Шеннон Макгвайр

C кладбищенскими травами и семенами борца высокого


— Сегодня Хэллоуин, — сказала Мэри поварихе, когда та окунала яблоки в сваренную карамель и выкладывала на стол сохнуть. Яблоки маслянисто поблескивали в своих новых карамельных скорлупках. Повариха снисходительно улыбнулась, дала Мэри шарик карамели и выставила ее из кухни.

— Сегодня Хэллоуин, — сказала Мэри мистеру Эвансу, садовнику. Он набивал старую одежду сеном, продевал в рукава палки и расставлял получившиеся пугала на шестах в саду, словно бдительных часовых. Мистер Эванс улыбнулся, не совсем снисходительно, как повариха, дал Мэри палочку с привязанной к ней веревочкой и выставил ее из сада.

— Сегодня Хэллоуин, — сказала Мэри мистеру Блейку, кучеру. Он смазывал салом петли на главных воротах, чтобы они скрипели «са-а-а-ч», а не «co-оу», когда придут ряженые. Мистер Блейк холодно улыбнулся и дал Мэри старую подкову, тяжелую и рыжую от ржавчины, похожей на запекшуюся кровь, и подтолкнул ее от ворот к дому.

— Сегодня Хэллоуин, — сказала Мэри сама себе. Карамель и ржавчина испачкали ей пальцы, палочку она вдела в свои собранные в хвост волосы, и она высоко торчала и покачивалась на осеннем ветру. Над домом восторженно каркали вороны, колебалась занавеска, оттягиваемая и отпускаемая невидимой рукой. Довольная собой и окружающим миром Мэри сунула подкову в карман и побежала к дому.

Вырасти в тени дома Холстона — значит вырасти в понимании, почему вообще верят в призраков.

Вера в призраков у вас может быть, но ее может и не быть, что хорошо, потому что к черту: никто не убедит меня, что некий Каспер ошивается вокруг, чтобы подглядеть, как я обнажаю сиськи под конец школьного дня. Мертвые мертвы. Мертвые ушли навсегда. Но дом Холстона... заставляет вас понять, почему люди могут поверить. Почему они захотят поверить.

Во-первых, это случилось чертовски давно. Так давно, когда в городе не было ни единого дома. Дом Холстона выстроили, когда тут было не что иное, как пастбище, вечнозеленые леса да коневодческие фермы для богатых. Холстоны по меркам старого времени были богачами, а послушать людей, которые знали их еще при жизни, так и по современным меркам у них были большие деньги. Такие деньги, что владеющий ими человек мог посмотреть на красивое поле и сказать:

— Тут я построю охренительный дом безо всякой причины, просто потому что мне так хочется.

И не следует судить их слишком строго, этих мертвых богачей старых времен. Наш город существует лишь потому, что они здесь строились — если само его название вам говорит недостаточно. Холстон, штат Орегон: «Приятное место для жизни». И это верно. Тут хорошо. Никаких преступлений, наркотиков, ничего, кроме подростковых шалостей, которые прекращаются с окончанием хулиганами средней школы. Тут так хорошо, что меня иногда тошнит, как будто эта приятность не оставляет места больше ни для чего. Думаю, старик Холстон, избравший вышеприведенный девиз, получил то, чего желал. Только у всех остальных выбора не оставалось.

Когда богатый человек решает, что ему надо построить дом, он также решает, что ему надо покупать пищу, одежду, развлекаться и так далее, все это делает дом родным. Люди вслед за богачом селятся здесь один за другим, и потом эти люди строят магазины, чтобы продавать в них свое дерьмо, и строят дома, чтобы содержать в них свое дерьмо, и, наконец, оглядываются и говорят:

— Да, блин, похоже, я теперь здесь живу. — И Холстоны маячили надо всем этим в своем смешном кошмарном доме с его черной железной решеткой, как будто для гриля, и красными фасадами из красного кирпича, и когда они стали умирать, все типа пожимали плечами и считали, что они сами на себя это навлекли строительством дома, который будто взят из готического романа.

Последний член семьи Холстона умер задолго до моего рождения, но я их все равно знаю. Их все знают. Невозможно вырасти здесь и не знать их, потому что смерть не могла заставить их уйти. Понимаете, они умирали слишком быстро от своего рода болезни, которая сначала унесла младшую дочку, а затем и всех остальных. Они не меняли своих завещаний, не аннулировали документов, гарантировавших, что в тяжелые времена никакой член этой семьи не сможет лишить остальных их драгоценного родительского гнезда.

Никто не может его купить. Никто не может его продать. Никто не может снести. Когда он сам разрушится — а это рано или поздно произойдет, ведь все когда-нибудь рушится, — мы сможем расчистить землю и отдать ее под городскую застройку, но пока ежегодные осмотры дома ничего такого не обнаружили, даже проседания почвы под фундаментом из-за действия грунтовых вод. Дом в идеальном состоянии, особенно если принять во внимание, что он стоит пустой и никто за ним не ухаживает уж семьдесят лет. Олени поедают траву, и она так коротка, что кажется подстриженной. Дожди моют окна, ветер выдувает мусор из желобов.

Этого достаточно, чтобы вы поняли, почему люди верят в призраков. Которые предположительно в доме имеются: Мэри Холстон, младшая девочка, та самая, которая заболела первой. Говорят, она по-прежнему в одиночку ходит по коридорам, ищет кого-нибудь, кто бы с нею поиграл. Вечно.

Этого также достаточно, чтобы в вечер Хэллоуина сделать дом привлекательным для скучающих подростков, он влечет их так же, как одинокая свеча, горящая в рое мошек. Ходить у нас тут в захолустье некуда, и взрослые ясно дали понять, что они категорически против вандализма, но патрулировать сад холстонского дома не будут. Если он достаточно долго будет предоставлен в наше распоряжение, то мы его, пожалуй, разрушим.

Впрочем, нет. Он переживет меня. Всех нас переживет. За исключением маленькой Мэри Холстон с ее призрачным садом, растущим в тени дома, где она умерла.

Мы собрались за воротами, пестрая шайка подростков, искавших возможности безнаказанно дать волю своим разрушительным инстинктам. Была Элиза со своими аэрозольными баллончиками краски, жвачкой, желтыми волосами и черными джинсами в обтяжку, которые всегда казались приглашением потаращиться и потом об этом пожалеть. Был Чак, чей рюкзачок распирало от яиц и банок с жидкостью, непотребный запах которой я чувствовала с того места, где стояла. Была Айко со своей бейсбольной битой и прищуром, о котором всех нас так и тянуло высказаться. Был Тайлер со своими вечными синяками на лице и руках, который никогда не хотел о них говорить, но зато мог куском кирпича артистически выбить окно с расстояния в шесть метров. Мы приветствовали друг друга кивками и грубыми оскорблениями, старались выглядеть круто, старались выглядеть небрежными, старались выглядеть так, будто сердца у нас не колотятся и будто кожа натянута не слишком, не как одежда, из которой мы уже выросли.

Или, может быть, так было только со мной. Элиза никогда не обнаруживала никаких признаков того, что ей небезразлично, что о ней думают. Отец Чака охотно выручал его из бед, как будто переживал собственные бурные подростковые годы, и то ломал чей-нибудь почтовый ящик, то швырял яйцами в чужой дом. Айко ненавидела всех, включая и своих лучших друзей, а Тайлер...

Иногда мне казалось, что Тайлер надеется попасть вместе с нами в такую переделку, которая закончится отправкой в исправительное учреждение для несовершеннолетних на прилично долгий срок. Надеется недостаточно сильно, чтобы выйти и сотворить что-то самостоятельно, но все же надеется. В этом заведении из него, наверно, сделали бы отбивную. И из всех нас тоже. Но по крайней мере, там бы нас лупили не близкие родственники.

— Эмили, — произнесла Айко голосом, который был подобен лезвию бритвы. — Ты опоздала.

— Я собирала припасы, — сказала я и приподняла рюкзачок. Айко посмотрела на него с усталым безразличием. — Спички. Стеклорез. Полезные вещи.

— Зачем нам стеклорез? — спросил Тайлер.

— Потому что если сможем забраться в дом до того, как сюда вызовут полицию, то сможем найти дерьмо и получше, — сказала я.

Тайлер помолчал и кивнул.

— Круто.

То, что кто-то мог вызвать полицию, было далеко идущим предположением. Даже взрослые на наши ночные похождения смотрели сквозь пальцы, пока мы, как это было принято в городе, пытались разнести дом Холстона. Кто-нибудь, услышав звон стекла или запах дыма, мог захотеть призвать нас к порядку, но только для того, чтобы мы не слишком расходились и не начинали громить дома, состояние которых кого-то действительно заботило. Подростки, по крайней мере, по мнению взрослых, делавших вид, будто им на нас наплевать, — дикие животные, за которыми приходится присматривать, чтобы не стали буйными.

Элиза щелкнула пузырем из жвачки.

— Как мы попадем внутрь?

— А резак на что? — сказал Чак, вытаскивая его из рюкзачка и размахивая им как мечом.

Элиза хлопнула в ладоши. Даже Тайлер улыбнулся. Айко отвернулась и, нахмурив лоб, посмотрела на закрытые ворота.

— Вы это видите? — спросила она.

— Что видим?

— Кто-то... — Она замолчала и покачала головой. — Ничего. Просто игра света. Давайте. Начнем эту вечеринку.

С такими же словами, вероятно, должен был начаться конец света. Начнем эту вечеринку. Хотелось бы мне услышать, как на это кто-нибудь хотя бы раз ответил:

— Давайте не будем.

Хотя бы раз.


— Сегодня Хэллоуин, — прошептал ветер под свесом крыши в густеющих сумерках октябрьского вечера. Он нес пыль и опавшие листья, и они запутывались в паутине, вызывая пауков из их убежищ и заставляя их падать в разросшуюся траву на цветочных клумбах, как крупные черные капли дождя.

— Сегодня Хэллоуин, — проухала сова в деревьях в тыльной части сада, расправила крылья, широко раскрыла желтые глаза, настороженно посмотрела на дом, сжала когтями ветку, на которой сидела, расщепляя древесину и кору, и беззвучно взлетела, как тень.

— Сегодня Хэллоуин, — выдохнула Мэри, прижавшись носом к стеклу окна в спальне и не сводя глаз с фигур, входивших в ворота. В этом году их было пять, пять ряженых, пришедших поиграть с нею, стать ей друзьями и, может быть, даже — если она будет очень-очень доброй, очень-очень удачливой, а они — очень-очень умными — она позволит им на некоторое время остаться.

О, как они надеялись, что им позволят на время остаться!

— Сегодня Хэллоуин, — повторила Мэри и, глядя на пришедших друзей, крепко обхватила себя руками.


Так близко к дому Холстона мы еще не бывали никогда. Мы довольно долго молчали, прежде чем Тайлер наконец высказал то, что чувствовал каждый.

— Тут херня какая-то происходит, и мне это не нравится.

Айко, настороженная, как кошка, которой наподдали ногой, остановилась и посмотрела на него.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она.

Тайлер вызывающе посмотрел на нее.

— Только не говори мне, что ты этого не видишь.

— Я не говорила, что не вижу, — ответила Айко. — Я хочу знать, что видишь ты.

— Дом, — сказал Тайлер и указал рукой. — Гребаная штука, ей сколько, миллион лет? Старше моего дома, у которого краска облезает по стенам и желоба вечно забиты листьями. Этот дом... ни единого разбитого окна. Даже граффити нет. Как может дом стоять в таком состоянии, если о нем никто не заботится? А когда это дерьмо случается каждый год...

— Выбирай выражения, — протянула Элиза, громко щелкнув новым пузырем из жвачки.

— А он прав, — медленно проговорила я и постаралась не сощуриться, когда глаза всех обратились на меня. Когда на тебя все смотрят, это ощущается как саван. — Кто-нибудь из вас был здесь на Хэллоуин в прошлом году?

Один за другим мои друзья сказали, что не были. Тайлер тогда водился с другой компанией и проводил время, кидая яйцами по машинам с пешеходного перехода над дорогой. Элиза уехала из города в связи со «случаем» с девочкой, которая жила на другой стороне улицы. Айко ездила в Нью-Йорк навещать родственников. Чак оказался в каком-то неизвестном «другом месте» и отказывался уточнить где именно. Я нахмурилась.

— Ладно, так... как же мы узнаем, что кто-то не сделал то же самое до нас?

— Что ты хочешь сказать? — спросил Чак.

— Может, они врали, чтобы показаться смельчаками. — Это казалось вполне правдоподобным. Большинство ребят, утверждавших, что кидали камни или хотя бы замахнулись на дом Холстона, были трусишки, такого типа люди, которые больше заботятся о домашних заданиях, чем о хулиганских подвигах. Настоящие возмутители спокойствия всегда находили себе другие занятия, когда подходил Хэллоуин.

Если эти возмутители спокойствия в действительности существовали. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить кого-нибудь, кому подошел бы такой ярлык. Мне удалось вызвать в памяти неясное представление о шайке более старших подростков в джинсах с разрезами и в кожаных куртках. Как они болтаются за школой и пытаются выглядеть так круто, будто бросают вызов всему миру. Но, кажется, на самом деле я никогда их не видела, только в общих чертах слышала что-то о подвигах, совершенных предположительно ими. Это было странно.

Может быть, они много прогуливали уроки. Я покачала головой, чтобы прогнать неловкость, и повернулась к Чаку.

— Хорош, — сказала я.

— Кто умер и назначил тебя главной? — спросил он, но цепь на воротах все же перекусил. Она упала на дорогу с приглушенным звоном, металл лязгнул о камень, и ворота, освободившись от цепи, удерживавшей их на месте, величественно распахнулись.

Петли не скрипели, но вздохнули — тихо и устало. Казалось, это дом, где не смела показаться ржавчина, где само время шло по другим законам. Мы собрались плотной кучкой, не обсуждая этого и, видимо, черпая, хоть и слабую, но все-таки уверенность в близости людей, в которых не сомневались. Это были не далекие тени плохих ребят, которым мы так старательно пытались подражать, и вырасти которыми мечтали, но просто мои друзья, если я, не кривя душой, могла утверждать, что у меня таковые имеются. Им я доверила прикрывать себя сзади, собираясь стать легендой Хэллоуина.

— Открыто, — сказала Элиза и хлопнула еще один пузырь. Звук получился резкий и, как мне показалось, розовый. С таким пузыри из жвачки лопались только у Элизы.

— Кто пойдет первым?

— Что, забоялись? — Тайлер важно выступил вперед, прошел через ворота и остановился, пройдя лишь метра три по территории Холстона. Он повернулся, взглянул через плечо и усмехнулся — скорее ради одной Элизы, чем ради всех нас, вместе взятых, не сомневаюсь. Все знали, что Тайлер запал на Элизу, точно так же как все знали, что Элиза не сделает ничего, чтобы поощрить его. Насколько все знали, Элизу привлекала жевательная резинка, аэрозольные краски и сама Элиза. Что, по крайней мере, относило ее к той же категории, к которой относились мы с Тайлером. Так что неважно. У нее был хороший вкус.

Мы медленно последовали за Тайлером. Элиза отстала, достала из сумки баллончик с красной краской, встряхнула его, готовя к использованию, и жадным взглядом осмотрела кирпичный забор рядом с воротами.

— Вы идите, — сказала она. — Я останусь тут, чтобы те, кто захочет повеселиться на Хэллоуин, знали, что они здесь не первые.

— Хочешь побыть на стреме? — с заметным интересом спросил Тайлер.

Со слишком заметным. Элиза посмотрела на него с тоской.

— Иди, играй, мальчик, — сказала она. — Может, если поторопишься, как ряженый получишь конфетку в большом доме, если не кончатся. — Она повернулась спиной к стене, еще раз встряхнула баллончик, глядя куда-то внутрь себя и созерцая шедевр, который собиралась создать.

Тайлер пробормотал что-то себе под нос и поплелся по дорожке к нам. Чак сочувственно посмотрел на него. Айко ничего подобного не сделала. Ее внимание было поглощено домом. Она разглядывала целехонькую древесину и застекленные окна глазами художника. И она действительно была художником, как и мы все. Только средства у нас различались. Элиза использовала краски. Чак в некотором роде актерствовал. Тайлер танцевал. Я любила джазовые импровизации молотком или любым другим тупым инструментом. Айко же...

Айко была скульптором, и ей дом мог представляться нетронутым куском мрамора, готовым для обработки резцом.

— Пошли, — сказала она, и ее лицо с этой усмешкой походило на жуткий фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями глаз, носа и рта, светящийся в сумерках дьявольским огнем.


Иногда ряженые не добирались до двери. Они пугались, так сказала повариха. Не могли вынести величия дома, им казалось, что его окна следят за ними. Они не понимали, что дом лишь хочет завести друзей так, как этого же хочет Мэри. Друзья были важны.

— Сегодня Хэллоуин, — прошептала Мэри и, вздрагивая от восторга, вышла из своей комнаты. Пространство изгибалось вокруг нее, она прошла через стену к воротам, легко проникая через кирпичи и известку. Ряженый, не сумевший добраться до дома, стоял у стены с баллончиками с краской в каждой руке, рисуя на кирпиче что-то удивительное.

Созданное им было большое, красное и белое, оно закручивалось, как полоса на мятной карамельной палочке в виде трости с крючкообразным концом, сама сладость, выжидающая момента порезать небо острым сколом. Мэри захлопала в ладоши.

— Какого хрена... — ряженая обернулась, ее глаза и рот широко раскрылись. Комочек чего-то розового выпал изо рта и шлепнулся на дорожку.

Мэри нахмурилась.

— Сорить нехорошо, — сказала она. — Подними это. Мистер Эванс говорит, чтобы я никогда не сорила.

— Ты еще кто такая, мать твою? — спросила ряженая.

Мэри стала подозревать, что дружить с такой девочкой не стоит.

— Меня зовут Мэри. Я здесь живу. А тебя как зовут?

— Тут никто не живет, детка. Это дом Холстонов.

— Да, — терпеливо сказала Мэри. — Это мой дом.

Ряженая уставилась на нее, так и не подняв розовый комочек с дорожки.

— Ни хрена, — выдохнула ряженая. — Ты вырядилась как Мэри Холстон? Родители позволили? Где они? Это какое-то вирусное дерьмо.

— Тебе не следует говорить такие слова, — сказала Мэри. — Это некрасиво.

— Ну да, а рядиться в мертвого ребенка, который...

Ряженая продолжала говорить, но Мэри больше не слушала. Это были плохие слова, дурные, лживые, которые окружающим ее людям использовать не следовало. Требовалось сделать так, чтобы ряженая перестала их употреблять.

Так Мэри и сделала.

Когда она закончила и крик прекратился, ряженая больше ничего такого не говорила, Мэри снова посмотрела на стену. Спираль, как на карамельной палочке, исчезла. Теперь все стало розовым, желтым и печальным, как напоминание о смерти того, кто никогда не должен был здесь умереть.

Мэри вздохнула и ушла обратно в стену. Может быть, с другими будет веселее.

Через некоторое время то, что было Элизой, поднялось на ноги. Оно оставило баллончики с краской лежать на прежнем месте и молча стояло, ожидая возвращения остальных.


Все мы слышали крик, но, посмотрев, увидели лишь Элизу у стены, уже несшей контуры грандиозного абстрактного произведения. Я нерешительно помахала ей. Она ответила тем же.

— Сука, — пробормотал Тайлер.

— Да-да, — сказала Айко и посмотрела на дверь. — Эмили, у тебя отмычки. Ты как хочешь: пустишь нас или я начну колотить?

Это была одна из самых вежливых фраз, услышанных мною от нее. Я подошла к двери, достала из кармана набор отмычек и принялась за работу. Холстоны могли позволить себе дорогие замки, но технология идет вперед семимильными шагами. Я ожидала чего-то замысловатого, но посильного, такого, что позволило бы мне круто выглядеть перед друзьями. Произвести на них впечатление мне, слишком пухлой, медлительной и не желавшей сокрушать, когда, как мне казалось, нас могли поймать, было нелегко. Но я умела забираться в дома, поэтому меня терпели в компании. Пока я соглашалась открывать двери, я оставалась частью команды.

Даже здесь. Отмычки двигались, штифты пощелкивали, и меньше чем за половину времени, которое я отводила себе на отпирание замка, дверь распахнулась. За ней находился коридор такой же чистый, как и старомодный. Я на мгновение сжалась, будучи не в силах избавиться от ощущения, что что-то во всем этом совершенно неправильно. Мы знали о странностях архитектуры и особенностях климата, позволявших дому Холстона так хорошо выглядеть, хоть никто о нем и не заботился. Этому нас учили в школе, приводя дом Холстона в качестве примера уникального явления. Но здесь...

Предполагалось, что мы поверим, будто вороны пролетают по трубам, сметая паутину крыльями, или что еноты бродят по коридорам, случайно смахивая своими хвостами пыль, но при этом не причиняют никакого ущерба?

Чак протяжно свистнул.

— Да тут как гребаный музей.

Я подавила сильное желание сказать ему, чтобы он не ругался в таком месте, где в лунном свете, лившемся через окна с витражами, нас могли услышать призрачные тени. По счастью, Тайлер избавил меня от этого труда, небрежно подтолкнув Чака локтем в бок. В рюкзачке у Чака клацнули бутылки.

— Кто-то пытается нас наколоть, — сказал он. — Приходят, убираются в доме, а теперь готовятся выпрыгнуть на нас. Давайте мы их первыми нако...

— Делай что хочешь, — сказала Айко, не спускавшая глаз с круглого витража на верхней площадке лестницы. Поднявшись туда, она бы легко достала его своей битой.

— А что, если лестница прогнила? — спросила я.

Айко холодно и пренебрежительно посмотрела на меня так, как смотрела на все.

— Мне все равно надо что-то сокрушить, — сказала она. — Дом или себя — это неважно, — и пошла от нас.

Тайлер свистнул.

— Окей, Элиза забыта, — сказал он. — Я влюблен.

— Она не из твоей лиги, — сказал Чак.

— Она вообще не из чьей-то лиги, — сказал Тайлер.

— Я вас слышу, — сказала Айко и стала подниматься по лестнице под смех ребят.

Чак указал большим пальцем в сторону ближайшего коридора. Тайлер кивнул, и они вдвоем крадучись устремились туда. Я посмотрела в сторону Айко, ее силуэт виднелся на фоне большого круглого окна, и последовала за ребятами в глубь дома.


Мэри вышла из обоев и нахмурилась. Второй ряженый стоял перед круглым витражом с палкой в руке. Такие дети ей в друзья не годились. Они даже в ряженые не годились. Сегодня, в Хэллоуин, ни один из них не сказал слов, какие положено. Похоже, это их вовсе не заботило.

Если не заботило, то Мэри позаботится о том, чтобы заботило.

— Ломать вещи плохо, — строго сказала она.

Айко вскрикнула и повернулась, держа перед собой биту. Увидев Мэри, она поморгала, испуг прошел, и Айко нахмурилась.

— Ты просто ребенок.

— Это мой дом, — сказала Мэри. — Сегодня Хэллоуин, а это значит, что ряженые могут приходить без приглашения, чтобы требовать угощения, но хоть вас и не приглашали, вы должны вести себя как гости. Гости вещей не ломают. Гости вежливы.

Мэри сделала шаг вперед, а Айко шаг назад. Угроза, исходившая от этого ребенка, походила на дым, который невозможно потрогать, но который заполняет легкие и вызывает головокружение.

— Зачем вам ломать мои вещи? — спросила Мэри. — Сегодня Хэллоуин. Вы можете требовать угощения, но не ломать чужие вещи.

— Детка, это окно не твое. Этот дом никому не принадлежит.

— Он принадлежит мне, — сказала Мэри.

В отличие от Элизы Айко не кричала. Бейсбольная бита со стуком выпала у нее из рук и покатилась по лестнице. Упав, Айко уже более не говорила.

Всякий, глядя на звезды за цветным стеклом, мог бы увидеть вечно кричащее очертание девочки, окруженное далекими источниками света. А мог и не увидеть. Это вполне могло оказаться игрой теней.


Я не слышала ни звука. Чак и Тайлер собирались запустить свою машину Руба Голдберга[1], состоящую из старинной кухонной утвари, собранной по буфетам. Они явно намеревались обрушить огромную стопку всего этого, как только их удовлетворит высота этой стопки. Моя роль в создании этого сооружения была проста: я открывала замки на шкафчиках с фарфором и дверцы старинных буфетов, оберегая ребят от пауков.

Стремившиеся казаться агрессивно и безжалостно мужественными, они боялись пауков.

Но что-то изменилось. Какое-то ничтожное неопределимое свойство воздуха вокруг нас успело измениться за время одного дыхания, и наше пребывание здесь стало казаться ошибкой. Я отвернулась от ребят и нахмурилась, пытаясь понять, что меня тревожит.

Тайлер, конечно, заметил. Он уделял слишком много внимания чему не следовало, и так было всегда.

— В чем дело, Эмили? — осклабился он. — Испугалась?

— Отсоси, — добродушно ответила я. — Элиза не хочет иметь с тобой ничего общего, но это не значит, что со мной ты должен вести себя как скотина.

— Элиза не хочет иметь ничего общего и с тобой тоже, лесбиянка, — сказал он. Сказано было мрачно, что соответствовало мрачности дома.

— Ладно вам говниться, — сказал Чак.

— Спасибо, — сказала я.

— Как бы то ни было, — сказал Чак и добавил еще кувшин к своей стопке.

Я, хмурясь, повернулась к ребятам. И это мои друзья? И во всей школе не нашлось никого другого, на кого мне бы хотелось произвести впечатление, с кем стоило проводить время?

Иногда я думаю, что большинство отношений — не что иное, как попытка избавиться от одного одиночества, чтобы угодить в другое, и так продолжается, пока мы не найдем кого-то, в компании с кем лучше, чем в одиночестве, и тогда мы миримся с придурками-друзьями этого человека, пока не поймем, что игра не стоит свеч. Элиза была пылкой, забавной и даже могла быть милой, когда никто вокруг этого не видел. Конечно, иногда я задумывалась, а не такова ли она со всеми остальными из наших — мягкая и добрая наедине, кокетливая и грубая при посторонних, но на эту тему никогда слишком много не размышляла, потому что в таком случае пришлось бы определить свое отношение ко всему этому.

Мне хотелось иметь друзей. Я хотела, чтобы кто-то прикрыл меня сзади, если дела пойдут плохо. Но как-то так получалось, что «иметь друзей» всегда означало необходимость поддерживать отношения с людьми, которым на самом деле я не нравилась и которые сами мне не нравились, тогда как Элиза легко сходилась со всеми и потом рассказывала нам, до чего ей при этом противно.

— Пойду посмотрю, что там у Айко, — сказала я.

— Лесбиянка, — снова сказал Тайлер.

Я повернулась к нему.

— Вот я возьму один из проектов Чака по химии и так далеко затолкаю тебе в задницу, что будешь рыгать этой вонью, пока не доживешь до тридцати пяти, — пригрозила я. — Есть слова, которые ты не используешь. Они не твои.

— Слова вообще ничьи, — сказал Тайлер, холодно глядя на меня. — Просто говорю то, что вижу.

— Смотришь как задница.

Под его смех я вышла из кухни и вернулась в коридор, где мы оставили Айко. Она также не была мне подругой, но, по крайней мере, она не лезла из кожи вон, чтобы оскорблять меня. На самом деле она не лезла из кожи вон, чтобы делать что угодно, будь то плохое или хорошее, в том, что касалось меня. Большей частью она смотрела на меня, будто пытаясь понять, как со мной быть, как будто раз поняв меня, она могла бы решить, что делать со мною дальше. Ничего жестокого в ее взгляде не было. Он был холоден — да, но не жесток.

Бита Айко лежала на нижней площадке лестницы.

Увидев ее, я остановилась и поморгала, не совсем понимая, как это следует понимать. Айко носила эту биту повсюду. Она брала ее с собой в класс, и когда новые учителя возражали, Айко уходила домой и возвращалась с запиской от родителей, в которой объяснялось, что ее психическое здоровье тесно связано с этой битой. Проносить в нашу школу всякое оружие категорически запрещалось, и это означало, что всякий может встать и сказать: «Но она может отдубасить кого-нибудь этой битой», но после этого такому человеку, возможно, пришлось бы иметь дело со всей бейс-больной командой. Умная Айко знала лазейки в школьных правилах и умела ими пользоваться.

Так почему же ее бита оказалась на полу? Я медленно нагнулась и подняла ее. На самом деле я никогда к ней не прикасалась и в некотором смысле удивилась, что смогла это сделать. Мне всегда казалось, что она должна быть как молот Тора, слишком тяжелой для обычного смертного. Она должна была бы обжечь мне руку. Но оказалось, что это обычная бита, обычного веса, отполированная ладонью Айко.

— Айко, — тихо позвала я.

Ответа не последовало.

Шаг за шагом я стала подниматься по лестнице, двигаясь к круглому окну с цветными стеклами, которое не было разбито и даже не треснуло. За ним виднелось небо, усыпанное серебряными и золотыми звездами на синем фоне. Из-за цветных стекол здесь, видимо, даже в солнечные дни царил вечный полумрак. Ступеньки по отношению друг к другу располагались как-то странно, как будто образовывали своего рода картину, которую мне не удавалось увидеть.

Когда я увидела то, что лежало на полу, я перестала смотреть на окно.

Там, как отброшенная кукла, сложившись вдвое, лежала Айко. Лицо скрывали спутанные волосы. Я подбежала к ней, опустилась на колени и стала трясти ее.

— Айко! Айко!

Она совершенно никак не реагировала, и это напомнило мне первое впечатление, когда я ее здесь увидела, и укрепило его: она лежала как отброшенная детская игрушка, чем-то рассердившая свою хозяйку, к которой та, возможно, вернется потом, когда обида забудется. Я повернула ее на спину. Открытые глаза смотрели в потолок, черные пряди волос пересекали их, как паутина. Я отбросила волосы и не могла вынести ее немигающего взгляда.

Но она не умерла. Она медленно дышала, кожа оставалось теплой. Она не умерла. Она не могла умереть. Я пришла сюда слегка по-старомодному погромить, такого рода шалости делали нас в школе богами и, возможно — именно возможно, — могли бы помочь преодолеть различия между нами, делая нас своего рода шайкой, которая остается спаянной при удачах и неудачах, а не только когда легко и удобно. Я этого хотела. Я так этого хотела, что почти могла чувствовать на вкус, как вкус сахара на языке.

Из кухни донесся короткий резкий звук, начало и конец крика, сжатого в слишком тесные временные рамки. Я замерла. Закрыла глаза, прижала к себе Айко и пожалела, что не настолько сильна, чтобы поднять ее, унести отсюда, прочь от этого дома с привидениями, где желоба никогда не засоряются, а полы не плесневеют. Что-то было не так с этим домом Холстона. Что-то всегда с ним было не так.

В первый раз мне пришло в голову, что существовало название для чего-то блестящего, нетронутого и совершенного: соблазн. Или ловушка. Сойдет и то и другое. Взрослые, которым мы доверяли, которые, как предполагалось, должны заботиться о нас и оберегать нас, это они послали нас сюда, не так ли? Они говорили о том, какой это замечательный дом, о котором никто не заботится, что мы можем учинить здесь какой угодно хаос, не нажив себе неприятностей. Они забросили крючок с этой наживкой, а мы повелись на нее, как животные, повелись, не задумавшись, почему другие поколения подростков не побывали здесь до нас.

Позади себя я услышала шаги.


Последняя из ряженых нашла одну из своих подруг и, прижимая к себе, укачивала так, как мама прежде укачивала Мэри, еще до того, как маме пришлось уйти. Мэри остановилась. На самом деле она не любила вспоминать о маме. Мама вышла из дома до того... до того, как все изменилось, а когда все изменилось, мама не смогла найти дорогу обратно. Повариха сказала, что это оттого, что мама была за воротами, а за воротами — другой мир.

Мистер Эванс говорил, что так было не всегда.

Мистер Блейк сказал, что мама Сделала Что-то, когда поняла, что все так или иначе изменится, и то, что она Сделала, стало величайшей шуткой и величайшим угощением из всех известных, потому что именно поэтому они могли оставаться здесь, будь то Хэллоуин или не Хэллоуин, независимо от того, как менялся мир за воротами. Дом Холстона будет стоять вечно, потому что мама знала, что ее Мэри умирает, и мама хотела подарить дом дочери, чтобы та жила в нем после смерти.

— Сегодня Хэллоуин, — сказала Мэри наконец, обращаясь к последней ряженой.

Девочка подняла голову, повернулась и сказала, будто выплевывая слова через плечо, как злая кошка.

— Ну, делай что задумала. И покончим с этим.

Мэри чуть склонила голову набок.

У этой ряженой не было ничего такого, чем она могла бы воспользоваться, чтобы нанести ущерб дому или вещам в нем. Она открывала двери, но она делала это аккуратно, осторожно, ничего не ломая, не оставляя следов. Сегодня Хэллоуин. Не важно, что у нее нет приглашения. Важно же то, что ряженая пришла, а Мэри было так одиноко.

— Сегодня Хэллоуин, — повторила она. — Хочешь пошутить или хочешь угощение?

Девочка посмотрела на Мэри и ничего не сказала, но в глазах у нее появилась надежда. Мэри улыбнулась.

Мэри поняла.


Она говорит, что теперь она моя сестра, и, наверно, будет твердить это, пока я не забуду, что это неправда. Это дом Холстона, в конце концов. Здесь нет ничего, кроме времени.

Мы стояли у окна эркера, следя за тем, как люди, прежде бывшие моими друзьями, идут к воротам, где ждет девочка, которая раньше была Элизой. Они кажутся маленькими и странно нагими без своей напускной порочности. Дом проглотил эту порочность целиком вместе со всем остальным, что забрал у них. По словам Мэри, это меньше, чем он забрал бы, если бы я не согласилась остаться. Но больше, чем взял бы, если бы они слушали то, чего никто не говорил, и предпочли бы держаться подальше.

Теперь они будут хорошими. Хорошими, как более старшие подростки, всегда ставившие нас в тупик, которые должны были бы разрушить дом Холстона задолго до того, как у нас появилась возможность прийти туда. Встречавшие Мэри, ставшие ее угощением, когда она увидела шутки, которые они пытались сыграть.

Может быть, это последний раз. Может быть, в Хэллоуин на следующий год я смогу предостеречь хулиганов, чтобы они держались подальше, смогу уговорить их бросать яйца в другие дома, дома поменьше, менее защищенные, чуть менее... знающие. Может быть, я смогу спасти их.

Или, может быть, найдут мое тело, единственное, чему будет дозволено разлагаться в этом доме с привидением, тело, которое превратится в кучку пыли на верхней площадке лестницы. Может быть, они встретят Мэри, отмечающую главный праздничный день года, она будет раздавать угощение горожанам, чтоб не шутили.

Холстон, штат Орегон, приятное место для жизни. Его основатели — то, что от них осталось, — об этом позаботились.

— Сегодня Хэллоуин, — шепчет Мэри, крепко беря меня за руку своей бестелесной рукой.

Она говорит, что теперь она моя сестра. Дайте нам достаточно времени, и это станет правдой.

— Мэри, Мэри, совсем напротив, как растет твой сад? — Я не хотела задавать этот вопрос. Но задала его.

Она смотрит на меня и улыбается.

— С кладбищенскими травами и семенами борца высокого, и пустые могилы все в ряд, — сказала она. — Сегодня Хэллоуин.

— Да, — сказала я, и ночь вокруг нас продолжалась, и эта ночь никогда не закончится.


-----

[1] Имя художника-мультипликатора, часто изображавшего чрезвычайно сложно устроенные машины, выполняющие простейшие действия.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг