Рэмси Кэмпбелл

Все еще говорит


Едва я открыл дверь «Жабьего грота», я увидел Даниэля. Я думал, что приду в бар раньше и выпью, ожидая его, но он сидел у стойки спиной ко мне и говорил по телефону. Я шел по выцветшему ковру между крепкими старыми — им лет по десять, не меньше, — столами с ожогами от сигарет, и тут он меня заметил.

— А теперь до свидания, любовь моя, — прошептал он, встал и убрал телефон в карман.

— Судя по виду, ты готов выпить.

Это было наше обычное приветствие, но, как мне показалось, он надеялся, что я не слышал других его слов. От неловкости я попробовал пошутить:

— Что пьем сегодня?

— Мамино лекарство, — сказал он и указал на свою кружку. — Вовсе не такая моча, как может показаться.

— Это то, что доктор прописал, верно?

— То, что прописывает этот доктор.

Мы и раньше разыгрывали такой диалог, но сейчас он получился очень уж отрепетированным.

— Попробую составить о нем независимое суждение, — сказал я, чтобы положить этому конец.

Он принес мне кружку с шапкой пены, пиво показалось вкусным. Мы всегда пробовали эль для гостей, а потом обычно переходили на наше любимое. Даниэль сделал мужественный глоток и утер пену с поросшей щетиной верхней губы. За последние несколько месяцев он стал не так пухл, как прежде, но кожа обвисала, отставала от него, так что его округлое лицо напоминало мне воздушный шарик, оставшийся после вечеринки, морщинистый, но сохраняющий неизменную улыбку, которая могла бы означать просьбу.

— Задай мне вопрос, Билл, — сказал он, продолжая улыбаться.

— Как поживаешь?

— Я бы предпочел забыть об этом, если позволишь. Повидал я коллег, у которых умирали пациенты, но тут совсем другое. — Даниэль раскрыл глаза еще шире, что выглядело как призыв остановить мгновение, если не поднявшуюся из желудка жидкость. — Работа сейчас помогает, — сказал он, — но я думал, ты не об этом спросишь.

— Лучше сам скажи, о чем надо было спросить.

— Тебе, наверно, интересно знать, с кем это я говорил, когда ты вошел?

— Честно говоря, Даниэль, это не мое дело. Если нашел кого-то...

— Думаешь, я так быстро найду другую? Или думаешь, уже нашел?

— Извини за предположение. Я, наверно, ослышался.

— Вряд ли. Вероятно, ты пропустил очевидное. — И, сжалившись надо мной, Даниэль сказал: — Я говорил с Дороти, Билл.

Я подумал, что это было далеко не очевидно, но промолчал и занялся пивом.

— Не смущайся, — сказал Даниэль. — Запись еще здесь. Хочешь послушать?

— Пожалуйста, — сказал я, хотя последние слова не очень-то походили на приглашение.

Он достал телефон и открыл папку с картинками, чтобы показать мне ее фотографию.

— Это последняя. Она хотела, чтобы я сделал снимок, ну, я и сделал.

Снимок был перекошенный и, очевидно, сделан наспех. Его жена сидела на больничной кровати. Она похудела значительно сильнее, чем Даниэль, и в буквальном смысле слова облысела, но улыбалась так же широко, как, видимо, улыбнулся ей он, если не шире.

— Но сегодня это не был разговор в полном смысле слова, — сказал Даниэль. — Вот послушай.

Он открыл список принятых голосовых сообщений, а я наклонился над телефоном.

— Сегодня днем не трудись приезжать, — сказала Дороти. — Будет осмотр. Думаю, закончится только к вечеру, так что буду в таком состоянии, что тебе не стоит тратить время на дорогу.

Оказалось, что я стесняюсь смотреть в глаза Даниэлю, особенно после того, как он сказал:

— Это последние ее слова. Я приехал и был с нею до самого конца.

— Ты говорил.

— Тут не все, что у меня было. Но я только рад, что ничего не удалял с прошлого года.

Голосовые сообщения поплыли по экрану. Он влажным пальцем выбрал одно. На этот раз его жена объясняла, в каком проходе супермаркета она находится и какие товары он должен отыскать в других отделах того же магазина.

— Это больше похоже на нее прежнюю, верно? — сказал Даниэль.

Голос был гораздо сильнее, и говорила она быстрее, чем в сообщении из клиники. Я попытался уговорить себя не огорчаться тому, что он пытается сохранить все, связанное с нею.

— Но и это на самом деле не совсем она, — сказал Даниэль.

— Как это, Даниэль? — спросил я, опасаясь, что сказать больше было бы рискованно.

— Она выстроила вокруг себя стену и так и не избавилась от нее. Иногда мне кажется, что дети, которыми мы были прежде, остаются в нас и, может быть, надеются, что мы оставим их в покое. — Он убрал телефон в карман и продолжал: — Слава богу, она наконец освободилась от своей мамы.

— Я думал, ее мать умерла год назад.

— Но в сознании Дороти она продолжала жить, — сказал Даниэль и так крепко закрыл глаза, как будто пытался раздавить память. — Расскажи мне захватывающую сказку о бухгалтерском учете, Билл.

Это еще одна из наших старых шуток, которую я не слышал уже несколько недель. Я постарался заинтересовать Даниэля звонком налоговому инспектору, который сделал от имени клиента, и затем был рад послушать новости из медицинского мира. Когда бар закрылся, мы разошлись в разные стороны, договорившись, что встретимся на следующей неделе. Я оглянулся и увидел, что Даниэль остановился возле фонарного столба и достал телефон, хотя говорит ли он, я понять не мог.

Моя жена Джейн уже легла и выключила свет.

— Ну, как твой друг? — только и спросила она.

— Скучает по Дороти.

— Так я и думала. Надеюсь, ты тоже будешь по мне скучать.

Я подумал, что лучше бы уж она этого не говорила, хотя, разумеется, она имела в виду лишь то, что я буду скучать, если ей предстоит уйти первой, когда через несколько лет случится неизбежное. К тому времени, когда я тоже лег, мне удалось выкинуть все это из головы, и ситуацию Даниэля также. Не могу сказать, что много думал о нем на той неделе, но в понедельник уже с нетерпением ожидал встречи с ним. Он всегда бывал поглощен мыслями о своих пациентах, поэтому я надеялся, что работа отвлечет его от мрачных мыслей.

Я уже подходил к бару, когда увидел его на улице. Он говорил по телефону, и я, поскольку не видел его лица, подумал, что, пожалуй, догонять не стоит. Я обогнал его у входа в бар и услышал его слова:

— Все у тебя будет хорошо, Дороти. У тебя по-прежнему есть необходимые силы.

Когда я заходил в бар, дверь скрипнула. Даниэль обернулся, запоздало изобразил улыбку и сунул телефон в карман.

— Да, я готов выпить.

Он сразу вошел в бар, так что я подумал, что он хочет избежать разговора, который мог бы тут возникнуть. Однако, когда я принес к столу две пинты пива «Собачий вой», он был готов разговаривать.

— Некоторые врачи так пытаются показать свою ученость, — сказал он, — что думаешь, не следует ли им самим обратиться к врачу. Призывают рассматривать шизофрению не как отдельное заболевание, а как ряд отдельных синдромов.

— Но ведь это не твоя область.

— Я знаю о шизофрении больше, чем хотелось бы. — Он сделал большой глоток мутноватого пива как бы для того, чтобы умерить свой пыл. — Я просто рад, что врачи не воспользовались таким подходом, когда ставили диагноз матери Дороти.

— Я не знал, что у нее нашли шизофрению, Даниэль.

— Дороти не хотела обсуждать это даже с друзьями. Для нее эта тема была запретная, так ее воспитала мать. Даже я не понимал, в чем дело, и так продолжалось до тех пор, когда ее мать уже не могла более скрывать свою болезнь.

— Давно это случилось?

— Совсем недавно. До тех пор, то есть на протяжении почти всей нашей совместной жизни, я ничего не знал о детстве Дороти.

Стало ясно, что от темы, занимавшей его мысли неделю назад, он так и не ушел.

— А как она росла? — спросил я.

— Расскажу тебе лишь одну историю, которую не могу забыть. В детстве, еще до школы... — Он сделал глоток эля, который, казалось, должен был придать ему силы. — Если Дороти делала что-то плохое — а никогда нельзя было предвидеть, какой поступок окажется плохим в следующий раз, мать запирала ее в комнате, выключала свет и говорила, что если Дороти его включит, то сделает с ней такое, что она себе и представить не может.

Я почувствовал себя обязанным спросить:

— И она включала?

— Несколько лет не включала, но потом все же включила, и знаешь, что эта старая... знаешь, что сделала мать? Вывернула из патрона лампочку и не позволяла Дороти ввернуть другую.

У меня заканчивались вопросы, которые я бы хотел задать.

— И как, по-твоему, это подействовало на Дороти?

— Мне она говорила, что тогда никак. По ее словам, она бросала вызов тому, что должно было испугать ее, требовала, чтобы оно показалось, но, естественно, ничего не показывалось. Она уверяла меня, что это закалило ее, что она никогда не боялась всего того, что придумывала ее мать.

— Это только делало ее сильнее.

— Если это действительно так. Боюсь, Дороти скрывала страх в глубине души.

— Даниэль, пожалуйста, не пойми меня неправильно, но, по крайней мере, тебе ни к чему обо всем этом думать.

Он открыл рот, и я думал, что он хочет что-то сказать, но он приложился к стакану. Сделав глоток, он пробормотал:

— Ты ее мать не знаешь.

— А если бы знал?

— Можешь считать, что я преувеличиваю, но всякий раз, когда она входила в комнату, казалось, что в ней темнело.

— Наверно, так могло показаться тому, кто знал, что она делала с Дороти в детстве.

— Я чувствовал это еще до того, как узнал. — Даниэль подтвердил это, задумчиво посмотрев на меня. — И, по-моему, в клинике все это к Дороти вернулось, хоть она и пыталась это скрыть.

— Конечно, она испытала облегчение, когда о ее матери стали заботиться.

— Хотелось бы надеяться. Мать твердила Дороти, что, если мы будем держать ее в больнице, она постарается, чтобы Дороти оказалась вместе с нею, — сказал он с бо́льшим убеждением, чем, как мне казалось, было уместно.

— Но Дороти же не была с нею, поэтому я бы сказал...

— Умирая, она только об этом и говорила. Говорила, что будет ждать Дороти в темноте, будет вся из червей.

— Да она в детство впала, согласись. Надеюсь, и твоя жена была того же мнения.

Стакан Даниэля замер в воздухе на пути к губам.

— Кто впал, Билл?

— Конечно ее мать. Дороти всегда была сильной, и я ничего иного о ней никогда не слышал.

Даниэль приложился к стакану, и я видел, что он обдумывает ответ.

— Ты слышал, что я говорил перед входом в бар?

— Я не хотел подслушивать.

— Я бы на твоем месте тоже мог услышать. — И, как бы извиняясь, он продолжал: — Такое я могу спросить только у старого друга.

— Так спроси у меня, — сказал я, понятия не имея, куда это нас заведет.

— Как, по-твоему, Дороти меня слышала?

— Что ты имеешь в виду?

Я готов был услышать, что он имеет в виду ее последние минуты, и совершенно не ожидал, что он скажет:

— Сейчас.

— Мы не можем этого знать, не так ли? — Желая приободрить его, я сказал: — В некотором смысле мы поддерживаем в ней жизнь, говоря о ней.

— Я не имел в виду тебя. — Он улыбался, но, говоря это, чуть поморщился, как если бы подумал, что сказанное может показаться невежливым. — Я имею в виду, когда я говорю с ней по телефону.

— Тебе бы хотелось так думать, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более доброжелательно.

— Да, но я спрашиваю твое мнение.

— Я не скажу, что ты ошибаешься, Даниэль.

— Отлично, Билл, ты уволен. Страданиям конец.

Чувство юмора изменило ему, и он сказал:

— Интересно, что бы сказала на это твоя жена. Она ведь, в конце концов, специалист по компьютерам.

Я подумал, насколько крепко пиво, которое мы пьем.

— Как мы перешли к компьютерам?

— Последнее время я все время о них думаю. Начинаю верить, что благодаря им существует жизнь после смерти.

— Ты имеешь в виду фотографии Дороти у тебя в телефоне. — Он не ответил, и я добавил: — Сообщения с ее голосом.

— Это то, что я храню, моя жена в электронной форме.

— И, кроме того, воспоминания о ней.

— Не думай, пожалуйста, что я напился и стал слезлив. — Я собирался на это возразить, но он опередил меня: — Я просто думаю, много ли ее в фотографиях и звуковых файлах.

— Боюсь, я не успеваю за ходом твоей мысли.

— Все существенное в нас — электроника, не так ли? То, что раньше называли душой, это совокупность электронных импульсов в мозгу. Раньше им некуда было деваться, но, может быть, сейчас есть куда.

Мне хотелось приложиться к кружке, но я сказал:

— Мы по-прежнему говорим о компьютерах.

— Да, об Интернете. Там все, что нам известно, обретает электронную форму. Возможно, я чего-то не понимаю, — сказал Даниэль, и я уж решил, что рациональный подход возобладал, но тут он добавил: — Вероятно, Интернет дает нам доступ к месту, которое ко времени его возникновения уже существовало.

Я уже не знал, как ответить. Набрал в рот пива, но не глотал.

— Я понимаю, что ты не согласишься с этим без доказательств, — сказал Даниэль.

— Доказательства помогли бы.

Он сразу достал телефон.

— Есть еще одно сообщение, — сказал он.

Он оставил отпечаток мокрого пальца на одной из строк списка полученных голосовых сообщений и повернул телефон экраном ко мне. Голос его жены звучал тише и, казалось, доносился с большего расстояния, чем прежде.

— Ты там? Ты не там, верно? Не тя...

Я решил, что она прервала голосовое сообщение по ошибке, поскольку в голосе чувствовалась нервозность.

— Она просила тебя не тянуть?

— Надеюсь, что так, но не в том дело. Это ее самое последнее сообщение, Билл.

— Я думал, последнее — которое ты давал мне послушать неделю назад.

— Тогда оно было последним, — сказал Даниэль и показал мне телефон. — Как видишь, теперь это идет в списке первым.

— Но оно без даты.

— Тебя не удивляет, как такое могло случиться? — Я не мог это объяснить, хотя мог бы заметить, что и имя отправителя сообщения не указано. — Ты не мог бы спросить у жены?

— Я поговорю с ней и позвоню тебе, ладно?

— В этом нет необходимости. Расскажешь при следующей нашей встрече.

Я думал, что он изо всех сил старается выкинуть это из головы. Он забыл пошутить о бухгалтерском учете и довольно долго рассказывал, как медицина вскоре сможет продлевать человеческую жизнь, и я не мог понять, то ли он жалеет, что его жена не дожила до этих революционных успехов, то ли радуется, что их не застала ее мать. Мне казалось, что этот монолог он произносит с тем, чтобы не сказать то, что ему не терпелось сказать. Затем я догадался, что, возможно, я не тот человек, которому ему отчаянно хотелось это высказать.

Едва мы расстались, выйдя из бара, как я услышал его телефонный разговор. То ли он хотел, чтобы я его услышал, то ли ему было все равно, слышу я или нет.

— Дороти, извини, я не принял твой звонок. Не знаю, когда ты звонила, потому что не слышал звонка. Буду следить за телефоном по возможности, на всякий случай. Знаю, что вскоре мы снова будем вместе, и тогда все время на свете будет нашим.

Говорил он так, что я бы по голосу его не узнал. Он так же не походил на самого себя, как, по его словам, не походила на себя в голосовых сообщениях его жена. Я пошел домой, и телефонный разговор, которому я стал свидетелем, сделал осеннюю ночь холодной, как черный лед.

Джейн спала, проехав за день восемьдесят километров, чтобы реанимировать все компьютеры в большом учреждении. Встретившись с нею за завтраком, я обнаружил, что мне не терпится спросить:

— Не знаешь ли, почему у пропущенного звонка не указывается дата?

— У них фиксируется только номер.

— Я тоже так подумал. У Даниэля звонок без даты.

— Ему придется удалить его самостоятельно, только я не знаю как. — Джейн перестала хмуриться, отчего ее проницательные глаза прищуривались, и спросила: — Как он поживает?

— Я бы не сказал, что хорошо. Он сохранил в телефоне все сообщения, полученные от жены, но, кажется, убеждает себя, что по-прежнему их получает.

— Может быть, так ему легче справиться с горем. Не вижу в этом ничего страшного, если это не угрожает его пациентам.

Я не мог поверить, что Даниэль позволит горю повлиять на свою работу. Если бы он подумал, что теряет профессиональные качества, он бы скорее перестал оперировать, чем стал бы рисковать жизнью пациентов. Вероятно, Джейн права, и его зацикленность на Дороти — всего лишь способ утешения. Как ни иррационален был такой вывод, я понял это лишь неделю спустя, когда вернулся от клиента, которого убеждал хранить чеки шесть лет, а не всего лишь год.

— О вас спрашивал доктор Харгрейвс, Билл, — сказала Самира. — Вы ведь не заболели, верно?

— Нет, это мой друг.

— Но мне показалось, что вы нужны ему срочно. Он сказал не звонить, если у вас нет ничего срочного, что он встретится с вами, как обычно, вечером.

Встречу в пятницу вечером ни в коем случае нельзя было назвать обычной, и если бы Джейн не уехала в тот день с ночевкой, чтобы разобраться с вышедшей из строя локальной сетью, парализовавшей работу целого учреждения, я бы не счел возможным оставлять ее одну на два вечера в неделю. Я пришел в бар раньше обыкновенного, но Даниэль уже сидел за столом. Стакан его был наполовину пуст, это означало, что либо он пьет быстро, либо сидит тут уже некоторое время. Угостив меня пинтой сорта, который назывался «Запрет Мухаммеда», он принялся за новую кружку такого же.

— Есть еще одно сообщение, — сказал он.

Его улыбка показывала, что он не намерен уступить, но была почти бессмысленной. Он достал телефон, и я увидел, что у нового голосового сообщения дата и имя отправителя не указаны.

— Джейн не знает, как сообщение может быть без даты, — сказал я и рискнул добавить: — Тебе не кажется, что это значит, что оно не обязательно новое.

— Его раньше не было. Иначе я бы его прослушал.

— Я хочу сказать, может быть, его доставили с опозданием. Может быть, произошла ошибка, и отсутствие даты — тоже ее следствие.

На это вместо ответа он включил воспроизведение последнего сообщения, развернул телефон к моему уху и отстранил мою руку, когда я попытался его взять. Но, даже пригнувшись к динамику, я едва разбирал слова Дороти из-за стоявшего в баре шума голосов. Я едва узнал ее голос, он звучал еще слабее, чем прежде.

— Мне это не нравится. Я не понимаю, где нахожусь, — сказала она почти детским голосом. — Тут темно и сыро. По-моему, оно извивается, или это я сама. Разве не слышишь?

Послышалось шипение помех и как будто какое-то падение, прервавшее сообщение. Убрав телефон в карман, Даниэль выжидательно, если не умоляюще, посмотрел на меня, но мне не хотелось делиться первой пришедшей в голову мыслью — что Дороти унаследовала душевное заболевание своей матери, которое проявилось под конец жизни.

— Тебе не кажется, что так она чувствовала себя, ожидая тебя в клинике? И все проходило, стоило тебе туда приехать.

— Она была едва в сознании. По-моему, она не понимала, что я рядом.

— Не сомневаюсь, что ты прогонял такие чувства, так что под конец она их не испытывала.

Его улыбка стала выглядеть менее натянуто.

— Хочешь сказать, что она сделала этот звонок из клиники?

— Не сомневаюсь, что именно так оно и было. У меня бывало, что сообщение о непринятых звонках приходило с опозданием на несколько дней. Если хочешь, я могу спросить у Джейн, каков может быть наибольший срок задержки.

— Я уже говорил с персоналом клиники. Там говорят, что, когда у нее брали анализы, она не в состоянии была звонить.

— Это лишь доказывает, что они ошиблись насчет этого звонка, не так ли? Она же звонила тебе и просила, чтобы ты не опаздывал.

— Я не верю, что это действительно сказала она или что звонила из клиники. — Смысл его улыбки теперь был вполне ясен: то, о чем он говорил, казалось ему не столько забавным, сколько печальным. — Не думаю, что ее звонок прервали, — сказал он. — Если помнишь, она говорила, что кого-то там нет. По-моему, она не хотела, чтобы там кто-то был, и говорила об этом.

— Послушай, Даниэль, — сказал я, возможно, слишком энергично. — С кем она могла говорить по телефону, кроме тебя? А ты — последний из тех, от кого она бы хотела отделаться.

Либо это до какой-то степени убедило его, либо он предпочел промолчать. Вскоре он уже распространялся о преимуществах эвтаназии и помощи при самоубийстве. Подозреваю, он чувствовал, что я был рад смене темы, потому что, когда мы уходили из бара, Даниэль сказал:

— Пожалуй, я столько наговорил, что тебе на ближайшую неделю хватит.

— Если бы это было так, я бы не был тебе старым другом. Давай встретимся в понедельник, как обычно, — сказал я. Уходя от меня во мрак, он не достал телефон, и от этого я испытал облегчение.

Задача, стоявшая перед Джейн, оказалась сложнее, чем она предполагала, и домой она вернулась только вечером в субботу, когда я уже лег. В понедельник утром я спохватился, что забыл задать ей вопрос по просьбе Даниэля.

— Как думаешь, на сколько может задержаться доставка голосового сообщения на мобильный? — спросил я.

— Довольно надолго, — сказала Джейн, наливая себе кофе, который был еще чернее, чем тот, который она только что пила. — У одного моего клиента пришло через несколько месяцев.

— Так я и знал, — сказал я и подумал, не позвонить ли Даниэлю сразу. — Даниэль продолжает получать голосовые сообщения от жены, он считает их новыми. Так, говоришь, они могут задерживаться. Я ему скажу.

— Не знаю, стоит ли. — Джейн отхлебнула кофе до того крепкий, что я поморщился. — Никогда не слышала о нерегулярных задержках, кажется, ты именно такие описываешь, — сказала она. — По-моему, такое вообще невозможно.

Я решил не звонить Даниэлю, рассчитывая придумать, что ему скажу, ко времени нашей встречи вечером. Но я так и не придумал: на работе встречи с клиентами не позволяли спокойно подумать. Я сидел за письменным столом и работал над электронным сообщением, в котором слов было меньше, чем цифр, когда мне позвонила сотрудница приемной.

— Билл, вас хочет видеть какой-то господин.

— Вы не могли бы спросить его, что он будет пить? Он пришел на полчаса раньше назначенного времени.

— Он не на прием. Это ваш друг, так он говорит. — И с сомнением в голосе Джоди сказала: — Доктор Харгрейвс.

Сначала я хотел сказать, что занят, но потом мне стало стыдно. Я поспешил в вестибюль, где нашел Даниэля. Ссутулившись и сидя на стуле в почти эмбриональной позе, он смотрел на экран телефона, как будто сторожил его. Он посмотрел на меня, и я подумал, что он мучительно вспоминает, как люди улыбаются.

— Можем поговорить с глазу на глаз? — еле слышно произнес он.

В ближайшей переговорной по обе стороны от пустого стола стояло по шесть обычных стульев. Пока я закрывал дверь, Даниэль рухнул на стул. Я сел напротив.

— Снова она, Билл.

— Джейн говорит, звонки могут задерживаться на месяцы.

— Во-первых, не уверен, что это звонки. — Он положил телефон на стол между нами и с расстроенным видом посмотрел на его погасший экран. — Я уверен, что это — не звонок, — сказал он.

— А что это еще может быть?

— Я считаю, что вступил в своего рода связь. — Он положил руки по обе стороны телефона, и на столе под подушечками пальцев появились влажные пятна. — Возможно, помогло бы, если бы она была на линии. Я уверен, что попытка заставить ее заговорить точно помогла бы, — сказал он. — Я считаю, что мы слышим то, что она говорит сейчас.

Я бы предпочел не слышать доказательств, но твердо решил помочь, если смогу.

— Давай послушаем, Даниэль.

Влажные следы рук все еще оставались на столе, когда он выбрал последний звонок в списке, не имевший ни даты, ни имени абонента. Даниэль включил громкоговоритель, но голос Дороти все равно был едва слышен.

— Темно, потому что у меня нет глаз. Вот почему темнота так велика. Или она проедает себе дорогу, потому что состоит из червей. Они — все то, во что превращусь я...

Еле слышный голос умолк, и Даниэль влажным пальцем прикоснулся к экрану. Страхи Дороти превратили ее в пугливого ребенка, и это меня потрясло, но я постарался успокоить Даниэля:

— Это, должно быть, старый звонок, Даниэль. Печально, конечно, но это лишь один из страхов, от которого ты ее избавил своим присутствием в самом конце.

— Ты еще не все услышал. — Он поднял палец, и сердце у меня екнуло: я понял, что он лишь приостановил воспроизведение голосового сообщения. — Скажи мне, что услышишь, — попросил Даниэль.

— Это я. Это только я или тьма. Я не могу ее почувствовать, только темно. Как будто я сплю и вижу сон. Просто тьма и мое воображение. — В этом месте голос совсем было затих, но затем зазвучал громче. — Кто это? — воскликнула Дороти. Последовало влажное почмокивание, превратившееся в ответ:

— Я.

Даниэль стиснул телефон, как бы желая защитить его, хотя от чего он мог его защищать, я не мог себе представить.

— Ты слышал? Слышал другой голос?

— Я слышал Дороти, Даниэль. — Как бы отчетливо и пронзительно ни звучало последнее слово, оно явно выражало лишь нетерпение, и ничего больше. — Она сказала то же, что и прежде, — настаивал я. — Это не должно тебя огорчать, но она хотела сказать, что находится в одиночестве. И затем ты приехал и оставался с нею до конца.

— Хотел бы я в это поверить. — Хоть он и смотрел на меня, но, казалось, видел что-то гораздо менее дружелюбное, чем я.

Я бы мог поспорить, но ограничился словами:

— Давай обсудим это вечером. Мне надо подготовиться к встрече.

— Если не возражаешь, давай сегодняшнюю встречу отменим. Мне тоже надо подготовиться.

Я представил себе, как он сидит один у себя дома с телефоном в руке, ожидая очередного запоздавшего сообщения. Может быть, следовало настоять, чтобы он сегодня пришел в бар? Но я сказал:

— Тогда в следующий понедельник.

— В понедельник, — повторил он, как будто перспектива встречи через неделю была неуместна, если не невообразимо далека.

Я проводил его до выхода и пожелал ему всего хорошего. Мне показалось, он едва меня услышал.

После полудня деловые встречи и телефонные звонки продолжались без перерыва до конца рабочего дня. Джейн снова пришлось уехать по рабочим делам, вернуться она должна была только во вторник. Наш опустевший дом, казалось, показывал, каково будет в нем, когда один из нас останется в одиночестве. Я очень обрадовался, когда во время завтрака позвонила Джейн и сказала, что уже едет домой.

— И вот что можешь еще сказать Даниэлю, если захочешь, — сказала Джейн. — Я нашла случай, когда человек сделал семь звонков за час, но тот, кому он звонил, получал сообщения об этих звонках почти целую неделю.

Я подумал, что стоит передать это Даниэлю сразу же, и, попрощавшись с Джейн, позвонил ему. Его телефон не отвечал и даже отказывался принимать голосовые сообщения. Я считал, что в сообщениях его жены он неправильно толкует полную тишину как тьму настолько полную, что она может поглотить все звуки. Я позвонил ему на работу в больницу, но лишь узнал, что он отменил все свои операции. Там понятия не имели, когда он вернется к работе — сами хотели бы это знать.

У меня первая деловая встреча была назначена после обеда. По дороге в пригородный район, находившийся рядом с моим, я пытался придумать, что скажу Даниэлю. Я надеялся убедить его в том, что ему нужна помощь специалиста. Его дом с широким фасадом — ему в нем принадлежала половина — и эркером, казалось, переживал ложную беременность. Часть дома находилась в тени платана, засыпавшего всю лужайку своими семенами. Окна гостиной в свете спрятавшегося за облако солнца казались запыленными, если не неухоженными. Я звонил уже третий раз, когда из дома вышла соседка Даниэля и указала ключом на свою машину, чтобы завести ее.

— Он уехал, — сказала она, — на работу.

Я сразу понял, где он может быть. Через пять минут я уже был на кладбище, где мы похоронили Дороти. Ее могила находилась в самой новой части, где трава росла, как на лужайке у садоводческого центра, а надгробные камни были чисты, как реклама мастерской камнереза. Я припарковал машину, и ветер повел меня по поросшей травой лужайке под благоразумный шепот кипариса. Вряд ли шум моих шагов был громче. Увидев Даниэля, я решил держаться ненавязчиво.

Он стоял у могилы Дороти спиной ко мне и не отреагировал, когда я захлопнул дверцу машины. Впрочем, я постарался сделать это как можно тише. Я не хотел беспокоить его, но хотел понять, в каком он состоянии. Я напрягал слух, но слышал только сдержанный шум ветра. Я не собирался прерывать молитву Даниэля или попытку вступить в диалог с Дороти. Пока я шел к нему, он пошевелился, как если бы намеревался приветствовать меня. Но нет, это тень пошевелилась у него на плече, едва ощутимый жест кипариса. Даниэль был так неподвижен, что я не мог не прочистить горло, чтобы привлечь его внимание. Это, впрочем, ни к какому результату не привело, и, подойдя достаточно близко, чтобы увидеть его лицо, я уже занервничал.

Он не просто стоял на коленях, но навалился грудью на надгробие и уперся подбородком в его острый край. Как бы неудобно ему ни было, он никак не обнаруживал, что ему неудобно или больно. Его застывшая улыбка казалась непоколебимой, глаза были раскрыты так широко, что я мог только гадать, что он старается увидеть. Сейчас эти глаза не видели ничего, потому что ими никто не смотрел. Я опустил их веки и вообразил темноту.

Его телефон выпал из свисающей руки и лежал рядом с надгробием. Я поднял его. Он был холоден и покрылся росой. Я вытер его рукавом. На мгновение я испытал облегчение, что не смогу проверить сообщения, поскольку для этого требовалось знать пароль, но потом я вспомнил, что Даниэль вводил дату своего рождения. Еще не успев запаниковать, я ввел необходимые цифры и открыл список сообщений. Все последние были без имен и дат. Кроме тех, что я видел прежде, появились два новых.

Я открыл первое и затаил дыхание. Просящий голос звучал не громче, чем шепот кипариса. Мне показалось, что говорившая боялась, что ее услышат или узнают по голосу.

— Оставь меня в покое. Ты всего лишь тьма и черви. Ты всего лишь сон, и я хочу другой. — Сначала мне показалось, что последовавший шум был всего лишь помехами, потрескиванием разрядов, но затем стал разбирать слова: — Мама теперь здесь. Она стала тем, чем обещала. Тебе некому сказать, и никто не увидит. Она будет с тобой всегда, как и следует матери.

Я пытался поверить объяснению, которое дал бы Даниэлю — что это еще одно запоздалое голосовое сообщение от Дороти, вот почему она говорит о матери в третьем лице, — но голос казался нечеловеческим не только из-за странного словоупотребления. Он не столько напоминал разряды статического электричества, сколько копошение бесчисленных червей, этот образ я попытался прогнать от себя, прослушав второе сообщение. Пожалуй, лучше бы мне его не слушать. Стремительная атака червей вырвалась из динамика бессловесным триумфом, поглощая просящий голос, едва слышимый, но все же пытающийся выговаривать слова. Я не мог долго это выносить и уже собирался остановить воспроизведение, когда раздался другой голос, заглушивший прочий шум.

— Я тоже здесь.

Голос, хоть и очень слабый, несомненно, принадлежал Даниэлю. Менее чем через секунду голосовое сообщение закончилось. Я сжал телефон в кулаке и попытался сказать себе, что Даниэль записал свой голос поверх последней части уже существующего сообщения. Но идея, которой он поделился со мной два дня назад, возобладала: причиной этой ситуации стало то, что он не просто стремился сохранить все голосовые сообщения своей жены, но и вступить с нею в контакт. Вероятно, я ошибался, но к тому времени, когда я усомнился в своем решении, было уже слишком поздно. Я нашел кнопку «Удалить все сообщения», нажал ее и сделал длинный прерывистый выдох.

Я воспользовался телефоном Даниэля, чтобы позвонить в полицию. Через несколько недель следствие подтвердило, что он отравился. Полицейские опросили меня прямо на кладбище, и оттуда я поехал на работу. Хоть мне очень хотелось поскорее вернуться домой, все же пришлось поработать с несколькими клиентами. Наконец я оказался у нашей парадной двери. Джейн открыла мне и ахнула в моих объятиях, как будто я выдавил из нее весь воздух.

— Нет нужды так душить. Я же никуда не уезжаю, — сказала она, и я подумал: как я смогу ей объяснить?!



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг