— Если так случится, — говорила бабушка, поднимая один из своих уже морщинистых пальцев, — что в такой вечер ты окажешься один и вне дома и услышишь позади чьи-то шаги, делай что угодно, но только не поворачивайся.

— Почему? — спросил еще юный тогда Тим.

— Потому, — сказала бабушка, увлажнив себе губы, то есть сделав нечто такое, что под конец жизни за нее приходилось делать сиделкам, — потому что на самом деле ты не хочешь видеть, что находится позади.

— Не хочу?

— Не хочешь. А если случится тебе повернуться, дорогой Тимоти, вскоре умрешь.

Он тогда сглотнул, и горло его внутри было сухо, как бабушкины губы. Сухо, как сейчас. Тим нерешительно сделал шаг, затем другой.

Каждому шагу как будто вторило эхо.

— Но не ищи тени, — напомнил он себе. Искать тень не менее опасно. — Не смотри вообще! Не поворачивай голову, смотри вперед. Продолжай искать станцию подземки. Думай о бабушке.

Огонь — вот что ему сейчас нужно. Защита. И тут Тим вспомнил о лежавшей в кармане джинсов зажигалке, запустил в него руку, вытащил ее и в качестве предостережения выставил в сторону руку с зажигалкой и зажег. Он надеялся, что шаги, приближавшиеся с каждой секундой, затихнут, что преследующий отстанет.

— Это один из празднующих, — сказал себе Тим. Он понимал, что ведет себя глупо, и в любое другое время года мог бы в это поверить. Но в таком случае ему бы пришлось признать, что все, что он делал на Хэллоуин на протяжении всех этих лет, было пустой тратой времени. Ему бы пришлось признать, что не было необходимости запираться в доме, что нечего бояться шуток, что не существует ни проклятий, ни чудовищ.

Что не существует необъяснимого. Того, что находилось только что у него за спиной, того, что, как он был уверен, подстерегало его.

— Но оно ничего не сможет, — напомнил себе Тим, — ничего не сделает, только ты не...


Повернись, черт возьми!

Старо. Когда-то мне было внове, что пропавшая душа, прохожий, которого я принимал за легкую добычу, оказывался более осведомленным, чем я ожидал. Вы только представьте.

Заметив меня позади, он сопротивлялся. Этот мужчина в куртке и джинсах с короткими каштановыми волосами. Неприметный во всех отношениях, за исключением одного: он знал традиции, понимал их смысл. Пусть он не совсем верил преданиям, пусть был готов в них усомниться. Пока это его спасало, ведь я не могу действовать, пока он на меня не смотрит. И он это знает.

Ловко это у него вышло, с зажигалкой. Огонь отгоняет призраков и духов, и он бы помог, если бы я был одним из них, а мы, как я полагаю, вполне установили, что это не так. Я не боюсь огня. Люди, за которыми я охочусь, могут быть хоть объяты пламенем, мне это безразлично. Это меня остановить не может. Я все равно сделаю то, что намерен и что делал всегда.

Мне начинает казаться, что эта пропащая душа всегда делала то, что делает сейчас: она защищается. В своих путешествиях я ее определенно не встречал. Так я думаю.

Неважно. Какая разница?! Важно, чтобы он увидел меня. Пока он меня не видит, я не существую.

Но что-то непохоже, чтобы он клюнул. Сколько я за ним ни иди, насколько ни сближайся. Нет, он должен посмотреть. Должен. Если их не отвлекают, они всегда...

Ну же, посмотри!

Ублюдок! Посмотри хоть краешком глаза, это все, о чем я прошу. Это в человеческой природе, это инстинкт.

Ну, теперь это уже становится делом чести. Делом принципа. Да, именно делом принципа, и позвольте вам сообщить: последний раз я сталкивался с подобным очень давно.

Верно. Сближаюсь, повторяю его движения, ступаю одновременно с ним. Сближаюсь, насколько возможно, чтобы не оказаться над ним, чтобы не коснуться его, это я умею.

Ну же. Ну! Лишь...


Повернись.

Знание убивало его. Знание того, что находится позади, от чего он уже не сможет уйти в этот вечер, оказавшись в моей власти. Даже если бы Тим добрался до станции подземки, даже если бы сумел добраться до богадельни и оказаться у кровати умирающей бабушки — разве он попросту не привел бы зло к ней?

Он не знал, что делать.

— Время не ждет.

Зажигалкой он ничего не добился, пламя лишь обожгло ему палец, и он, щелкнув, закрыл ее. Ему не нужно было защищаться от чего-то другого, когда я у него на хвосте. Когда я рядом, ничто не посмеет приблизиться к нему.

Тим стал воображать, как могло бы выглядеть существо, это создание, имени которого бабушка даже не называла, не говоря уж о том, чтобы его описывать. Клыки? Рога? Нет, слишком банально. Слишком антропоморфно, если такое слово тут уместно. Должно быть нечто такое, чего никто не мог бы вообразить, что-то такое, что выходит на охоту раз в году, чтобы... что? Поесть? Этим оно должно заняться? Съесть человека, как волк в волшебной сказке?

Или что-то другое? Неужели оно сделает что-нибудь другое, невообразимое, если он просто...

Нет. И не надо думать об этом, потому что этого просто не случится. Тим был неглуп и мог продолжать идти вот так в случае необходимости сколько угодно.

Однако ему отчаянно хотелось узнать. Не только что это позади, но также убедиться в том, что все, чему его учили, все его предосторожности на Хэллоуин — чего-то да стоило. Оправдывало затраченные усилия. Одиночество, стремление не подпускать к себе людей (и что это была за жизнь, если задуматься?).

Шаги за спиной становились все громче, и Тим скрипнул зубами. Теперь он уже не знал, слышит он их или они раздаются у него в голове. Новое проклятие, новая шутка нечистой силы.

— Пожалуйста, нет, — сказал он себе. Это было невыносимо. Он не мог...

И вдруг, как бы помимо его воли, это стало происходить.

Он смотрел через плечо. Он повернулся, как делал это всегда. Как будто ему на роду написано. Повернулся так же, как и все остальные.

Увидев, что находилось позади, Тим заскулил, и его скулеж вскоре превратился в смех. Гораздо более явный, чем сдерживаемый смех медсестры, с которой он говорил по телефону. Стоя лицом к своему преследователю, Тим хихикал.

Потому что перед ним стоял человек. Всего лишь человек.

Поскольку было холодно, этот человек натянул на голову капюшон, но Тим ясно видел под ним мужское лицо. Тим снова засмеялся, полностью повернулся к преследователю и с облегчением вздохнул.

— О, слава богу! — сказал он. Все его опасения оказались всего лишь...

Но, заметив выражение лица под капюшоном, Тим замер. Было в нем что-то странное, что-то грозное. Более грозное, чем воображаемые ужасы, поскольку догнавший его был здесь, а ужасы — нет. Но, прежде чем Тим успел что-либо сделать, побежать или как-то иначе защитить себя, мужчина выхватил клинок, замахнулся и нанес Тиму смертельную рану. За этим последовало еще два укола, и нападавший отступил. Тим зажимал раны, его руки сразу сделались мокрыми и черными от крови.

В глазах у Тима все расплылось, он тоже сделал шаг назад и пошатнулся, чувствуя, как с кровью из него уходит жизнь. Он мог бы поклясться, что в это время он увидел что-то... что-то еще.

В следующее мгновение Тим упал. Он умирал. Преследователь превратил его. Превратил в...

Да, вот теперь Тим ясно видел. Яснее, чем когда-либо он видел своими прежними глазами, которые теперь были практически бесполезны и закрывались. Он видел улицы, вновь заполненные народом, но это были не празднующие, но те, кто ушел в мир иной. Те, кому позволили «посетить» этот мир, пусть хотя бы и на одну только ночь. Тим улыбнулся или, по крайней мере, так ему показалось. Потому что там, не слишком далеко от него, находилась его бабушка, и она была не одна. Рядом с нею стояли две фигуры, которые жестами подзывали его к себе.

Его родители.

Тим, понятия не имея, как такое возможно, направился к ним, к теням, светящиеся формы которых сначала видел неясно, но теперь с каждой секундой они становились все более материальными — несомненно, более материальными, чем что-либо вокруг него в том, что он обычно называл реальным миром. Тим просиял, он уже больше не боялся. Он перестал быть пропащей душой.

Он на мгновение задумался над тем, что с ним случилось, о том, что оставляет позади, о том, что видел прежде. Но он не посмотрел назад, ему теперь было все равно. То, что ожидало его впереди, казалось более важным, чем все, что он оставлял за собой, поэтому он ни за что не оглянется.

Тим не собирался оборачиваться.


Я отвернулся от тела.

Этот будет на сегодня последним. Пора... Время уходить. Я прячу клинок под одеждой, опускаю голову, чтобы скрыть от видеокамер лицо, и поспешно пускаюсь в путь, но вдруг меня охватывает сожаление. Не о том, что я сделал сегодня вечером: это то, что я делаю всегда, что делал так много лет с самого детства, с тех пор, как меня научил этому мой дедушка. Нет, дело не в том, что я сделал.

Я вдруг сожалею о притворстве. Я притворился не тем, кто я на самом деле есть, а существом могущественным, хотя я далек от этого. Потом я думаю о выражении лица этого человека. В нем был не страх, который я обычно вижу в глазах жертвы в момент убийства (еще одно грубое слово, но ведь мы более не актерствуем, не так ли?), но что-то другое.

Он увидел что-то еще и этим напуган.

Это нечто вызывает мое любопытство, но теперь я в ужасе от себя. И еще я слышу позади шаги. И я знаю, что надо посмотреть, что там, я не могу не оглянуться. Я должен увидеть то, что увидел он, что бы то ни было. Такова человеческая природа, это инстинкт.

Мы всегда должны повернуться.


-----

[1] Утенок, старейший персонаж многочисленных мультфильмов студии «Уорнер бразерс».



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг