Рэйчел Поллак

Бессмертный Змей


Давным-давно, в незапамятные времена, все земли, воды и даже воздух принадлежали Великим Державам. Сильнейшей среди могучих империй слыла страна под названием «В Небе Начертанная». Солдаты этой страны, называвшие себя Небесным Воинством, разъезжали по свету в многоярусных машинах наподобие исполинских колонн; покрытые черным стеклом, эти машины катились по-над землей, словно бревна таранов, сработанных из самой тьмы.

Однако, несмотря на всю мощь имперских войск, истинной основой могущества этой страны была мудрость тех, кто звался Чтецами — жрецов, обученных отыскивать на небесах следы, известные как письмена, начертанные в горних высях самим Богом. Жили те жрецы в обсерватории, называвшейся Царством Божиим, превосходившей высотой даже дворец правителя государства. Каждую ночь наблюдали и исчисляли они медленное кружение звезд и несколько более быстрый ход планет. Если же ночное небо дерзала затмить собою хоть одна тучка, Чтецы выпускали на волю особых белых быков, чей яростный рев очищал воздух от мятежных паров тумана.

Благодаря всеобъемлющим знаниям, Чтецы в любой момент могли указать Небесному Воинству, куда нанести удар, владельцам рудников — где копать медь и золото, а создателям зрелищ — какие пышные образы прекрасного и желанного привлекут публику, принесут им всеобщее обожание.

Но прежде всего Чтецы ждали от неба наиважнейшего из всех известий, от коего и зависела ниспосылаемая небесами В Небе Начертанной мощь — вести о смерти правителя.

Да, всеми богатствами империи заправляли купцы и работорговцы, а народ держала в повиновении армия, однако, согласно закону, верховная власть принадлежала правителю, жившему во дворце внутри центрального круга столицы, называвшейся «Девять Кругов Земных И Небесных». Всякий, кто ни взойдет на Трон Лилий, от веку звался одним и тем же именем. Звали его Бессмертный Змей.

Время правления каждый Бессмертный Змей проводил в радостях и наслаждениях, каких простому, обычному человеку и не вообразить. Целые сонмы народу, не покладая рук, придумывали для него новые и новые удовольствия. Вдобавок его все любили. В каждом доме на стенах имелись его портреты, над изголовьями кроватей стояли изображавшие его статуэтки, а в каждом городе и даже в каждой деревне ему воздвигали памятники. Детишек учили писать ему письма, благодаря за любовь и покровительство. На каждой свадьбе невеста вначале клялась вечно любить Бессмертного Змея и лишь во вторую очередь — мужа, а тот, в свой черед, провозглашал себя скромным заместителем Бессмертного Змея, чья красота и беззаветная любовь к подданным общеизвестны.

Однако ж все это — все преклонение, все радости — могло кончиться в любую минуту. Ибо, как утверждали Чтецы, лишь добровольная смерть Великого Змея, так называемая «смена кожи», могла убедить Бога, что В Небе Начертанная достойна его благосклонности.

Когда это должно произойти, не знал никто, но вот однажды ночью все звезды и планеты вставали по местам. Тогда Чтецы накрывали головы пурпурными капюшонами и шли по столице маршем, трубя в почерневшие от времени трубы, гоня перед собою по улицам Девяти Кругов Земных И Небесных стада обезумевших от одиночества белых быков. Тогда во всем городе гасили огни, даже фонари в кухнях, а затем запирались в комнатах без окон и кресел.

В начале правления каждый Бессмертный Змей выбирал себе «спутника» и «спутницу», мужчину и женщину, предназначенных для одной-единственной цели — умереть первыми. Каким образом они умирали, о том знали только Чтецы, но из сердец их, легких и гениталий варили в каменном горшке особое блюдо. И всякий Бессмертный Змей знал одну простую вещь: если он хочет жить, то должен отвергнуть угощение, поданное Чтецами. Казалось бы, что может быть проще? Однако в клубах ароматного пара мерцали искорки, а аромат блюда порождал крохотные взрывы на нёбе и языке, и, наконец, Бессмертному Змею, как и каждому из его предшественников, приходила в голову мысль: «Если отведать совсем немного, самую капельку, такая малость вреда мне уж точно не причинит!»

Съеденное без остатка, кушанье вызывало неудержимую рвоту. Такую, что Бессмертный Змей выблевывал наружу все внутренности и даже все кости, превращенные угощением в яркого цвета желе. Когда от Бессмертного Змея не оставалось ничего, кроме кожи, Чтецы накидывали ее на поперечину креста из двух палок, а крест тот через весь город несли в сокровищницы, в подвалы обсерватории. После этого Чтецы, следуя указаниям, начертанным на небесах, избирали нового Бессмертного Змея, и люди встречали его ликованием.

У входа в Царство Божие Чтецы взрыхляли клочок земли, и новый Бессмертный Змей сажал в эту землю сеянец — юное деревце, выращенное из семени. Когда дерево подрастало, люди со всех концов страны приходили за его семенами, чтоб посадить их в родных деревнях: считалось, что это навек убережет их от голода. Ну, а когда новый Змей в свой черед сбрасывал кожу, жрецы выкапывали дерево с корнем и готовили землю для следующего сеянца.

Так повелось с незапамятных пор, в точности так же вышло и в этот раз. Некто, правивший долгие годы и месяцы, которым никому не позволялось вести счет (ибо, согласно догмату веры, Бессмертный Змей на свете был только один и царствовал вечно), превратился в клочья кожи на перекладине креста. На трон взошел новый правитель, юноша по имени Радостней, Чем Днем Раньше. Когда Чтецы явились к нему с этакой новостью, он завопил от радости, предвкушая невообразимые дары и наслаждения, что вот-вот потекут к нему бесконечной рекой. Оставшись один, он поднялся на цыпочки, развел руки в стороны и кружился, кружился, пока с хохотом не рухнул на пол.

— Бессмертный Змей! — воскликнул он в полный голос. — Я — Бессмертный Змей! Повелитель мира!

И в самом деле: пары недель не прошло, как в столицу В Небе Начертанной хлынул поток чудесных, диковинных даров изо всех стран-данников. Прибыли во дворец ковры, сотканные из крыльев бабочек. Прибыли бутылки вина, сдобренного слезами старух, вспомнивших поцелуй первого из всех, кто любил их. Дабы развлекать и обучать нового правителя наукам, во дворец отовсюду съехались циркачи, актеры и мудрецы. Дабы поведать, что удалось им постичь о страстях человеческих за созерцанием сталактитов, сошлись ко двору отшельники, по полвека прожившие во тьме пещер. Явились во множестве те, кто сознался в немыслимых злодеяниях, совершенных лишь ради возможности предстать перед троном и изложить повелителю все подробности оных, а Бессмертный Змей, слушая их, хохотал, в притворном ужасе прикрывая глаза ладонями. Шли ко двору и поэты, в клочья разорванные дикими псами, а после возрожденные к жизни в виде младенцев, вынесенных на берег морскими волнами, готовые разгадать любую загадку, когда бы и кто бы ее ни измыслил.

Пышное действо продолжалось пятнадцать дней кряду, и за все это время радость Бессмертного Змея омрачали лишь два обстоятельства. Первым был его министр, худощавый, средних лет человек по имени Дыхание Правосудия, настаивавший на том, чтобы Бессмертный Змей вспомнил о своих обязанностях, а между тем предмет сей нового правителя нимало не интересовал. Насколько ему было известно, помянутые обязанности заключались, главным образом, в выборе спутника со спутницей, а уж об этом ему даже вспоминать не хотелось.

Второй докукой оказалась его же родная сестра, весьма нелюбезного нрава девица по имени Разумней Отца Своего И Любого Другого. Еще до блистательного возвышения брата она неизменно делала все, дабы выставить напоказ его заурядность и нечистоту помыслов. Ни разу не побывала она на его вечеринках, ни разу не посмеялась над его шуткой, ни разу не удостоила благосклонности выбранных им для нее парней. Ела она лишь самую простую пищу, запивая ее крохотным глотком вина, а дни свои проводила за изучением древних писаний, или слагая стихи, или придумывая изящную мебель, или же покрывая стены своих покоев фресками, изображавшими тайны Мироздания. Носила она длинные темные платья, застегнутые до самого горла (хотя невзрачную ткань неизменно украшали яркие полосы либо вставки), и сандалии на плоской подошве, с потертыми кожаными ремешками, крест-накрест охватывавшими лодыжки. В то время как брат с друзьями устраивали затейливые празднества, Разумней Отца Своего шла через Девять Кругов в пустыню, где часами наблюдала за мелкими зверушками, шмыгающими туда-сюда без всякой видимой цели.

И вот теперь, когда брат ее достиг вершин славы, эта девица, самым возмутительным образом игнорируя всех акробатов, всех фокусников, всех заводных жирафов в натуральную величину, как ни в чем не бывало вошла в тронный зал и потребовала, чтоб он властью Бессмертного Змея облегчил жизнь бедных и обездоленных.

От этакой наглости ему немедля захотелось вскочить с трона и выдрать сестрице все волосы, но тут в голове его родилась идея получше. С ухмылкой повернулся он к Дыханию Правосудия.

— Добрые вести! — сказал он. — Я выбрал спутницу.

Разумней Отца Своего И Любого Другого отступила на шаг.

— Нет! — сказала она. — Не продолжай. Еще не поздно остановиться.

Но брат ее медленно покачал головой, озаряя сестру широкой улыбкой.

— В спутницы я выбираю родную сестру, зовущуюся Разумней Отца Своего И Любого Другого. Пусть же она сопровождает меня во всех сотворенных Богом мирах!

Так он сказал и, решив, что сказал превосходно, добавил:

— Благословен будь вовеки Бессмертный Змей!

Разумней Отца Своего И Любого Другого, ни слова не говоря, вышла из зала под общий хохот придворных (каждый из них втайне надеялся стать правителю закадычным другом). Придя к себе в спальню, она выдвинула из-под кровати деревянный сундучок и дрожащей рукой извлекла из него пряди волос, срезанные с ее головы при первой в жизни стрижке, в день обретения имени, а еще бледно-голубое платье, в которое была при том одета, и черную куклу в наряде из золотой парчи, подаренную матерью после свершения ритуала. Уложив все это в корзинку, она отправилась в самый дальний круг города, где в стенах небольшого каменного домика ютился Храм Имен.

Жрецы Имен (все до единого — в огромных масках, украшенных резными знаками из давно позабытых азбук) страшно перепугались: вдруг эта девица достанет из корзины мертвого младенца и потребует дать ему имя? Однако новая спутница Бессмертного Змея лишь вывалила на грубо отесанные плиты пола принесенные с собою реликвии.

— Мое имя мне больше не принадлежит, — объявила она. — Возьмите его назад.

Жрецы принялись ее отговаривать: дескать, остаться без имени означает, что никто не сможет благословить ее, бросая камешки в Кладезь Жизни... да что там, без имени ее даже собственные сновидения не найдут!

Разумней Отца Своего И Любого Другого заподозрила, что на деле их беспокоит совсем иное: ритуал отречения от имени требовал от жрецов начертать ее имя на малосъедобных лепешках, сопроводив его множеством поношений, а после съесть эти лепешки, дабы отвергнутое имя, пройдя через их тела, кануло в забвение.

— Нет, оставаться без имени я не намерена, — пояснила она. — Я подыскала новое. Отныне меня зовут «Сокрушенная Небесами».

Восседая на Троне Лилий, Бессмертный Змей, некогда звавшийся Радостней, Чем Днем Раньше, продолжал встречать аплодисментами появление новых и новых даров. Со временем начал он откупоривать бутылки с редчайшими винами, и, стоило министру вновь завести разговор о выборе спутника, Змей поднимал бутылку, точно предлагая хлебнуть, и надолго припадал губами к ее горлышку.

Наконец пышное зрелище завершилось. Перед троном остался только один человек — судя по волосам, завязанным в узел, раб. Весь наряд его состоял из обмоток да длинной рубахи, стянутой в поясе красным шнуром. Однако ростом он был высок, грациозен, глаза глубоки, пальцы длинны, в линиях подбородка и губ чувствовалась сила. Окинул Бессмертный Змей взглядом реестр подарков, подготовленный Палатой Исчислений, однако в самом конце его значилось только: «Раб».

— Откуда ты прислан? — спросил тогда Змей.

— О великий владыка, — заговорил раб, — я прислан от императора Грязи И Блеска.

Бессмертный Змей улыбнулся. Страна Грязи И Блеска была главной соперницей В Небе Начертанной, но даже она не могла отказать ему в даре.

— Ну а имя твое? — спросил он. — Имени твой император тебя удостоил?

— О великий владыка, имя мне — Подношение От Ангелов.

— Чудесно, — сказал правитель. — Уже кое-что. Теперь выкладывай, какие сокровища привез ты мне из Страны Грязи И Блеска.

Подношение От Ангелов опустил взгляд.

— Я не привез сокровищ, о великий владыка, — отвечал он. — Я сам и есть дар.

Змей даже с трона привстал.

— Раб? Уж не повредился император Грязи И Блеска умом? Уж не хочет ли он, чтоб в его города хлынуло Небесное Воинство?

Тут правителя тронул за локоть министр.

— Повелитель, — сказал он, — может быть, нечто ценное сокрыто в теле раба? Скажем, формула золота, начертанная на костях, или текст соглашения, спрятанный в чреве...

Но раб покачал головой:

— Молю простить меня, о великий владыка. Мое тело ничего более ценного, чем кровь, не содержит.

Испугавшись, как бы правитель не повелел выпустить кровь раба прямо на священный пол тронного зала, министр поспешил продолжить:

— Так, может, какой-то талант? Какой-нибудь диковинный дар? Чему ты обучен, раб? Какое знание или умение ты нам принес?

Подношение От Ангелов блеснул темными омутами глаз, устремив взгляд в лицо самого любимого и самого ненавидимого человека на свете.

— О великий владыка, — ответил он, — я умею рассказывать сказки.

Долгое время Бессмертный Змей молчал, а после громко расхохотался.

— Сказки! — воскликнул он. — Чудесно, чудесно...

И тут Живой Мир Небес заронил в его голову кое-какую идею. Неплохая должна выйти шутка! Повернулся он к своему министру и сказал:

— Ты просил меня выбрать спутника? Вот. Моим спутником станет Подношение От Ангелов.

— Но, повелитель! — вскричал Дыхание Правосудия. — Это создание — раб!

— О, но ведь он умеет рассказывать сказки. В те долгие скучные вечера, когда ты со всеми прочими уйдешь составлять реестры, или чем вы там занимаетесь, мой спутник сможет развлечь меня сказкой, — вновь рассмеявшись, возразил Бессмертный Змей. — Кто может быть лучшим спутником Змею, чем сказочник?


Счета времени в Стране, В Небе Начертанной, не вели. Бессмертный Змей являл собой продолжение Живого Мира в мир смерти, перст Высшей Выси, касающийся Низшего Низа, и, подобно Живому Миру, существовал вечно и неизменно, только кожу сбрасывал, когда письмена, слагаемые Богом из звезд и планет, извещали Чтецов о том, что для Змея настала пора обновления. Вечности, как известно, неведомо ни грядущее, ни былое.

И все-таки время шло вперед — или, по крайней мере, по кругу. Создания низшие старились и умирали, одно время года сменялось другим, и Солнце, спустя должное количество дней, вновь занимало в небе то же самое место. Хоть счета годам в империи и не вели, продолжительность их была известна — 360 дней, совсем как 360 градусов круга, ибо разве Бессмертный Змей, подобно самим небесам, не есть великий круг без конца и начала? Год отделялся от года пятью лишними днями, созданными Живым Миром, дабы люди смогли отдохнуть от насущных дел. Каждые четыре года, прежде чем Солнце вернется на место, к этим пяти дням прибавлялся еще один, но ничего из случившегося в этот день в хроники не помещали, и посему он словно бы вовсе не существовал.

Итак, согласно этому счету, процарствовал Бессмертный Змей полных три года — 1080 дней, плюс пятнадцать дней лишних, плюс еще один, ничем никому не запомнившийся — и все это время упивался могуществом. Каждую ночь устраивал роскошные пиршества, ради которых состязались друг с другом в мастерстве лучшие повара из завоеванных Небесным Воинством стран. Порой эти застолья сопровождались пьесами о величии Бессмертного Змея, или гимнами его мужской силе. Гостей, среди которых нередко встречались правители сопредельных стран, наряжали в карнавальные костюмы, а то и назначали им самые разные комические задания, наподобие подражания домашним животным.

В дневное время Бессмертный Змей обыкновенно спал допоздна, а, пробуждаясь, нередко нервничал, а то и орал на рабов и советников. Поначалу Змею очень нравилось разглядывать короны и изукрашенные драгоценными камнями мечи, полученные в дар при восхождении на трон, или забавляться с марионетками да заводными зверушками, преподнесенными ему в числе прочих, более традиционных подарков, однако со временем все это приелось и наскучило. Наскучило даже обожание юных рабынь. Тогда правитель, изрядно всех удивив, обратил взор в сторону своих министров, начал прислушиваться к тем самым сухим речам, над которыми прежде лишь потешался, принялся задавать вопросы и даже время от времени кое-что предлагать, а уж затем, к ночи, удовлетворившись собственным вкладом в управление государством, предаваться гульбе.

Все это время Сокрушенная Небесами почти не покидала покоев, отведенных ей во втором из Девяти Кругов Земных И Небесных. Фрески, некогда украшавшие стены, она замазала серой краской, избавилась от лаковых столиков, от резных кресел, от золотых и эмалевых блюд, и от кровати, стоявшей в спальне, на возвышении, под пологом, расписанным облаками. Небеса сокрушили ее, сломали ей жизнь, и потому кровать эту она приказала сжечь, заменив простым тюфяком на низком дощатом помосте, а пищу себе подавать самую простую — тушеные овощи да рис без соусов на грубых, ноздреватых белых тарелках.

Каждое утро юные служанки в надежде, что некий героический бог, явившийся к ней в сновидениях, прогнал прочь демонов, вселившихся в нее с тех пор, как ее брат сделался Бессмертным Змеем, приготовляли для нее роскошные платья. Но Сокрушенная Небесами, не удостоив наряды и взгляда, одевалась лишь в белое — в цвет пустоты.

А что же Подношение От Ангелов? Сказочник, а вместе с тем — раб и спутник Повелителя Мира, проводил дни в одиночестве, в небольшой спаленке на краю невольничьих казарм. Никакой работы ему не поручали и даже заговаривали с ним крайне редко. Порой по вечерам рабы, черпавшие из резервуаров на крыше дождевую воду, видели его, недвижно стоящего на краю мира — лицо непроницаемо, пусто, как само небо...

Так вот минуло три года, и как-то вечером Живой Мир вложил в голову Бессмертного Змея две мысли.

«А ведь я умру», — такова была первая. Взревут в ночной темноте трубы, горожане запрутся в комнатах без окон, по улицам помчатся стада белых быков, а после Чтецы поднесут ему смертоносное варево, перед которым еще ни один из Бессмертных Змеев не смог устоять.

Окинул правитель взглядом всю окружавшую его роскошь — бесценные мечи, которыми он так и не выучился биться, заводных львов да бабочек, изукрашенных самоцветами, двух безымянных красавиц, спящих в его надушенной постели... Все это тщета. Все это ни к чему. Что ему толку в толпе министров, что толку в ужасном Небесном Воинстве? Все они тоже попрячут лица, а черные боевые машины запрут по ангарам, ибо Чтецам, объявившим, что письмена, начертанные Богом в Небе, велят Змею сменить кожу, не смеет перечить никто.

Такой была первая мысль.

«Тот сказочник. Мой спутник. Может, хоть он сумеет помочь мне развеяться», — вот какой оказалась вторая.

Имя сказочника Змей позабыл, но помнил, что тот значится в реестре даров как дар императора Грязи И Блеска, и, разумеется, числится во всех бумагах его провожатым в царство мертвых.

Не призвать ли этого раба прямо сейчас? Разбудить дворецкого, а тот разбудит первого министра, Дыхание Правосудия, а тот сделает... ну, что-нибудь да сделает! Нет. Поразмыслив, Бессмертный Змей решил насладиться сказкой в надлежащей обстановке. Вернувшись в постель, он отпихнул в сторону красавиц, чтоб вытянуться повольготнее, и вскоре уснул. А, пробудившись, велел Дыханию Правосудия подготовить сказителя: пусть вечером Змея и его двор развлечет дар из империи Грязи И Блеска.

Отыскать подарок и спутника удалось не сразу, однако в конце концов Подношение От Ангелов доставили во внутренний круг, где Министр Костюмерной, Увеселениям Бессмертного Змея Служащей, вымыл его, умастил благовонными маслами и переодел. Задача оказалась не из легких, так как одевать мужчин (по крайней мере, для данного воплощения Бессмертного Змея) министр не привык. По счастью, раб безропотно делал все, о чем ни попросят, а лицо его оставалось... не то чтоб совсем уж бессмысленным, просто понять его выражения никому не удалось.

— Такова воля Живого Мира, — только и сказал он.

Министр призвал на помощь все свое мастерство, и к вечеру Подношение От Ангелов был готов к исполнению приказания.

В огромный Чертог Наивысшей Радости сказочник прибыл к началу пира, когда рабы приготовились обнести гостей первой переменой блюд и наполнить вином первые бокалы. О его появлении возвестила музыка — барабаны, свирели и флейты. Согласно преданиям, именно их Бог дал в руки первых музыкантов, когда Бессмертный Змей спустился из Высшей Выси в Безотрадный Низ. С тех пор жили и умерли бессчетные сонмища музыкантов, служителей вечной песни, ибо любой музыкант есть всего-навсего бренное тело посреди мира страданий и смерти, в то время как музыка, голос Живого Мира, подобно Бессмертному Змею, вечна. Труб музыкантам не полагалось: трубы принадлежали одним только Чтецам.

Взглянул Змей на своего Спутника и поразился, увидев, как прекрасен он в свете факелов. Казалось, за эти три года Подношение От Ангелов сделался еще выше ростом. Ладони его были длинны, пальцы к ногтям чуть сужены, волосы, в день первой встречи завязанные рабским узлом, зачесаны на затылок и унизаны крохотными пурпурными самоцветами. Струившиеся по плечам золотисто-бронзовым водопадом, они были пронизаны тонкими черными прядками — темными стремнинами среди реки света. Лицо сказителя было сильным, волевым, и в то же время нежным, словно в его тело вселился сонм ангелов. Одет он был в длинную рубаху из желтого и синего шелка, прекрасно сидевшую, однако не слишком шикарную для раба.

Долгое время Змей молча взирал на это грациозное тело, на это безмятежное лицо, но вот аромат ягненка, начиненного смоквами, вернул его мысли к пиршеству, и он радостно захохотал.

— Поди сюда, — сказал он, похлопывая по подушке подле собственных ног. — Поди сюда, расскажи нам сказку.

— О великий владыка, — откликнулся его раб и спутник, — твое повеление для меня благодать.

Усевшись, он выпрямил спину и сложил на коленях руки. Бессмертный Змей поднял бокал для вина, расписанный львами и павами. В тот же миг подняли бокалы и все его гости, так как пить прежде Бессмертного Змея было бы неучтиво, а тот услаждать нутро первым глотком вина не спешил — дожидался зачина сказки.

Подношение От Ангелов заговорил, и его голос, казалось бы, вовсе не громкий, каким-то непостижимым образом коснулся каждых ушей, точно дымок благовоний. Пирующие смежили веки, медленно опустили бокалы, откинулись на спинки кресел. Рабы, прекратив разносить угощения, опустились на пол, но обделенным никто не остался, так как о еде все за столом позабыли. Музыканты опустили инструменты, тоже закрыли глаза и заулыбались. Голос Подношения От Ангелов струился сквозь умы, точно река, некогда проистекавшая из самого Рая, а после затерявшаяся в темных дебрях людских страданий.

В сказке его говорилось о юноше с девушкой, поклявшихся любить друг друга до гробовой доски, но разлученных за миг до первого поцелуя — вначале дядюшкой юноши, так как за девушкой не давали приданого, а после демонами, позавидовавшими их красоте. Наконец, после многолетних мытарств, встретились они вновь древними стариками, и обнаружили, что первый поцелуй, отложенный на долгие годы, способен вернуть им былую молодость и красоту.

Все это время Бессмертный Змей, и его гости, и рабы его, и музыканты, и танцовщицы, и повара, не открывая глаз, улыбались, унесенные сказкой в дальнюю даль. Казалось, сказка длилась недолго, однако, открыв глаза, они обнаружили, что за окнами утро. Вся еда на столе остыла, вино в бокалах повыдохлось, но к угощению никто не притронулся. Все поднялись и молча покинули зал, оставив Бессмертного Змея наедине с Подношением От Ангелов, поджав ноги сидевшим подле него на подушке — спина пряма, голова слегка склонена, лицо безмятежно. Долго Бессмертный Змей взирал на него, а затем поднялся и, не проронив ни слова, отправился спать один.

Вечером правитель снова призвал спутника в Чертог Наивысшей Радости.

— Да, но сегодня, — сказал он, грозя сказителю пальцем, — ты расскажешь нам сказку после того, как мы поедим. Иначе все угощение сгниет, а все мы отощаем, будто невольничьи дети до зачисления в Небесное Воинство.

Рассмеявшись над собственной шуткой, он указал спутнику на алую подушку у своих ног.

— Как пожелаешь, о великий владыка.

Гости взялись за еду, но все как один ели быстро и пили вино без надлежащих пауз, необходимых, чтоб хмель лениво, без спешки смешался с кровью в жилах. Однако все это никому и ничему не повредило. Если кто, охмелев, и пришел в возбуждение, или, объевшись, осоловел, и туман в головах, и тяжесть в желудках как рукою сняло, стоило только Подношению От Ангелов заговорить.

Речь в сказке шла о Возлюбленной Хлебов, древней богине, повелевавшей всеми растениями и животными, которыми кормится мир. Была у богини той дочь, каждое утро игравшая среди цветов, что распускались при ее появлении. Однажды утром девушка увидела тень на сложенной из камня стене и оказалась не в силах оторвать от нее глаз, пока ветерок не всколыхнул цветы и мелькание красок не отвлекло ее. Назавтра тень появилась снова и на сей раз приняла облик рослого, миловидного юноши. Долго дочь Возлюбленной Хлебов смотрела на него, во рту у нее пересохло, лицо раскраснелось, пальцы дрожали...

На следующее утро она помчалась за порог, даже не позавтракав. Встревоженная, Возлюбленная Хлебов бросилась следом, но дочь ее бегала быстро, и к тому времени, как богиня выбежала на поле, взявши тень за руку, шагнула в темный проем, открывшийся среди каменной кладки.

Переступив порог, девушка увидела перед собою каменные ступени, уходящие вглубь земли. Внизу юноша-тень обнял ее, коснулся длинными пальцами щек, плеч, спины и, наконец, губ. Охваченная трепетом, девушка смежила веки и не воспротивилась ни объятиям, ни поцелую, а когда он прошептал «Стань моей суженой», прошептала в ответ:

— Да, отныне я — твоя суженая.

В то время как между ними шел этот разговор, вокруг со всех сторон зазвучали негромкие голоса. Открыв глаза, девушка обнаружила себя в Стране Мертвых, среди несметных толп людей-теней.

— Сияющая Во Тьме! — закричали они.

Взглянув на собственные руки, девушка увидела, что это сущая правда: свет исходил от нее волнами с каждым вздохом. Повернулась она к своему темному мужу, к Смерти, снова окинула взглядом голодные лица, жаждущие той радости, которую могла принести им только она одна... Тут ей и сделалось ясно: мужа она будет любить всем сердцем, но и мертвых без любви не оставит.

Тем временем в верхнем мире, над головой Сияющей Во Тьме, заламывая руки, рыдала ее мать, Возлюбленная Хлебов. Поначалу боги взялись ее утешать, но в скором времени не на шутку разозлились.

— Ну, что тебе горевать? — сказали ей боги. — Где сыщешь для дочери мужа лучше Смерти? Ведь он непреходящ, и подданных у него без счета!

Однако Возлюбленная Хлебов на том успокаиваться не пожелала, а рыдала все громче и громче, пока царь богов (а звали его Глас В Небе) не велел ей прекратить этот ужасный гвалт. Тогда она замолчала, но лишь до поры. Нашла она пустой панцирь умершей черепахи, прикрепила его к шее лебедя, подобно черепахе, отправившегося вниз, во владения мужа дочери, на шею ту натянула длинные сухожилия мертвых кошек, а после, настроив сию порожденную смертью лиру, завела песнь...

Глубоко под землей, лежа о бок со своим великим и ужасным господином, Сияющая Во Тьме почувствовала странную дрожь в сердце. В голове, строка за строкой, стих за стихом, зазвучала песня о том, как возликует, обрадуется ее возвращению мир.

— И львы заревут, поднявшись на задние лапы... и совы закружат в небе при свете луны... и деревья замашут ветвями... и шесть коней вороных помчатся навстречу галопом... и умершие с песней восстанут...

— Нет! — вскрикнула она.

Разбуженный, Смерть изумленно уставился на возлюбленную.

— Помоги мне! — взмолилась она, чувствуя, что ускользает из темноты.

Песнь неудержимо влекла ее за собой. Попробовал муж ее удержать, все мертвые дружно встали вокруг, защищая ее, закричали, чтоб заглушить пенье, но все напрасно: мелодия переполняла ее изнутри, увлекала наверх, свет, исходящий от нее, Сияющей Во Тьме, замерцал, то вспыхивая, то угасая.

— И шесть белых коней...

В последний момент сунул Смерть руку за пазуху и выхватил из груди своей сердце. Мертвые устремились к нему, а сердце раскрылось, будто гранатовый плод о тысяче зерен, взращенный на древе тьмы. За миг до исчезновения, в то время как ее пальцы еще касались мужа и несметного сонма их подданных, Сияющая Во Тьме отщипнула от плода три зернышка и проглотила их.

Проглотила, и тут же вновь оказалась среди токов ветра и запахов жизни, на цветущем лугу, в окружении такого множества ярких красок, что глазам сделалось больно. Рядом стояла мать — рослая, сильная. Бросила Возлюбленная Хлебов лиру, распахнула объятия, но, увидев печаль на лице дочери, лишь прошептала:

— Что я наделала...

— Для мертвых я — то же, что ты для живых, — пояснила матери Сияющая Во Тьме.

— О дитя мое благословенное, — всхлипнула Возлюбленная Хлебов. — Какой ужас я совершила...

Заплакали они вместе, и, наконец, дочь обняла мать: печаль ее одолела гнев. Когда же обе разжали руки, Возлюбленная Хлебов спросила:

— Ну а теперь скажи: ела ли ты что-нибудь там, в Глубинах Глубин?

— Да, — кивнув, подтвердила Сияющая Во Тьме, — я проглотила три зернышка из мужнина сердца.

Мать ее улыбнулась с любовью и грустью.

— Тогда ты вольна возвращаться к нему на третью часть каждого года. Сезон льва и сезон лебедя будешь проводить у меня, а вот сезон змеи — с мужем и всеми своими детищами.

Такова была сказка, рассказанная Подношением От Ангелов на вторую ночь служения своему господину, Бессмертному Змею. Все те, кто слушал ее, так и не поняли, когда же она завершилась: каждый плыл вниз по течению незнакомых мерцающих рек, а с рассветом вновь оказался в стенах Чертога Наивысшей Радости. Молча, старательно не замечая друг друга, гости покинули зал, и Змей со спутником остались одни.

Подношение От Ангелов сидел, сложив руки на коленях и опустив взгляд.

— Вечером приходи снова, — прошептал Змей.

— Как пожелаешь, о великий владыка.

— Нет. Дело тут не в желаниях. Дело в самой моей жизни. Твой голос — мое дыхание. Сказки твои — моя кровь. Я был мертв, а ты вдохнул в меня жизнь.

Тут Подношение От Ангелов поднял голову и в первый раз встретился взглядом со Змеем.

— Хорошо, — сказал он. Я приду вечером.

— Спасибо тебе, — ответил правитель.


В тот же день, вскоре после обеда, в рабскую комнатку Подношения От Ангелов явились четыре женщины, переодетых помощниками министра. Правду сказать, маскарад их был неважен, несмотря на фальшивые бороды и усы, и волосы, убранные под чиновничьи шляпы о трех углах.

— О владыки, чем я могу вам служить? — спросил Подношение От Ангелов, почтительно склонив голову.

В ответ все четверо захихикали, а та, что нарядилась в платье чиновника высшего ранга, с придыханием, басовито ответила:

— Мы пришли отвести тебя в новые покои.

— Как пожелаете, — сказал Подношение От Ангелов, поднимаясь на ноги.

Проследовав из внешних Кругов Земных И Небесных во внутренние, все пятеро вошли в просторные покои из множества комнат с высокими потолками. Стены украшали затейливые гобелены, полы покрывали ковры, с виду неотличимые от летнего луга. Поверх лаковых столиков и кресел были разложены всевозможные наряды, от блестящих парчовых халатов с полосатым воротом до туфель с длинными, узкими, закрученными спиралью носами. В спальне стояла огромных размеров кровать, заваленная грудой разноцветных подушек и одеял.

«Помощник министра» хитро улыбнулась, взмахнула изящной (каждый ноготь выкрашен лаком иного цвета) рукой, указывая на все это великолепие.

— Тебе нравится? — спросила она.

— Да, все это просто прекрасно, — отвечал сказитель.

— Наш повелитель, Бессмертный Змей, приказал приготовить для тебя эти покои.

— Мою благодарность невозможно выразить словом.

Все четверо вновь захихикали, не в силах представить себе мысли и чувства, которых сей благословенный муж не способен выразить словом.

— Ткани я выбирал сам, — сказала «помощник министра», игриво кивнув в сторону спальни. — И для твоих одежд, и для места отдохновения... и наслаждений.

— Твой вкус безупречен, — с поклоном откликнулся Подношение От Ангелов. — Надеюсь, ты не сочтешь меня неблагодарным, если я попрошу кое-что изменить?

— Разумеется, нет! Наш повелитель распорядился предоставить тебе все, чего ни пожелаешь. — Тут «помощник министра» улыбнулась, а остальные трое потупили взоры.

— Мне нужно только одно: кровать поменьше.

Женщины изумленно подняли брови. Видя это, Подношение От Ангелов пояснил:

— Я — раб. Радость мне приносит одно только служение повелителю. Я буду жить здесь, буду носить одежды, в которых меня желает видеть Бессмертный Змей, но спать соглашусь лишь на невольничьем ложе, узком и жестком.

«Помощник министра» вновь испытующе улыбнулась.

— О, но что, если ты возжелаешь... общества?

— В таком случае, мой господин, и надлежащая обстановка, несомненно, окажется под рукой.

«Помощники министра», ни слова более не говоря, удалились. Вскоре на смену им явились работники с поручением убрать из спальни кровать, вполне способную приютить и сказочника, и всех четырех женщин, переодетых чиновниками, но Подношения От Ангелов дома не оказалось. Исчезли и простыни, и подушки, и одеяла, и большая часть нарядов: все это спутник правителя унес во внешние круги, чтобы раздать рабам и обездоленным.

Той ночью он поведал гостям Бессмертного Змея печальную историю женщины, породившей на свет привидение. Те, кто ее слушал, очутились под серым небом, озаренным лишь вспышками розовых с фиолетовым молний. С рассветом слушатели пришли в себя, не сомневаясь, что проливали слезы целую сотню лет, однако ж отправили в чрезмерно просторные, но совершенно пустые покои сказителя немало подарков — перстней, и картин, и изумительных игрушек. Все это Подношение От Ангелов тоже роздал бедным, оставив себе только одну картину, миниатюру, изображавшую черную с желтым птичку на ветвях златолистого древа.


Все это время, все эти три года, официально считавшиеся одним и тем же моментом нескончаемой жизни Бессмертного Змея, его сестра и спутница, Сокрушенная Небесами, провела в пустой комнатке, самой же ею для жительства и выбранной. Служанки ее жили куда роскошнее, ибо все они были придворными дамами, а она, предоставив им выкрашенные серым покои, перебралась в комнату для прислуги. Несмотря на все мольбы юных девиц, стосковавшихся по романтике и интригам, куда-либо ходить и с кем-либо видеться она отказывалась наотрез. Что в этом толку, если над городом в любой момент может раздаться рев труб, по мостовым загрохочут копыта белых быков, а затем Пресвятые Чтецы перережут ей горло и бросят ее сердце в горшок со смертоносным варевом?

Вот потому она и сидела себе взаперти, чаще всего — попросту глядя в стену, порой же слагая причудливой формы стихи, для записи коих ей служила большая, переплетенная в кожу книга, некогда принадлежавшая ее бабке. «Не покончить ли с жизнью?» — размышляла девушка, макая перо в самую черную тушь и покрывая убористыми строками прежние записи (надо думать, сплошь перлы мудрости — что ни фраза, то откровение). Миг — и с жутким, томительным ожиданием будет покончено, а заодно все расчеты Чтецов пойдут прахом... Именно это соображение и подсказывало: покончить с собой ей не дадут ни за что. Помимо щебечущих придворных дам, у дверей постоянно несли караул двое стражников. Ей было сказано, что стражники присланы Бессмертным Змеем, дабы оберегать ее жизнь и покой, но Сокрушенная Небесами прекрасно понимала, зачем они здесь и чьи выполняют приказы.

Порой юные дамы дразнили стражников, делая вид, будто стараются их обольстить. Странно, но эти девичьи дурачества Сокрушенную Небесами нимало не раздражали. В те дни, когда она еще звалась Разумней Отца Своего И Любого Другого, женщины, в чьих головах нет ничего, кроме румян, белил да сурьмы, внушали ей только презрение, теперь же она от души наслаждалась их смехом, их перешептываниями, их сердечными драмами, никогда не продолжавшимися более пары дней, и даже тем, как они изредка дуются. Они были исполнены жизни и страсти, и никто во всем свете не ждал, когда же планеты и звезды велят погубить их. Кроме них, у Сокрушенной Небесами не осталось никого, вот она и любила их такими, как есть.

Потому-то однажды, заметив, что они взволнованы, оживлены много сильнее обычного, Сокрушенная Небесами и спросила, что пробудило в них такой интерес. В ответ одна из служанок, ослепительной красоты юная девушка по имени Цветок Среди Братьев Своих, захлопав в ладоши, сказала:

— О госпожа, прошлым вечером мы ходили послушать Подношение От Ангелов. Он так чудесен! Ты тоже непременно должна послушать его.

— Да, просим, просим, идем с нами! — присоединились к ней остальные.

Сокрушенная Небесами улыбнулась их восхищению.

— А чем же именно славен этот Подношение От Ангелов? Кто он, певец? Или, может, поэт, слагающий любовные вирши?

— О нет, — отвечала Цветок.

Все прочие девушки рассмеялись, весьма позабавленные тем, что кто-либо на свете может не знать этого дивного человека, истинный дар Божий.

— Подношение От Ангелов — сказитель, — с изрядной гордостью пояснили они.

Сокрушенная Небесами смежила веки. Теперь-то она все вспомнила: да, ей ведь рассказывали, как после ее ухода несносный братец в пику своим министрам выбрал в спутники раба-сказочника. Придет час, и вариться ей вместе с этим рабом в роковом горшке, превращаясь в смертоносное кушанье...

— Да, его я бы, пожалуй, послушала, — сказала она. — Как вы думаете, сегодня вечером он выступать будет?

Девушки так и запрыгали от восторга.

— Да, да, — загомонили они, — он рассказывает дивные сказки каждую ночь. А перед этим слушатели пируют. Мы только принарядим тебя, и...

Но Сокрушенная подняла руку, призывая их к тишине.

— Думаю, сказки с меня будет довольно, — решила она. — В котором часу он начинает?

В Чертог Наивысшей Радости Сокрушенная Небесами вошла, едва гости осушили последний бокал вина, заев его последними финиками, покрытыми мармеладом из сока экзотических фруктов. Оделась она в просторное, сшитое из плотной ткани белое платье, так что с виду казалось, будто тела у нее нет вовсе — одна лишь голова, поддерживаемая на весу облаком. С тем же успехом она могла бы нарядиться в джутовый мешок длиною от головы до пят, с одной только дыркой для глаз, прикрытой вуалью, или, скажем, в платье из нитей света, источаемого устами звезд. Стоило ей переступить порог, Подношение От Ангелов вскинул голову, точно марионетка в руках невидимого кукловода. Увидев его, Сокрушенная покачнулась, подалась назад, и оба замерли без движения, глядя друг на друга во все глаза, словно стремясь навеки остановить течение времени.

Однако Бессмертный Змей ничего этого не заметил.

— Ну что же, — только и сказал он. — Все мы поужинали, все мы готовы. У тебя ведь, оборони нас Бог, не иссякли запасы сказок?

Подношение От Ангелов опустил взгляд.

— Нет, о великий владыка. Кладезь сказаний неисчерпаем, так как на свет каждый миг рождается столько сказок, что не перескажешь и за целую жизнь.

— Тогда, пожалуй, начнем.

— Слушаю и повинуюсь.

В тот вечер Подношение От Ангелов повел речь о царе-алхимике, обнаружившем, что может жить, сколько пожелает, но для этого ему необходимо пить кровь юных девушек. Недостатка в жертвах царь тот не испытывал, так как был он богат, могущественен, и бедняки сами охотно предлагали ему дочерей. Но при всем этом он был одинок и тосковал без царицы, которая правила бы страной с ним об руку. И вот однажды прослышал он о девушке, что прекраснее любой птицы, безупречнее утренних звезд, и послал за нею племянника.

— Передай ей, — велел царь, — смерти пусть не страшится: я не лишу ее жизни, нет. Мы с нею смешаем кровь и вместе будем пить молоко из самого рая.

Жил тот царь на острове, а потому царский племянник отправился за девушкой на дивной крутобокой ладье, движимой не ветрами, но пением: споет он морю песнь — и течения подхватят ладью, понесут куда надобно. Услышала девушка, что велел передать ей царь, и согласилась отправиться с царским племянником — ведь прежде она неизменно отказывала себе в любых радостях и влечениях, опасаясь, как бы горячка, или шальная стрела, или проголодавшийся хищник не лишили ее возможного счастья в будущем. Поплыли они назад, но, едва на горизонте показался берег, у самого борта вынырнул из глубин кит, отчего ладья покачнулась и оба, не устояв на ногах, рухнули друг на дружку. Все бы ничего, да только племянник в тот миг от неожиданности приоткрыл рот, и так уж вышло, что зубы его вонзились девушке в шею... одним словом, первым вкус ее крови изведал не дядюшка, а он.

Ничего слаще не пробовало еще ни одно из Божьих творений, будь то человек или ангел. Что же до девушки... казалось, зубы его прокусили незримый тугой пузырь, прежде скрывавший от ее глаз все чудеса, все великолепие мира. Племянник царя предупредил: соединившись с ним, она откажется от бессмертия, ибо тайна обращения крови в жизнь ведома только его дядюшке.

— Мне все равно, — ответила девушка.

Тогда племянник царя поспешно распахнул ворот, обнажил шею, а девушка укусила его, связав обоих в единое целое.

Далее в сказке говорилось о царском гневе, о бегстве влюбленных, и о том, как они, многие годы прячась в пещерах, оказались в забытом святилище под названием Сад Двух Деревьев. Некогда, на заре мироздания, Сад этот был местом уединенным, надежно укрытым от чужих глаз, но ныне корни Деревьев иссохли, а все листья до одного обратились в камень. Здесь им и суждено умереть, поняли оба, видя кружащих над головами воронов, соглядатаев царя, и зная, что в скором времени он явится по их души. Больше бежать им было некуда, да и не хотелось.

Давным-давно Живой Мир приставил караулить вход в Сад ангела с огненным мечом. Однако когда Деревья иссохли, ангел уснул, и царь, явившийся на зов воронов, нашел его меч на земле. Взял он тот меч, поднял над головой, горя желанием покарать вероломного племянника и девицу, отвергшую бессмертие ради жизни в изгнании, но оба, даже не пробуя спрятаться, спокойно ждали удара.

Однако, взмахнув мечом, царь чиркнул острием клинка о каменную стену и высек из камня сноп искр. Пали те искры наземь, прожгли в земле дыру, и из дыры устремились наружу духи всех погубленных царем девушек. Вмиг обступили духи царя и уволокли вниз, в Страну Мертвых. Там он и бродит по сию пору, единственное живое существо среди теней Смерти.

Ну, а царский племянник с возлюбленной обрели свободу. Поцеловал он ее, укусил в шею, и две капельки крови пали к подножью великих Деревьев. Тут влюбленные услышали вздох, корни деревьев медленно налились соком, на ветвях распустилась молодая листва, и весь сад наполнился светом и благоуханием зелени.

К концу сказки в зале уснули все, кроме двоих спутников Змея. Тогда Сокрушенная Небесами, не опуская взгляда, ни разу не оступившись, двинулась вперед мимо распростертых по полу тел, влекомая к Подношению От Ангелов, словно падающая звезда — к Земле. Сказитель поднялся на ноги, склонился всем телом навстречу, а после шагнул к ней, так что встретились оба в движении, будто бабочки, спаривающиеся на лету.

Их поцелуй продолжался до самой гибели мира, до тех пор, пока Чтецы не вымерли до последнего, пока их обсерватория не рассыпалась в прах, пока брат Сокрушенной Небесами и все прочие Бессмертные Змеи не разошлись по пещерам, дабы там погрузиться в медитативные грезы, пока Солнце с Луной не слились воедино... Так показалось Сокрушенной Небесами, однако, прервав поцелуй и открыв глаза, она обнаружила, что в мире по-прежнему ночь, а ее братец, и его гости, и слуги с рабами по-прежнему сидят в креслах, или лежат на коврах, или стоят, привалившись спиною к колоннам из мрамора и халцедона, и все до единого спят.

— У меня нет для нас места, — сказал Подношение От Ангелов.

— Подходящее место я знаю, — отвечала она.

Взяв сказителя за руку, Сокрушенная Небесами повела его из зала в зал, из коридора в коридор, пока оба не оказались у палисандровой двери — двери в опочивальню Бессмертного Змея. Там они и провели ночь, наслаждаясь друг другом, а перед самой зарей вернулись на прежнее место, в Чертог Наивысшей Радости. Вскоре все вокруг пробудились и молча покинули зал.


В тот день Сокрушенная Небесами изрядно удивила служанок просьбой о цветном наряде вместо обычного белого. Раз десять посовещавшись, раз десять стремительно сбегав к швеям, они подали ей платье цвета фиалок, расшитое желто-зелеными вихрями. Предложение особенной стрижки было отвергнуто поднятою ладонью, так что пришлось им удовольствоваться поочередным расчесыванием ее волос — по десять взмахов гребнем на каждую, с безмолвной молитвой о счастье госпожи в начале каждого взмаха.

Платье сидело так великолепно, а волосы обрели такой ослепительный блеск, что Бессмертный Змей не узнал сестры, пока не проводил ее взглядом до середины Чертога Наивысшей Радости. Сообразив, кто перед ним, он покраснел, а затем недовольно поморщился: чего еще ждать от прихода сестрицы, кроме попреков за то, что впустую тратишь время на сказки? Собрался он с духом, приготовился к схватке, припомнил все предпринятые попытки склонить министров к облегчению участи бедняков... но, когда она, ни слова не говоря, улыбнулась (а ведь он и припомнить не мог, когда в последний раз видел ее улыбку) и села справа от его кресла, неподалеку от сказочника, с удивлением обнаружил, что не на шутку разочарован. В эту минуту ему едва ли не захотелось, чтобы сестра принялась попрекать его — вот тогда бы он показал ей, как она неправа!

Сказка в тот вечер казалась дурманящим дымом или же маслом, вначале услаждающим чувства, а после несущим вдаль, будто река из красок и звуков, будто волна за волною ничем не омраченного счастья. Рассказ навевал не то чтобы сон, не то чтобы грезы, но вскоре все в зале уснули. Все, кроме самого сказителя и одной из слушательниц. Тогда Сокрушенная Небесами поднялась, а следом за нею встал на ноги и Подношение От Ангелов. Уверенные, что никто их не потревожит, слились они в долгом, сладчайшем поцелуе, ну а затем Сокрушенная Небесами снова взяла сказителя за руку и повела к просторной постели повелителя мира.

Так миновала неделя, но вот однажды, перед самым рассветом, когда Подношение От Ангелов принялся собирать одежды, готовясь вернуться в Чертог, его возлюбленная разрыдалась. Ни слова не говоря, он поцеловал токи слез на ее щеках, а она подняла взгляд и сказала:

— Я не хочу умирать.

— Я тоже, — сказал он.

— Но ведь за нами придут — не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю... ты знаешь, какая нам уготована участь?

— Знаю.

— А я не хочу умирать!

Тут он обнял ее, обхватил ее ноги своими, прижался лбом к ее лбу, будто одной лишь силой любви мог защитить ее и от земли, и от неба, и тогда она, к немалому его изумлению, рассмеялась. Разжимая объятия, выпуская ее из рук, он словно бы разворачивал долгожданный подарок.

— У меня есть идея, — сказала она.

После обеда спутница Бессмертного Змея, переодевшись в простое платье придворной дамы низшего ранга, прошла сквозь хитроумный лабиринт улиц Девяти Кругов к холму, возвышавшемуся на окраине. На пути ее не росло ни единого деревца, кроме финиковой пальмы, посаженной на вершине холма братом, когда он сделался Бессмертным Змеем. Там и сям вдоль дороги возвышались кресты, а с их перекладин, точно лоскуты кожи, свисали клочья рваных одежд. Разумеется, Сокрушенная Небесами знала, что это тряпье — символы высушенных кож всех прежних Бессмертных Змеев, а настоящие кожи хранятся в сокровищницах, в подвалах обсерватории. По обе стороны дороги, за черной оградой просторных загонов, фыркали, рыли землю копытами белые быки, словно бы только и ждавшие позволения растерзать, растоптать ее. Замедлив шаг, Сокрушенная Небесами остановилась и повернулась к одному из быков. Плечи — что землетрясения, глаза — что грозы... а когда бык топнул копытом оземь, спутница Бессмертного Змея пошатнулась и едва не упала, потеряв равновесие. Вновь фыркнув, бык отвел взгляд. Сокрушенная Небесами рассмеялась и двинулась дальше.

Царство Божие являло собой просторное квадратное здание о четырех (по одной на каждое из времен года) дверях, увенчанное стеклянным куполом. В дни равноденствий и солнцестояний Чтецы Божии, выходя из дверей, соответствующих времени года, встречали рассвет ревом труб, будто не кто иной, как они повелевают солнцу взойти. Сделав глубокий вдох, Сокрушенная Небесами распахнула створки серых, зимних дверей и переступила порог.

Внутри полным ходом шла консультация, и Сокрушенная Небесами подождала в стороне, пока Чтец не назовет некоему ювелирных дел мастеру самый благоприятный день для открытия лавки в столице одной из заморских колоний. Когда ювелир, опустив положенное вознаграждение в большую копилку в виде жабы из золота и нефрита, поспешил удалиться (ибо в Царстве Божием никто не задерживался дольше необходимого), Сокрушенная Небесами шагнула в залитый светом зал.

На лице Чтеца отразилось неприкрытое изумление: что думает Спутница Бессмертного Змея о Чтецах и их священных трудах, знали все до единого. Однако Чтец быстро пришел в себя, сложил перед грудью ладони и склонил голову.

— Госпожа, — сказал он, — чем может сей скромный служитель Божий помочь тебе?

Сокрушенная Небесами огляделась по сторонам. Высокий потолок был изукрашен изображениями звезд и бегущих по небу зверей. Вдоль стен тянулись шеренги крестов с лохмотьями на перекладинах, только эти лохмотья были сделаны из сусального золота.

— Я не бывала здесь прежде, — заметила Сокрушенная Небесами.

— Так и есть, госпожа.

Видя его беспокойство, Сокрушенная Небесами улыбнулась. Ткань желтой с пурпуром ризы Чтеца выглядела тонковатой, из недорогих, амулет в виде змея на шее был не золотым, а бронзовым.

— Скажи-ка, — заговорила она, — ты можешь узнать у главы вашего ордена, не найдется ли у него для меня немного времени? Хочу спросить его кое о чем.

— Разумеется!

С этим Чтец поспешил прочь, радуясь, что уж ему-то на ее вопросы отвечать не придется. Отказать ей было нельзя: спутникам, указующим Змею путь в Страну Мертвых, надлежало оказывать все мыслимые почести и выполнять все их пожелания, кроме одного.

Глава ордена оказался куда как величественней нижестоящего — дороднее, шире в плечах, с пышной гривой зачесанных на затылок седых волос, не менее пышной густой бородой, кустистыми бровями, широким приплюснутым носом и старыми шрамами на костяшках пальцев (Сокрушенная Небесами слышала, что некогда он был кулачным бойцом). Его риза была пошита из превосходной плотной ткани, а амулет вполне мог бы сойти за нагрудник кирасы. Отлитый из золота, он изображал змея, обвившегося вокруг ствола дерева со звездами вместо плодов на ветвях.

— О светоч наших сердец, — сказал он, — ты исполняешь радости многотрудную жизнь сего храма.

— Благодарю тебя, — кивнув, ответила Сокрушенная Небесами. — Недавно я проснулась посреди ночи, разбуженная пришедшим в голову вопросом, и с тех самых пор этот вопрос не дает мне покоя.

Глава ордена заметно напрягся, слегка склонил голову и не без опаски сказал:

— О госпожа, на свете есть вещи, которых мы никак не можем знать наперед. Можем лишь принести себя в жертву, когда Бог укажет нужный момент.

Сокрушенная сделала вид, будто удивлена и позабавлена.

— О нет, — с милой улыбкой заверила она главного из Чтецов. — С подобным я ни за что бы не... это ведь было бы вроде жульничества, не так ли?

— Прошу простить меня, госпожа. Я вовсе не хотел ска...

— Говоря откровенно, вопрос мой — скорее, не прагматический, а философский.

Чтец настороженно молчал.

— Скажи, что есть величайший дар, ниспосланный Богом миру?

На это Чтец с облегчением рассмеялся.

— Ну, этот вопрос несложен. Разумеется, величайший дар Божий — письмена, начертанные им в небе. Благодаря сей Божией милости, мы знаем, когда сеять, а когда снимать жатву, когда нападать, а когда защищаться, когда строить дома, а когда слагать песни, когда рыть колодцы, а когда начинать свадьбу... одним словом, благодаря ей, мы знаем всё!

— Да, — согласилась Сокрушенная Небесами, — ты, разумеется, прав. Но Подношение От Ангелов наделен от Бога даром сказителя, равного коему еще не видывал свет.

На миг Чтец замер, возмущенно вытаращив глаза, но затем перевел дух, взял себя в руки и заговорил:

— Уж не полагаешь ли ты, будто сказочник может оказаться важнее письмен, начертанных Богом в небе?

— Нет. Я полагаю, что жизнь на земле — чудо более дивное, чем любые звездные календари. А голос и сказки Подношения От Ангелов — ключ к ее постижению.

— Прости меня, госпожа, но это же сущий вздор. Письмена Бога вечны.

«А голос сказителя навсегда стихнет в тот самый миг, как мы перережем ему горло...» — но этого Чтец, разумеется, вслух не сказал.

— Письмена в небе, луна и звезды — все это ты знаешь. Но слышал ли ты хоть раз сказки Подношения От Ангелов? — возразила Сокрушенная Небесами.

— Конечно же нет.

— Тогда как ты можешь судить о них? Просто приди нынче вечером в Чертог Наивысшей Радости вместе со всеми братьями. Приди, послушай один только раз, а уж после суди.

Бывший кулачный боец скрестил перед собою руки.

— Что ж, мы придем, но предупреждаю: задержаться надолго не сможем. Письмена Бога — дар, обновляющийся каждый вечер.

— Спасибо, — сказала Сокрушенная Небесами. — Жду вас всех на пиру.

Вернувшись в свои покои, она начертала на листе голубого пергамента коротенькую записку, скрепила ее печатью с изображением юноши и девушки, идущих об руку через сад, и отдала Цветку Среди Братьев Своих — самой серьезной из служанок.

— Передай это Подношению От Ангелов, — велела она.

Поклонившись в знак благодарности взиравшей на него с обожанием девушке, сказитель дождался ее ухода и лишь после этого сломал печать.

«Приготовься, — говорилось в записке. — Они придут вечером».

Увидев Чтецов, входящих в Чертог Наивысшей Радости, Бессмертный Змей вскочил с кресла, как будто собрался бежать. Гости его тоже бросились в стороны, ожидая, что в двери вот-вот ворвется, вот-вот растопчет правителя стадо белых быков. Но вскоре все сообразили, что не слышали ни рева труб, ни приказа, повелевающего горожанам попрятаться по домам. Вдобавок — вот же, взгляните — оба спутника Змея здесь и ничего не боятся!

Покачав головами, гости не без опаски разошлись по местам.

— О великий владыка, — заговорил главный Чтец, окруженный всей своей братией, общим числом около двенадцати человек, от зеленых юнцов до убеленных сединами старцев. — Сестра твоя, возлюбленная небес, сжалилась над нашим одиночеством и заглянула сегодня к нам.

Бессмертный Змей в изумлении уставился на сестрицу, но та опустила взгляд к сложенным на коленях ладоням. Тогда он снова взглянул на Чтеца, но тот, похоже, не находил в ее скромности ничего необычного. Однако Чтецы не знали его сестрицы всю жизнь...

Охваченный любопытством, Бессмертный Змей уселся поудобнее и сказал:

— Да, сестра моя — девица, славящаяся добротой и великодушием.

— Она рассказала нам, — продолжал Чтец, — о диковинных сказках, рассказываемых каждый вечер твоим благословенным спутником, Подношением От Ангелов.

Змей покосился в другую сторону — туда, где, скромно потупившись, сидел раб. Окончательно успокоенный, он вскинул кверху ладонь, будто в знак благодарности Богу, и сказал человеку, который однажды накормит его отравой, а из кожи его соорудит подобие огородного пугала:

— Живой Мир оказал нам великую честь, удостоив такого благословения, как Подношение От Ангелов... и, конечно же, моя сестра. Прошу, — тут он махнул рукою рабам, бросившимся вперед с креслами и подушками, — присаживайтесь. Не хотите ли жареного поросенка? Сегодня мои повара начинили его смоквами и укропом.

— Прошу прощения, о великий владыка, — ответил глава Чтецов, — но времени у нас в обрез. В небе уже зажигаются звезды, планеты готовятся тронуться в путь. С восходом луны мы будем вынуждены уйти.

— Разумеется, — согласился Бессмертный Змей.

— Надеюсь, если мы оставим тебя, не дождавшись завершения сказки, ты поймешь, что мы лишь исполняем свой долг.

Тут Бессмертный Змей заметил, что сестра его, оставив притворную скромность, тепло улыбается гостям. От странного возбуждения по спине его пробежал холодок.

— Да, мы все поймем, — подтвердил он и повернулся к спутнику. — Думаю, раз уж гостям придется уйти пораньше, пора начинать.

— Твоею волей обретаю дар речи, — отвечал Подношение От Ангелов.

Тем вечером он рассказал историю о первых людях на свете. В начале времен была одна только слякоть, да камни, да ясное небо, деревья в целый дом толщиной и цветы, цвета коих давным-давно позабыты. Были еще и львы, и пауки, и белки, и соловьи, а вот людей не было. Но как-то поутру один леопард вернулся с ночной охоты домой и увидел, что жену его растерзал орел. Отчего, почему — неизвестно, только тело жены вытянулось на земле, изодранное в клочья. Взревел леопард, зарыдал, умоляя жену вернуться к нему, но все без толку. Печалился он целый день, а после взвалил останки жены на спину и покинул просторы полей и лесов, что всю жизнь были им домом.

Шел леопард девять дней и девять ночей, опасаясь уснуть: оставишь тело жены без присмотра — вороны, шакалы да муравьи дочиста все растащат. Наконец пришел он в пустыню, и привиделся ему оазис. На самом-то деле никакого оазиса там не было, но стоило леопарду закрыть глаза, и он ясно увидел перед собой яркую зелень деревьев, и водопад, и стада антилоп, в жизни о леопардах не слышавших. Опустил леопард тело жены на бережок воображаемого озерца, а сам рядом улегся. Улегся и плакал, плакал, пока не осталась от него только пятнистая шкура над лужицей слез. Слезы, смешавшись с землей, превратили ее в соленую хлябь, и из этой-то хляби поднялись первые люди на свете — нагие, испуганные, знать не знающие, как же им дальше жить.

Поколение за поколением скитались люди по свету, из пустыни в лес, с островов в горы, кормясь тем, что удастся урвать у зверей, прячась в пещерах, а нет — так в кронах деревьев. Шли они с севера на юг, с востока на запад, и всюду жили впроголодь, всюду были беспомощны и всеми гонимы.

Как-то ночью одна женщина, мать троих сыновей, спряталась с ними в грязной пещере, ничем не отличавшейся от любой другой — только стены мерцали черными и желтыми искорками. Сама того не зная, она отыскала путь назад, в логово тех самых погибших леопардов, и в ту ночь увидела во сне небо.

Обычно ей снилось разве что бесконечное бегство да клыки хищников, но теперь пригрезилось, будто сидит она на валуне, высоко в горах, и смотрит вверх, в небо, текущее над горными пиками бескрайней синей рекой. Прежде она никогда в жизни не смела вот так вверх таращиться: что, если на детей нападет стая псов, что, если другие женщины первыми повыдергают все съедобные корешки вокруг? Однако здесь, в собственном сне, она смотрела и смотрела в небо, и чем дольше смотрела, тем отчетливей видела там, на другой стороне, совсем иной мир.

Проснулась она с горькой печалью в горле и весь день, роясь в грязи, собирая земляных червяков, разыскивая лужицы дождевой воды, которая не слишком сильно расстроит желудок, думала о приснившемся. С наступлением ночи женщина поспешила накормить сыновей и вернуться ко сну. Стоило ей растянуться на земляном полу, тело вздохнуло от удовольствия, а разум вновь перенесся в те же самые грезы.

На этот раз увидела она и обитателей мира, лежавшего по ту сторону неба. Одни ходили на двух ногах, совсем как люди, только вместо носов — птичьи клювы, а на спине, над лопатками — крылья. Держались эти создания прямо, гордо, ничего не боялись. При них имелись другие живые твари — ярких мастей лошади и быки. Выглядели они вполне настоящими, но при этом словно бы сотворенными из света и музыки.

Наутро женщина проснулась в слезах и плакала весь день напролет, а с приближением вечера сделала все возможное, чтоб не уснуть: очень уж горько ей показалось, навестив тот мир, пробуждаться в этом.

Конечно же, ничего у нее не вышло, и уснула она еще до восхода луны, однако вместо печали обрела надежду: на сей раз сон оказался другим. Теперь она была не одна, но в окружении огромной толпы. По ее указаниям люди воздвигли каменную пирамиду, позволившую подобраться к небесному миру поближе. Взявши каменные ножи, изукрашенные изображениями небесных созданий, люди взрезали себе предплечья и брызнули кровью вверх. Слетелись на кровь орлы да ястребы, принялись драться за пищу, и когти их рассекли небесную твердь.

Сквозь брешь в мир хлынул поток созданий из света и музыки. Возвысили они людей над прочими земными тварями, накормили небесной пищей, чтоб жили люди вечно и никогда больше не знали голода, показали людям, как строить из песен здания — прекрасные дома, где каждый мог отдыхать в уюте и неге, и храмы, тянувшиеся к самому небу, где люди могли встречаться с обитателями небес, возносить им хвалы и получать их благословения.

Проснувшись, вскочила женщина на ноги, призвала сыновей и отправилась странствовать по миру, пересказывая сон свой всем встречным, призывая людей отворить небосвод, распахнуть перед небесными жителями путь в собственный мир. Поначалу ей никто не поверил. Одни гнали ее прочь камнями, другие пытались отнять сыновей и заставить их добывать себе пищу, но мало-помалу настойчивость женщины начала брать свое. Вначале уверовали в ее правоту двое-трое, за ними потянулись другие, и вскоре вокруг нее собралось несколько сот человек — достаточно, чтоб возвести пирамиду и отворить небесную твердь.

Как ей пригрезилось, так все и вышло. Вскарабкавшись на пирамиду, люди обнаружили, что небосвод совсем тонок, увидели, услышали и даже почуяли лежащий за ним верхний мир. С немалой торжественностью, с нетерпением взрезали они каменными ножами предплечья и окропили небо собственной кровью. Разумеется, на запах крови тут же слетелись голодные птицы, начали драку из-за добычи, а когда когти их рассекли небесную твердь, сквозь брешь в нижний мир хлынули толпы созданий из света и музыки. Миг — и вот Светозарные стоят на вершине пирамиды, высятся над людьми...

А вот дальше все обернулось совсем не так, как во сне. Вместо благословений и наставлений создания из света и музыки принялись хватать всех, кто под руку подвернется, да забрасывать в пасть, а уж там подобные длинным сосулькам клыки живо раскусывали тела на куски.

Закричали люди, сбивая друг друга с ног, бросились бежать, покатились вниз кувырком. Кое-кто даже спрыгнул, предпочитая расшибиться о камни: эта смерть казалась понятней, милее гибели во тьме ледяных утроб.

Одной из немногих, сумевших спастись, оказалась та самая женщина, навлекшая на людей несчастье. Достигнув земли, она бросилась бежать со всех ног, оскальзываясь в лужах крови, петляя среди растерзанных тел. Бежала она, пока не нашла укрытия, где с тремя сыновьями своими и спряталась.

Если прежде людская жизнь была нелегка, то теперь сделалась много хуже: пришлось людям спасаться не только от кровожадных хищников, холода, голода и хворей, но и от Светозарных.

Шло время, а женщина та почти ничего не делала, только стонала да руки заламывала, так что пришлось сыновьям таскать ее на закорках, меняя одно пристанище на другое. Наконец старший из сыновей сказал:

— Хватит! Пора дать им бой.

В странствиях он не раз видел, как камни особого рода меняются в жарком пламени, становясь блестящими, твердыми, острыми по краям. Набрав подобных камней, отнес он их к кипучему жерлу вулкана, как следует разогрел, при помощи других камней придал им форму, а после остудил под вечерним дождем. Все это проделал он в день новолуния — в лучшее время для любых начинаний. Когда оружие было готово, он вышел в открытое поле и вызвал Светозарных на бой, полагая, что, ежели выпустить одному-двоим потроха, остальные, исполнившись к людям почтения, не станут больше чинить им зла.

Но ничего у него не вышло. Блестящее оружие Светозарные сломали, точно игрушку, а самого его с хохотом, от которого содрогнулись холмы, разорвали на части.

Средний сын решил, что, бросив вызов Великим, старший совершил несусветную глупость. Двинулся он на холм, склонив голову, точно послушливый пес, обмахиваясь рукою на каждом шагу, будто бы стряхивая наземь собственное ничтожество, а, взойдя на вершину, пал ниц и воскликнул:

— О Величайшие! О Создания Из Света И Музыки! Пощадите меня и родных моих, а уж я покажу вам, где люди попрятались!

Гнедые и вороные кони встряхнули гривами, золотые быки грянули копытами оземь, а двуногий с головой ястреба откликнулся:

— На что ты нам нужен? Людей мы и сами где угодно учуем!

Так среднего брата тоже разорвали на куски.

Младший же все, что случилось с братьями, видел и слышал, а после украдкой пробрался в пещеру, где пряталась мать. Узнав о гибели двух сыновей, мать завопила, принялась по щекам себя бить, но младший сын стиснул запястья матери и склонился над нею так низко, что почувствовал кожей ее дыхание.

— Тихо, — велел он, — не то глотку тебе перережу.

Взглянула мать на него, умолкла и в страхе забилась в угол, а когда младший сын велел отдать ему одежду, безропотно повиновалась.

С материнской одеждой под мышкой отправился юноша к глубокой пещере, найденной у подножия пирамиды, с вершины которой люди открыли проход в небесах. На стенах пещеры он глиной и охрой нарисовал огромные изображения быков, и коней, и птицеглавых созданий. Затем отыскал он упавшее дерево, выеденное изнутри термитами, отнес его в пещеру, с обоих концов обтянул сшитыми вместе кожами тех, кто бросился с высоты, и получился у него барабан. Взял он тогда берцовую кость, вычистил, отполировал до блеска и положил близ барабана: будет служить колотушкой.

Покончив со всем этим, младший сын переоделся в лохмотья матери, вымазал лицо грязью, вышел наружу, начал бить себя по щекам и причитать:

— О-о-о! Не бывало на свете женщин злосчастней меня! Малыши мои съедены, некому мне помочь, все вокруг меня ненавидят! О-о-о!

Великие расхохотались, устремились следом за младшим сыном в пещеру, но, оказавшись внутри, тут же о нем позабыли. Завороженные изображениями на стенах, замерли они без движения, а после, придя в восторг, бросились прямиком в нарисованные глиной да охрой картины.

Юноша тут же схватил колотушку и застучал в барабан.

— Ясность небес! — запел он.

Бам!!!

— Твердость земли!

Бам!!!

— Не сойти вам с этих стен!

Бам!!!

— Ни в смертный час, ни в минуту рождения!

Бам!!!

Завертелись Великие, забрыкались, но все без толку. Так и остались они в картинах тех навсегда.

А юноша снова застучал в барабан и запел:

— Пленники глины!

Бам!!!

— Пленники камня!

Бам!!!

— Голод наш утолите!

Бам!!!

— От хворей нас исцелите!

Бам!!!

С того самого дня люди и обрели возможность взывать к Созданиям Из Света И Музыки с просьбами о помощи и наставлениях, но Светозарным уж никогда не сбежать из неволи, никого из людей больше не съесть.


Такой была сказка, рассказанная Подношением От Ангелов в ту ночь, когда Чтецы Небес спустились из Царства Божия, из обсерватории на холме, в гости к Бессмертному Змею, в Девять Кругов Земных И Небесных. Начался рассказ вечером, а вот когда же он кончился, не мог бы сказать никто. Перед самым восходом луны несколько Чтецов встрепенулись, лица их на миг исказились от муки, однако с мест они не сошли. Лишь с наступлением утра, когда все гости, рабы и слуги очнулись, пришли в себя, Чтецы повскакали и поспешили из зала прочь.

После полудня Сокрушенная Небесами снова взошла на холм, к Царству Божию. Предводитель Чтецов встретил ее у дверей — руки скрещены на груди, ноги словно бы вросли в землю. Смерили оба друг друга взглядами, и Сокрушенная Небесами спросила:

— Ну, что есть величайший дар, ниспосланный Богом миру? Письмена в небе или сказки Подношения От Ангелов?

— Ответить мы не готовы, — объявил Чтец. — Не торопи нас.

На это сестра Бессмертного Змея не ответила ничего.

— Сегодня вечером мы придем снова.

Сокрушенная Небесами склонила голову.

— Мудрость твоя велика, — сказала она.

До самого вечера Чтецы пели гимны и возжигали бумажные ленточки с молитвами об укреплении сил. Привязав во внутреннем дворе молодого быка, они семь раз (по числу планетарных сфер) обошли его кругом, после чего умертвили — первым делом подсекли путовые суставы, так, что он пал на колени, а затем перерезали горло. Кровь бычью выпустили на землю, сердце же вырезали и сожгли, дабы огонь и дым вознесли мертвого быка в Живой Мир. Там бык, надеялись Чтецы, расскажет об их ревностном служении, и тогда ангелы помогут им устоять в противоборстве с человеком, зовущимся ангельским подношением.

Вечером Чтецы явились в Чертог Наивысшей Радости, облачившись в парадные ризы с продольными черными полосами на пурпурно-желтом фоне. Надели они и бычьи маски, и каждый принес с собою рваное тряпье на кресте из двух палок. Увидев сии священные символы, Сокрушенная Небесами бросила взгляд на брата и с удовольствием отметила, что тот лишь слегка поежился, но сразу же взял себя в руки. Чтецы, прислонив ношу к стенам, уселись и скрестили перед собою руки. Никто из них не проронил ни слова. После недолгой паузы Бессмертный Змей повернулся налево — туда, где подле него на подушке сидел Подношение От Ангелов.

— Похоже, все в сборе, — сказал правитель, — так отчего б тебе не начать?

В тот вечер сказка оказалась совсем простой — о юноше, влюбившемся в луну. Каждый месяц, когда луна шла на убыль, он по частям скармливал диким волкам свою плоть, чтоб убывать вместе с возлюбленной, а как луна скроется, подставлял под клыки их грудь: пускай-де вырвут и сердце. Однако луна превратила сердце юноши в белый кварц, так что сожрать его волкам не удавалось, а бе2лки всякий раз его находили и хоронили под земляным курганом, обложив сучьями, орехами и пометом, мало-помалу принимавшими облик юноши. В конце концов луч полной луны возвращал его к жизни, и влюбленные, воссоединившись, вновь проводили вдвоем три драгоценные ночи.

Сказка была коротка, но все, кто ее слушал, вознеслись высоко над землей, над крышами города, над кронами деревьев, над вершинами гор, к россыпям вечерних звезд. Вскоре собравшихся сморил непробудный сон, коего не потревожить и самой страшной грозе. Уснули все до единого, кроме Сокрушенной Небесами и Подношения От Ангелов, ибо чары любви сильней даже самых чудесных сказок.

Ночь они провели вдвоем, в просторной постели Бессмертного Змея, а в зал вернулись, когда гости только-только начали пробуждаться. Чтецы вновь поспешили покинуть Чертог, не глядя один на другого и даже забыв прихватить палки с муляжами сброшенных кож. Указав на кресты с тряпьем, Бессмертный Змей повернулся к паре рабов.

— Унести это прочь и сжечь, — велел он.

Сокрушенная Небесами изумленно подняла брови.

К Чтецам она в тот день не пошла. Просто лежала в постели и, пока ее девушки суетились вокруг, думала о Бессмертном Змее. Самая ненадежная, а значит, и самая опасная часть ее замысла... не подведет ли он, не даст ли слабину, когда придет время? Опыт подсказывал, что полагаться на братца не стоит, однако в последние дни он казался иным, не таким слабовольным, как прежде. Неужто сказки возлюбленного смогли его изменить? Способны ли сказки перестроить разум и душу? При этой мысли Сокрушенная невольно заулыбалась. Еще месяц назад она сказала бы, что изменить беспутного братца способно лишь чудо, но ведь Подношение От Ангелов и есть чудо, самое настоящее! Смежив веки, Сокрушенная Небесами вспомнила его голос, и руки, и тело, и жар его плоти, проникающей внутрь... Да, он — дыхание Бога, обретшее звук в грубой, земной людской речи!

На следующий вечер Чтецы явились в Чертог без предупреждения и без церемоний. Уселись на заранее приготовленные им места, заслушались, уснули, а наутро опять поспешно убрались восвояси.

Так оно и продолжалось. Каждый вечер Чтецы, глядя под ноги, точно не желая видеть друг друга, или воображая, будто, если ни на кого не смотреть, их никто не заметит, проскальзывали в зал. Каждое утро они поспешали прочь, словно человек, узревший лик Божий в каком-то неподобающем месте: сознаться в том людям стесняется, но сам непременно вернется сюда вновь.

Немалое удивление постигло Сокрушенную Небесами в тот день, когда она пришла к Бессмертному Змею с предложением вспомнить о долге перед народом. В ответ она ожидала насмешек, а то и какой-нибудь резкости, но вместо этого брат попросил о помощи, попросил научить его, как подступиться к делу. Начали они вместе трудиться на благо бедняков, купцов, рыбаков и крестьян, и даже сурово наказывать тех, кто брал с людей мзду либо обманывал их. Порой проводя в разговорах не один час, они порешили отправить Небесное Воинство на помощь жителям дальних стран. Одного только Сокрушенная Небесами брату не рассказала: весь этот труд, все эти перемены на самом деле были лишь подготовкой. Оставалось дождаться определенного события, или, скорее, момента, а вот когда он настанет, точно сказать Сокрушенная не могла.

Настал он в начале весны, едва в полях, радуя яркими красками небо и славя непреходящую власть Бессмертного Змея, распустились бутоны первых цветов. Одно удивляло Сокрушенную Небесами: отчего это не произошло много раньше? Да, время на подготовку брата оказалось весьма кстати, однако ее нетерпение росло с каждым днем. «Как долго тянется время, — думалось ей всякий раз при виде весенних цветов и птиц, не дававших покоя базарным торговкам. — Пора бы уже, пора!»

И вот, прохладным весенним утром, когда небо над городом окуталось низкими серыми тучами, к дверям в Царство Божие поднялся человек — самый обычный, невысокого роста, весьма упитанный торговец пряностями. На его месте мог оказаться любой простолюдин. Вошел он в храм, с тревогою огляделся, сложил перед грудью ладони и, тряхнув неухоженной бородой, поклонился нижайшему из Чтецов, устремившемуся к нему, дабы приветствовать посетителя и получить с него деньги в обмен на обычное благословение или же амулет.

Однако дело оказалось куда как сложнее.

— О многомудрый, — заговорил торговец пряностями, — дочь моя собирается вступить в брак, но, разумеется, до середины Праздника Весны выйти замуж не может.

Чтец согласно кивнул: как известно, любой брак, заключенный незадолго до дня Проводов Зимы, то есть до середины весенних гуляний, обречен на бесплодие. Да, кивнуть-то он кивнул, но подозрительно побледнел с лица, а торговец пряностями меж тем продолжал:

— Время идет, а о Празднике ни слуху ни духу. Будь добр, скажи, когда же он состоится? Нам ведь нужно готовиться к свадьбе!

Чтец помолчал, а после ответил:

— Соблаговоли подождать.

Войдя в общие покои, он обнаружил там большинство друзей и начальства: одни коротали время за расчерченными на красные и синие треугольники досками для игры в «скачки», другие — за чаем или за чтением. «Вечера ждут», — подумал он, а вслух объявил:

— Пришедший спрашивает, когда начнется Праздник Весны. Что ему отвечать?

Все дружно заозирались по сторонам.

— Кто в последнее время изучал по ночам небеса?

Тут все уставились в пол.

— Кто вел хроники хода звезд и планет?

Один из Чтецов вскочил на ноги.

— За мной! — воскликнул он.

Все с радостью потянулись следом за ним, а Чтец, решительно пройдя мимо статуй и настенных ковров, подошел к двери личных покоев главы ордена. Тот оказался у себя — стоял у окна, будто погруженный в воспоминания или грезы. Взгляд его был устремлен в сторону Чертога Наивысшей Радости.

Услышав о затруднении собратьев, глава ордена пришел в ярость.

— Что за вздор? — сказал он. — Дело проще простого: сверьтесь с книгами и дайте ему ответ.

На это никто не возразил ни словом, однако, поднявшись на башню, в хранилище записей по соседству с накрытой стеклянным куполом обсерваторией, и гневно хлопнув об стол раскрытой обложкой огромной, окованной золотом книги, главный Чтец тоже надолго умолк. Подойти ближе и заглянуть в книгу никому даже в голову не пришло. Все знали: с того самого вечера, как они впервые отправились послушать Подношение От Ангелов, в хроники не внесено ни строки. Неделю за неделей Чтецы отвечали на маловажные вопросы, пользуясь результатами старых расчетов, но вступление в силу Весны к материям незначительным, безусловно, не относилось.

Наконец самый старший годами, так износивший ризы, что их цвета слились в сплошное бурое пятно, негромко заговорил:

— Мы околдованы. Колдовство отвратило нас от писаний, начертанных Богом в небе. Теперь мы не можем сказать, когда следует праздновать смену времен года. Теперь мы не можем сказать, когда Змею настанет пора менять кожу.

Верховный Чтец яростно сжал кулаки.

— Подношение От Ангелов должен умереть.

— Если он ниспослан Живым Миром, значит, такова воля Божия, — сказал старик. — Но если он послан к нам не от Бога, то, разумеется, должен умереть, ибо никто из живых тварей не в силах ему воспротивиться. Я видел: чтобы послушать его, даже насекомые прерывают лет.

— Бог учит нас, что небеса — живая книга, пополняющаяся каждую ночь, — откликнулся глава Чтецов. — Подношение От Ангелов отвел наши взоры от сего чуда чудес. Как же он, спрашивается, мог быть ниспослан нам Богом?

— Значит, он должен умереть, — подытожил старик.

Все устремились к лестнице, а юный Чтец, с которого все и началось, робко спросил:

— Ну, так что ему отвечать? Тому, кто о празднике спрашивал?

— Передай: пусть наберется терпения и подождет, пока Бог не явит нам свою волю, — видя, что главный Чтец молчит, пояснил старик.

Весь день и всю ночь Чтецы собирались с силами. Зарезали трех быков, рассекли кожу собственных предплечий и бедер, жгли свитки пергамента с молитвами, одежды, в которых ходили слушать Подношение От Ангелов, тоже предали пламени, а утром спустились с холма и двинулись через великий город ко дворцу Бессмертного Змея.

В воротах их встретила Сокрушенная Небесами — одна, облаченная в длинное белое платье, с белой жемчужиной посреди лба.

Верховный Чтец скрестил на груди могучие руки.

— Госпожа, — сказал он, — будь добра, позволь нам пройти. Мы несем весть от Живого Мира.

— А помнишь, — откликнулась Сокрушенная Небесами, — как я говорила, что величайший дар Бога — не письмена в небе, но жизнь на земле, постигаемая через сказки Подношения От Ангелов? С тех пор прошла не одна неделя. Может, ты хоть сегодня ответишь, солгала я, или сказала правду?

— Подношение От Ангелов попирает волю Небес, — отвечал Чтец. — Он должен быть как можно скорее казнен.

— И кто же лишит его жизни?

— А это уже решать Бессмертному Змею, избраннику Божию.

— Но Подношение От Ангелов — спутник Бессмертного Змея. Выходит, Змею пора сбросить кожу?

— Мы пришли говорить с самим Бессмертным Змеем.

— Разумеется. Сердце брата — обитель Бога. Идемте со мной.

Обернувшись, она отворила ворота, ведущие во дворец, и, внутренне трепеща, но даже не оглянувшись, твердым шагом двинулась к покоям правителя.

Правитель сидел в безлюдном приемном зале на троне, изукрашенном резными львами и лебедями. Увидев, как торжественно — будто его устами и впрямь говорит сам Живой Мир — он держится, Сокрушенная Небесами (она-то и велела брату ждать здесь) осталась весьма довольна.

Верховный Чтец пал перед ним ниц, уткнувшись носом в ковер с изображением Бессмертного Змея, оживляющего мертвых.

— О великий владыка, — заговорил он, поднявшись на ноги, — прошу о разговоре. Речь о том самом невольнике, Подношении От Ангелов.

— О том, кто должен сопутствовать мне в царстве мертвых?

— Да, о владыка.

— Что ж, о нем стоит поговорить. Вначале Бог наслал на меня страх перед смертью, и я был испуган, точно беззащитный младенец. Затем Бог напомнил мне о невольнике, согласно реестру, полученном в дар от императора Грязи И Блеска, но на самом-то деле ниспосланном Живым Миром. Его голос и дух принесли мне радость, и потому я осыпал его подарками — прекрасными одеждами, статуями, золотом. Он роздал все это бедным, и народ его полюбил. А мне он подарил нечто почти столь же драгоценное, как и его сказания — научил меня служить народу, и вот за это я готов целовать кончики его пальцев.

— Он уничтожит все, — ответил на это Чтец. — Его сказки затмевают собой письмена, начертанные Богом в небе. Без них нам не узнать, когда устраивать празднества, без них нам не уследить за протяженностью дней и распорядком ночей. И не узнать, когда Бессмертному Змею настанет пора сбросить кожу. Да, я и об этом не умолчу, ибо, лишенный сей жертвы, Живой Мир лишит нас благоволения, и тогда нас ждет неминуемая гибель.

— Когда-то я заботился о собственной жизни, — сказал правитель, — но теперь забочусь только о благе народа.

— Прекрасно. Тогда ради блага народа предай Подношение От Ангелов казни.

Бессмертный Змей задумчиво смежил веки. Сестра его затаила дух.

— Поскольку мы оба, — заговорил правитель, открыв глаза, — печемся только о благе народа, пусть сам народ и решит.

Чтецы изумленно подняли брови.

— Вечером приходите на Площадь Небесной Славы. Там ты изложишь свои опасения всем, кто ни пожелает их выслушать.

Сказав так, Бессмертный Змей поднялся с трона, украшенного резными львами и лебедями, и вышел из зала.

Площадь Небесной Славы знаменовала собою победу В Небе Начертанной в одной из множества битв с Империей Грязи И Блеска. Огромный квадрат, огражденный фасадами дворца и всевозможных министерств, сверкал золотом, рубинами, сапфирами и изумрудами, цветами солнца, крови, моря и трав земных: сиянием этим весь мир — и земля, и небо — славил Бессмертного Змея.

Солдаты очистили площадь от попрошаек и уличных торговцев, обыкновенно толпившихся по краям так, что не протолкнуться, рабочие возвели помосты, с которых Чтецы смогут обратиться к народу, и крытые ложи для почетных гостей. Тем временем все уголки Девяти Кругов, все окрестные деревушки и фермы обошли герольды, извещавшие всех и каждого, что этим вечером Подношение От Ангелов будет рассказывать сказки всем, кто захочет послушать.

После полудня Сокрушенная Небесами снова отправилась в Храм Имен. Завидев ее, жрецы дружно поморщились под каменными масками, испещренными буквами всеми забытых азбук. Того дня, когда она явилась к ним с требованием забрать назад принятое в детстве имя, они отнюдь не забыли, и корзину в ее руках узнали немедля. Из этой самой корзины она некогда вывалила к их ногам все, напоминавшее об изначальном имени, — прядку волос и черную куклу, но на сей раз в корзине оказалось одно только невероятных размеров белое платье из грубой холстины.

— Мое имя мне больше не принадлежит, — объявила Сокрушенная Небесами, когда-то звавшаяся Разумней Отца Своего И Любого Другого.

— Госпожа, — заговорил жрец, — Живому Миру не по душе женщины, что...

— Отныне меня зовут, — продолжала она, точно не слыша, — Мудрее Самих Небес.

Жрецы со всею возможной быстротой исполнили надлежащий обряд, а, едва дождавшись ее ухода, поспешили очиститься от скверны.

На площадь сошлись многие тысячи человек, от крестьян до министров, от попрошаек до полководцев. Явились даже глухие: по слухам, сказки Подношения От Ангелов были способны исцелять хворых — даже тех, кто на ухо туг. Поначалу никто не понимал, куда смотреть, но тут над нижним балконом дворца развернулось, взвилось огромное знамя со змеем, и всем сразу же сделалось ясно: оттуда и жди «Гласа Божия», как некоторые величали спутника Змея.

Однако этому гласу предшествовал другой звук, и, будь толпа в силах двигаться, все наверняка в ужасе бросились бы прятаться по домам. Трубы, огромные медные трубы Чтецов взревели над площадью, и люди поспешно прикрыли глаза ладонями, ибо рев труб был сигналом, велящим Бессмертному Змею сбрасывать кожу, а этого ритуала не должен видеть никто. Втянули люди головы в плечи, сгорбились, прячась среди соседей: сейчас копыта белых быков стопчут всех до единого!

Но вместо грохота копыт собравшиеся на площади услышали усиленные рупорами голоса:

— Восстаньте, благословенные! Защитник земли и небес призывает вас смотреть и слушать!

По-прежнему перепуганные, люди осмелились поднять взгляды, и над площадью загремели ликующие крики: да, ко дворцу явились Чтецы в устрашающих масках, в парадных ризах, и — гляньте-ка — на этот раз держат в руках не поддельные, самые настоящие останки прежних правителей, однако над ними, на дворцовом балконе, стоит, распахнув перед народом объятия, Бессмертный Змей! Живой и здоровый, правитель был облачен в мантию синего с алым отливом, цвета утренних зорь, шелка, лицо его было покрыто золотой пудрой, а голову венчала золотая корона в виде свернувшегося кольцом змея с глазами, точно ночное небо, усеянное искрами звезд.

— Дорогие мои! — воскликнул Бессмертный Змей, и голос его разнесся над толпой, отразившись эхом от стен министерств. — Сегодня вам предстоит рассудить, что есть истина, а что есть ложь, что есть верх, а что есть низ. Выслушайте же тех, кто верно служил нам в течение всей нашей прежней славы, Читающих Письмена, Начертанные Богом В Небе!

Верховный Чтец вышел к краю помоста, встал перед частоколом из кож прежних правителей.

— Вы верите, — сказал он, — будто Подношение От Ангелов спустился к вам из Живого Мира. Это ложь. И он, и его сказки поднялись в наш мир прямиком из Бездны. Продолжи он жить — Бог нас оставит, и все наше счастье, все великолепие обратится в прах.

Как только Верховный Чтец замолчал, Бессмертный Змей заговорил вновь:

— Теперь послушайте голос Подношения От Ангелов, а после решайте, жить ему или умереть.

Тут из дворца выступил на балкон сам сказитель, одетый лишь в невольничье платье.

— Я служу Богу, — сказал он. — Всякая ненависть в человеческом сердце — сильный удар по Живому Миру, а потому я прошу только о том, чтоб никто не стремился к насилию. Я ничьей смерти не требую, лишь расскажу вам немудреную сказку, ибо такова просьба Бессмертного Змея, а служба Великому Змею для меня — наивысшая радость.

Спустя многие годы сказки Подношения От Ангелов будут вдумчиво исследовать ученые книжники. Все их перепишут вдоль и поперек, сочтут, сколько раз в них встречается каждое слово, проанализируют начертания букв, отыщут все фразы, что, появляясь в одном сказании, повторяются в последующих. Только о сказке, рассказанной в тот вечер, когда Чтецы потребовали казни сказителя, никто не проронит ни слова. Никто этой сказки не записал, а все, кто был на площади, позже заявят, будто начисто все позабыли.

Говорил он негромко, безо всякого рупора, но каждый слышал его слова, точно шепот у самого уха. Каждому показалось, будто он остался совершенно один среди целого мира тьмы, освещенного только сиянием, исходящим из уст сказителя. Начало сказки было — что сладкий, тихий и мирный сон, но вскоре поднявшийся ветер подхватил, швырнул слушателей в буйное пламя.

Сказка длилась всю ночь, и по мере того как мир двигался к утру, голос сказителя набирал силу, а ход повествования круто менялся, сворачивал то туда, то сюда, то нес людям радость, приводя их к потайной дверце в рай, то повергал в ужас, точно удар молнии. С первым проблеском утра его голос рассек тела, раздробил вдребезги кости.

Но вот, наконец, рассказ подошел к завершению. Солнце еще не взошло, однако люди вдруг обнаружили, что могут открыть глаза и впервые за долгое-долгое время оглядеться вокруг. Чтецы — все до единого — лежали ничком у подножья помоста, на плитках мозаики, изображающей славный триумф, уткнувшись лицами в необъятную лужу крови.

Собравшиеся на площади в ужасе и смятении вытаращили глаза. Многие подняли взоры к небу, боясь, как бы звезды не рухнули вниз и не раздавили их. При виде крови стоявшему на балконе Бессмертному Змею пришлось собрать волю в кулак: казалось, кровавое озеро вот-вот захлестнет его с головой. Рядом с ним, склонив голову, опустив руки, сцепив пальцы, недвижно, как статуя, замер сказитель.

И только его возлюбленная не утратила дара речи.

— Скорее, — потянув брата за руку, шепнула Мудрее Самих Небес, — скорее, пока они не разбежались. Ищи белого скакуна, привязанного у ворот. Живо!

Бессмертный Змей изумленно уставился на сестру, но тут же, словно очнувшись, поспешил внутрь, к лестнице.

Мудрее Самих Небес повернулась к возлюбленному.

— Ступай с ним, — велела она. — Я догоню вас.

Проводив взглядом обоих, она выступила на балкон.

— Дети Бессмертного Змея! — во весь голос вскричала она. — Любимые чада Живого Мира! Ночью средь нас побывал Ангел Смерти, а наутро сам Бог являет нам свою волю. Взгляните в небо, взгляните! Вот, видите? Звезды не меркнут — напротив, сияют так ярко, что каждому видны их лица. Звезды кричат от радости. Звезды сияют для вас и для Бессмертного Змея, сошедшего с неба, чтоб жить на земле. Ну а теперь, дети Божии, узрите же вашего повелителя, слугу вашего и отца! Бессмертный Змей идет к вам!

Тут огромные створки дворцовых ворот, точно по мановению рук ангелов, распахнулись во всю ширину, и на площадь на белом коне с вплетенными в гриву бриллиантами выехал Бессмертный Змей. Толпа в испуге раздалась перед ним, но тут же замерла, как вкопанная, ибо правитель оказался прекрасен — куда прекраснее канонических портретов и статуй. Бессмертного Змея окружал ореол красоты человека, каждую ночь возносящегося в небеса на чудесной ладье сказаний. Сказитель шел рядом, и люди, склоняясь перед ним, целовали землю у его ног. Вскоре к обоим присоединилась Мудрее Самих Небес, и Змей, сопровождаемый спутниками, медленно двинулся к вершине холма — к опустевшей обсерватории, звавшейся Царством Божиим.

Достигнув цели, они увидели, что юное деревце, посаженное Чтецами в день воцарения Бессмертного Змея на Престоле Вышней Благодати, покоится на земле, выкорчеванное с корнем, а ветви его увяли, иссохли так, точно лежит оно здесь не первый год. Тогда взяла Мудрее Самих Небес маленькую золотую мотыгу, загодя притороченную к седлу, и подала брату.

— Взрыхли по обе стороны от дерева по клочку земли, — прошептала она, и с радостью отметила, как изящно, как ловко брат справился с порученным делом.

Вынули они с Подношением От Ангелов из зеленого шелкового мешочка, висевшего на ее шее, по горстке семян и бросили их во взрыхленную землю.

— Дети Змея! — крикнула Мудрее Самих Небес, обращаясь к огромной толпе. — Теперь должны вы в священном ужасе закрыть глаза, ибо того, что сейчас произойдет, никому не позволено видеть!

Люди на склоне холма закрыли глаза ладонями, присели на корточки, уткнулись носами в колени. Над толпой разнесся странный звук — едва уловимый вздох, тишайшее дуновение ветра: это Подношение От Ангелов начал рассказывать семенам сказку. К тому времени, как Мудрее Самих Небес, наконец, призвала людей открыть глаза, над вершиной холма поднялись в полный рост две финиковые пальмы, а стены, и двери, и окна Царства Божия оказались затянуты плотным ковром из цветов, плюща да лоз винограда.

На том и закончилась долгая власть Чтецов, поклонявшихся небу, но позабывших о земле. Не губить им больше спутников Змея, не соблазнять правителя сменить кожу. С этих пор Бессмертный Змей будет служить народу всю свою жизнь.


Далеко на востоке, в империи Грязи И Блеска, в тесной и темной комнатке стоял рядом с придворным провидцем тот, кого подданные величали Императором Всего Мира. Придворный провидец был длинен и худосочен, однако ж Император, человек невысокий, намного превосходил его ростом, так как стоял на ходулях, спрятанных под долгополой мантией цвета ночного неба, украшенной блестками звезд. Лицо его покрывал слой зеленой пудры, а заплетенные в косы и навощенные волосы торчали в стороны, точно солнечные лучи.

Невероятно старый, седоволосый, иссохший телом, облаченный в бесформенную ризу цвета болотного ила, придворный провидец с равным успехом мог оказаться и мужчиной, и женщиной. Кто он на самом деле, не знал даже сам Император (никогда, впрочем, сим вопросом не задававшийся).

Оба, не моргая, смотрели в небольшой трехногий котел, в котором лениво булькало, пузырилось темное варево из мяса древней черепахи.

— Ну? — спросил Император. — Уже?

— Нет, — отвечал провидец. — Время еще не настало.

— Похоже, на моем веку и не настанет, — со вздохом сказал Император.

— Возможно, до этого не доживет даже твой сын. Однако это произойдет. Непременно произойдет.

— Что ж, если так, я спокоен.


Бессмертный Змей правил страною семнадцать лет и умер после того, как вышел навстречу буре, веля грозной стихии не трогать столицу. Буря свернула в сторону, однако правитель простудился, захворал и из любви к народу захлебнулся водою, заполнившей легкие. За время правления, в течение коего ему неизменно сопутствовали сестра с Подношением От Ангелов, он сделался живым воплощением мудрости и сострадания, не говоря уж о могуществе. Небесное Воинство собрало под его руку провинции, народы и страны, о которых прежде никто даже не слышал. Каждый год другие Великие Державы присылали в Девять Кругов сокровища и деньги, а их девушки с юношами подражали жителям страны Бессмертного Змея, более не называвшейся В Небе Начертанной, но по указанию сестры правителя названной Отражением Божиим, во всем — и в искусстве, и в модах, и в речи.

Теперь Подношение От Ангелов рассказывал сказки не каждый вечер, а только четырежды в год. В день смены сезона, с закатом, на склоны холмов к югу от Девяти Кругов сходились толпы народу, а Подношение От Ангелов, одетый в то же невольничье платье, в котором прибыл ко двору Бессмертного Змея, ждал их на вершине холма. Сев на подушку, скрестив под собою ноги, начинал он рассказ — негромко, однако каждый слышал его, будто Сказитель сидит совсем рядом и шепчет в самое его ухо. С наступлением утра собравшиеся, не торопясь, расходились. Лица их были пусты, но в глазах горел потаенный огонь, словно всякому грезится, что он, миновав семь небесных сфер, оказался у подножия заветного Трона Божия.

Со смертью правителя страну охватила паника. Ночью люди начали жечь посевы, боясь, что солнце покинуло их навеки и им никогда больше не согреться. Когда настал день, многие попрыгали с крыш, твердо веря, будто посланцы небес, унося Бессмертного Змея на небо, прихватят с собою и их. Уж теперь-то, думали все, конца света не миновать: ведь еще ни один из Бессмертных Змеев не умирал естественной смертью, а без Чтецов кто же назначит нового?

Вскоре, однако, ужас людей сменился радостью: из Девяти Кругов пришла весть, что теперь выбирать правителя предстоит им самим. Кого выбирать? Тут и обсуждать было нечего: новым Бессмертным Змеем стал Подношение От Ангелов. Во исполнение обряда, изобретенного возлюбленной, он распростерся ниц на Площади Небесной Славы, а министры, и главы благородных семейств, и даже деревенские старосты один за другим кропили его розовым маслом, взывая:

— Восстань, избранный Богом, восстань!

Наконец Мудрее Самих Небес обняла правителя, будто мать, прижимающая к груди мертвое дитя.

— Восстань же, восстань, — сказала она. — Предстань перед подданными, Бессмертный Змей!

Тогда Подношение От Ангелов открыл глаза, поцеловал ее, и в столице начались пышные празднества.

Под властью нового Бессмертного Змея страна, названная Отражением Божиим, сделалась еще более могущественной, снискала еще больше восхищения и любви. Границы империи протянулись через весь мир. Когда посевы уничтожала засуха или саранча, общие беды не затрагивали Отражения Божия, так как подданные Бессмертного Змея брали от прочих народов лучшие злаки и овощи, и лучший скот, и лучшие пряности.

Двадцать два года правил страною Бессмертный Змей (некогда — Подношение От Ангелов), а после солнце отвернуло от него свой лик: Змей занемог.

День за днем проводила Мудрее Самих Небес возле его постели. Лежал он на той же самой узкой, жесткой кровати, которой некогда, давным-давно, попросил заменить роскошное ложе в собственной спальне. Однако когда возлюбленная присоединялась к нему, места им хватало с избытком: в такие минуты оба словно бы исчезали, превращаясь в единое живое существо. Так было всегда, только в дни их расцвета они казались звездой, спустившейся к смертным с небес, теперь же — союзом света и тени, ибо великий сказитель истаял почти без остатка.

На десятую ночь болезни он повернулся к ней, сидевшей подле кровати, и прошептал:

— Видишь ли ты небо?

— Конечно, вижу, — отвечала она, поднимая взгляд к высокому окну над кроватью.

— Расскажи мне, что там начертано.

Тут спутница Бессмертного Змея впервые за многие дни разрыдалась.

— Прости, я не знаю, — сквозь слезы проговорила она.

— Ладно, неважно, — прошептал он. — Все это было предрешено так давно...

Не без труда повернув голову, он поднял на нее взгляд. Голос возлюбленного звучал так тихо, что ей пришлось склониться к самым его губам.

— Не стоило мне здесь появляться, — сказал он. — Лучше б я бросился в море.

— Нет! — возразила она. — Прошу тебя, не говори так.

— Я думал об этом ночью накануне прибытия... но не смог. Почувствовал твой зов и не смог.

— О чем ты?

Но вместо ответа он смежил веки. Казалось, его дыхание трепещет в воздухе у самых губ. Мудрее Самих Небес вскрикнула, прильнула губами к губам возлюбленного, точно этим могла бы удержать его дух в теле... но поздно. Подношение От Ангелов (а ныне — Бессмертный Змей) навсегда воротился в царство собственных сказок.

Три дня и три ночи Мудрее Самих Небес не отходила от его тела, а когда ее, наконец, увели, вернулась в ту самую комнатку, где жила до встречи с любимым сказителем.

Люди по всей стране мазали лица, а то и все тело, пеплом. Многие отказались от еды, оставили все дела и лишь повторяли вслух сказки из утвержденных властями собраний. Однако паники не случилось.

— Такова воля Божия, — уверяли люди друг друга, ожидая, когда же министры и мудрецы изберут им нового Бессмертного Змея.

Вот только... кого выбирать?

Мудрее Самих Небес родила на свет трех сыновей. Старший сказал:

— Я рожден первым — стало быть, мне и править страной.

— Брат мой печется лишь о себе, — заявил средний, — я же всю свою жизнь посвятил народу. Власть должна стать моей.

— Я был любимцем отца, — напомнил младший. — Вся власть по праву принадлежит мне.

Каждый воззвал к матери, но Мудрее Самих Небес наотрез отказалась разговаривать и с сыновьями, и с министрами, молившими ее сделать выбор. Каждый из братьев обзавелся союзниками, принялся распускать слухи и раздавать обещания. Партии их затеяли свару, вначале распуская одна о другой грязные сплетни, от сплетен перейдя к покушениям, а после и к вооруженным стычкам.

Батальоны Небесного Воинства поспешили домой — якобы с тем, чтоб положить конец междоусобицам, однако их командиры еще до прибытия решили, чью примут сторону. В империи вспыхнула гражданская война. Тут Мудрее Самих Небес поняла: надо что-то делать. Призвала она к себе сыновей, но те отказались сойтись в одной комнате из страха перед покушениями на убийство. Пришлось матери встретиться с каждым отдельно и просить каждого, вспомнив о простых людях, прекратить драку. И каждый ответил, что дело зашло слишком уж далеко, что — да, начинал он борьбу ради собственной славы, но теперь продолжает ее только для блага империи.

Уладить спор миром так и не удалось. На второй год войны, когда русла рек запрудили тела убитых, когда целые города выгорели дотла, когда кроны деревьев согнулись под тяжестью трупов младенцев, страну постигло еще более страшное бедствие. Со всех сторон — с моря, с гор, из пустынь — через границы Отражения Божия (некогда — В Небе Начертанной) хлынули несметные полчища Великого Союза, союза всех государств, завоеванных или же поглощенных Отражением Божиим, ведомые юным Императором Грязи И Блеска. Сам он, сияя взором, возвышаясь над всеми вокруг на ходулях, стоял на носу боевой ладьи, оснащенной черными парусами, а рядом горбился седоволосый, иссохший телом старик (впрочем, человек этот с равным успехом мог оказаться и стариком, и старухой) в древних, заскорузлых от грязи отрепьях.

Войска Союза сокрушили остатки некогда грозного Небесного Воинства, истребили половину женщин и почти всех мужчин, а малых детей обратили в рабство. Спустя недолгое время все трое братьев были казнены на Площади Небесной Славы. Мать их, переодевшись одной из старух, присматривавших за погребальными кострами, бросилась в пламя, пожиравшее тело младшего сына.

Враги разрушили Девять Кругов Земных И Небесных до основания, не пощадив ни одного дома и ни одной статуи. Деревни и хутора спалили дотла, выжженную землю перепахали и засыпали солью, чтоб больше на ней не выросло ни былинки, и, наконец, Император Грязи И Блеска, встав посреди кровавого пепелища, провозгласил:

— Земля эта проклята Богом навеки!

Таков был конец империи, называвшейся В Небе Начертанной. Когда-то никто на свете не мог сравниться с нею в могуществе. Ныне от нее остались только бесплодные пески да общая ненависть, корни которой всеми давно позабыты... да еще незримые отпечатки следов сказителя, принесшего ей славу и гибель.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг