Стивен Лауз

Нырок лебедя


Не помню, как ночью шел по мосту через Тайн.

Но знал, что дошел по пешеходной дорожке до его середины и оказался над тем местом, где глубже всего. Я много раз проезжал по этому мосту по дороге на работу. Слишком много, чтобы сосчитать. Это было одним из событий повседневной жизни — ведь часто ведешь машину на автопилоте, едва сознавая, где едешь. Но я всегда замечал эту часть моста над центральной стойкой. Я замечал, что, когда разыгрывалась депрессия, думаю об этом месте. Вероятно, я прикидывал, что тут и закончу со временем свой путь, когда исчерпаю все свои возможности.

Мимо меня проносились машины, водители не обращали на меня внимания. Я подошел к ограждению и положил на него ладони. Взглянул через проемы барьера, хотел увидеть воду, но не смог. Видел только черноту.

Чтобы, глядя вниз, увидеть воду, придется взобраться на барьер.


Я видел блестевшие на воде огни деловых кварталов и жилых районов за пристанью Ньюкасл слева от меня и в Гейтсхеде справа. Но на них я смотреть не хотел.

Я хотел посмотреть на воду прямо под собой.

Я хотел увидеть рябь на воде.

Я оглянулся и посмотрел на проносившиеся позади машины. Кто-то дал звуковой сигнал, но он быстро стих в ночи, он не имел ко мне никакого отношения.

Хочешь, чтобы кому-то было не все равно? Этого ты хочешь? Хочешь, чтобы машина остановилась и кто-то сказал: «Эй! Не делай этого!»?

— Нет, — сказал я вслух. Мой голос прозвучал странно. Как будто это не мой голос.

Я снова повернулся к реке, взялся за поручень и забрался на парапет. Я обнял его, как будто сидел верхом на козлах для распила дров или на чем-нибудь таком. Бетон был холоден как лед, хоть ночь и выдалась теплая. Ветер трепал мне волосы, но в этом не было ласки. Я по-прежнему не видел воду внизу. Темнота внизу была так же черна, как ночное небо. Если забыть об огоньках на берегах, можно было бы думать, что я на мосту через лимб.

Я встал на четвереньки и поднялся во весь рост.

Это оказалось легче, чем я ожидал, и совсем не так страшно, как я думал.

Я обернулся и посмотрел на едущие машины. Я не опасался потерять равновесие и упасть назад. Как странно!

Водители машин по-прежнему не обращали на меня внимания. Им было куда ехать.

Но мне надо было быть здесь.

Понемногу смещая ступни, я развернулся спиной к машинам и был готов в любой момент потерять равновесие. В глубине души я очень удивился, что не потерял его. Теперь я стоял лицом к реке, ветер с невидимого Северного моря, находившегося в темноте за много миль от меня, дул мне в лицо. Здание «Сейдж», находившееся справа от меня в Гейтсхеде, было подобно огромному космическому кораблю из стекла и металла, многочисленные цветные огоньки мерцали на поверхности реки. Но, взглянув вниз, прямо под собой, я по-прежнему не видел их отражений в воде. Лишь черноту.

Тут я впервые понял, почему именно это место манило меня. Потому что глубина реки под ним была наибольшей, и после падения с моста, может быть (именно может быть), я благодаря глубине останусь в живых. Если бы я спрыгнул и упал на бетонную пристань (или подкос), уцелеть было бы невозможно. Но если бы я упал в воду, вероятно, погиб бы не сразу. Пожалуй, удар о воду при падении с такой высоты убил бы меня (помните эту шутку из "Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид«[1] насчет нелепого страха утонуть, когда героев фильма убило бы падение?). В таком случае, дело сделано. Но что, если я переживу падение? Но что, если я не утону? И что, если меня вытащат из реки, приведут в чувство, или как это называется? Не захотят ли тогда добрые люди убедить меня, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить? Что есть неравнодушные люди и что я бы мог начать заново с новой надеждой в сердце и новым взглядом на жизнь?

— Да... — Ветер унес это слово, потому что не верил ему.

Я посмотрел на реку и подумал, что делать дальше.

Я развел руки в стороны на уровне плеч.

И как же ты думал это сделать?

Я подумал: в какой момент появится страх? Когда им заполнится пустота внутри? Когда он придет и заполнит пустоту в животе и в груди, спрыгну ли я обратно, рыдая и содрогаясь, с парапета на пешеходную дорожку? Или исчезнет это странное и новое для меня чувство равновесия, я споткнусь и упаду с моста — буду на лету извиваться, кричать и цепляться за воздух?

Это должен быть не прыжок, подумал я. Нет, это должен быть нырок. Да, именно нырок, надо нырнуть, как я нырял в колледже. Нырок лебедя — да, именно так. Нырок вниз головой, ноги вместе, спина выгнута, руки расставлены по сторонам, затем непосредственно перед входом в воду надо свести их под головой. Хоть я и не нырял несколько лет, это будет мой лучший нырок. Мой нырок лебедя станет моей лебединой песней.

Страх не приходил.

Страх мог не прийти вообще.

Я слегка согнул колени, готовясь.

Мне хотелось увидеть рябь на поверхности воды под собой. Мне надо было увидеть там свет. Любой свет, каким бы тусклым он ни был. Но теперь я понял, что я увижу его непосредственно перед входом в воду. Это было частью «испытания». Мне придется нырнуть, как если бы это было обещание. Моя часть обещанного — нырнуть, а обещание будет выполнено, рябь и огоньки станут видны, когда я сделаю то, что должно быть сделано.

В ту ночь я не пил — не чувствовал необходимости в этом впервые за долгое-долгое время, — но так это и должно было быть.

Рассчитывал ли я в глубине души, что кто-то из водителей даст звуковой сигнал, что сзади я услышу голос человека, который велит мне остановиться?

Нет, конечно нет.

Придет ли страх?

Нет, конечно нет.

Ветер, уже не теплый, а холодный, дул мне в лицо, и он крепчал. Я вдруг понял — не сознавая, что уже принял решение, но чувствуя, что тяготение изменило все мое тело, — что уже начал нырок.

Глаза были открыты, голова запрокинута назад — но и при этом пришлось прикрыть глаза, чтобы уберечь их от встречного потока холодного воздуха. Тело приняло вертикальное положение головой вниз, спина прогнулась, ноги я держал прямо — теперь они оказались выше головы.

Это был мой последний идеальный нырок.

Я открыл глаза.

Страх, этот ненавистный лжец, навалился на меня. Я все время знал, что так оно и будет.

Наконец я увидел отражение своего лица в воде. Белое, как луна с неясными пятнами кратеров. Рябь на поверхности воды искажала это отражение. Я летел, широко раскинув руки. Это было идеальное отражение моего лебединого нырка. Мои раскинутые руки, обнимающие это отражение, быстро согнулись, как бы чтобы погладить лицо, за мгновение до того, как ладони с выпрямленными пальцами соединились, чтобы войти в черную воду.

Идеальное отражение моего лица вскипело, чтобы поцеловать меня.

Но эти расплывчатые пятна быстро изменили форму моего лица, превратив его во что-то другое.

Во что-то, что не было мной.

Во что-то, что было крупнее, в ужасную и чудовищную пародию на меня.

В этот момент замирания души от ужаса и осознания того, что я сделал, я успел заметить, что вовсе не смотрю на свое отражение.

Как только я нырнул с моста и должен был возмутить поверхность воды, что-то быстро поднялось снизу мне навстречу. То, что зеркально повторяло положение моего тела, выныривало из реки прямо подо мной и навстречу мне.

Наверно, я тогда закричал, но точно сказать не могу.

В следующий момент темная вода взорвалась и поглотила меня, заполнила мой рот и легкие. Что-то охватило меня с ужасной силой, которая так же внезапно изгнала из легких вонючую воду одним движением, во время которого я издал звук, похожий на лай. Я хватал ртом воздух, тогда как голова, казалось, болтается на шее. В ушах стоял страшный шум, как будто хлопал огромный холщовый парус, тело же мое оставалось в этих объятиях. Теперь я знал, что не падал, а двигался в противоположном направлении, я летел вверх. Руки пытались ухватиться за что-то, но соскальзывали на то, что казалось стремительно двигавшейся мокрой кожей. Хлопанье паруса продолжалось, кроме того, что-то шумело, как огромный водопад. Я беспомощно размахивал руками и ногами, как будто был привязан к веревке банджи[2]. Меня несло вверх в холодное ночное небо.

Меня несло назад в воздух то, что вырвалось из реки в тот самый момент, когда я стремился в нее войти.

Брызги летели от моих глаз, я видел искаженный калейдоскоп неоновых и уличных огней, балок моста. Тяжело дыша, как животное, я всасывал короткими затяжками ледяной воздух, заставлявший агонизировать легкие. Вдруг я снова стал мальчиком, пристегнутым ремнями к карусели «чашка и блюдце» в Ньюкасле, когда в городе проходила ярмарка «Хоппинс». И столь же неожиданно с хлопком я вернулся в реальное время, упал на колени и руки на твердый бетон. Меня рвало, я хватал ртом воздух, с меня стекала речная вода, образовывая лужу.

Светил уличный фонарь, но я стоял на четвереньках в тени. Я поднял голову и увидел, что каким-то образом оказался в верхней части улицы, называвшейся Ботл-Бэнк. Она шла параллельно мосту через Тайн, который сейчас находился чуть справа и впереди от меня, и поворачивала к пристани. Я стоял на четвереньках посередине улицы, хотя, если следовать логике, я должен был быть мертв.

Вдруг в поле моего зрения оказалась тень, которая была больше той, в которой находился я. Она имела форму человека, но была гораздо больше, чем мог бы быть человек, и что-то было неправильное в том, как она, молча, шагала ко мне. Ее ужасно длинные руки располагались горизонтально, образуя вместе с туловищем крест, но эти руки выглядели скорее как... нет, конечно, это не могли быть крылья. Они не походили ни на крылья птицы, ни на гладкие кожистые крылья летучей мыши, но скорее на натянутую между пальцами с когтями перепонку какого-нибудь иссиня-черного птерозавра или черного ангела из...

Меня снова отвлекло хлопанье холщового паруса, но на этот раз не разворачивающегося, а сворачиваемого, и тень быстро сложилась, и ее руки (или крылья) слились с туловищем.

Теперь это была лишь тень слишком большого человека, и, когда он сделал еще один шаг, наша общая тень превратилась в единое темное пятно, похожее на лужу. Я стал поднимать голову, чтобы получше рассмотреть его, но какой-то голос произнес:

— Я бы не советовал тебе смотреть.

Я чувствовал глубокий бас этого голоса в вибрации бетона под собой. Что-то подсказывало мне, что этому совету лучше последовать. Было что-то адское в этом голосе, ничего подобного мне в жизни слышать не доводилось. Описать его просто невозможно. Но я знал, что если подниму глаза и увижу это лицо, то сойду с ума.

Ужас охватил меня, я не смел поднять головы.

И тогда голос сказал:

— Следуй за мной...

Огромная тень отделилась от моей и двинулась по улице. У меня не было выбора. Пришлось встать и идти следом. Я знал — просто знал, — что, если хочу сохранить рассудок, надо идти, опустив голову, несмотря на сильное желание рассмотреть в подробностях того, кто, как мне казалось, стал моим ужасным спасителем.

Я уже говорил, что фигура была велика, слишком велика, чтобы можно было принять ее за человеческую. Краем глаза я заметил, что на ней черная мантия или плащ, подол которого развевался, когда мой спаситель шел. Но такого материала я никогда не видел. В нем отражались огни моста, он влажно поблескивал, но не был мокрым. Не кожа, не пластик, я такой ткани вообще никогда не видел. По характеру движения этого материала можно было предполагать, что он скрывает ноги, но в этом я не мог быть уверен. Но вот что точно, так это то, что я следовал на почтительном расстоянии позади так же послушно, как слуга следует за господином. Мы шли по Ботл-Бэнк в сторону реки.

По мосту над нами проносились машины, отель «Хилтон» остался по левую сторону от нас. Разумеется, кто-то мог нас видеть. Что это за сон мне снится?

Тень продолжала медленно идти, а я против собственной воли шел сзади, не приближаясь к ней.

Вдруг сзади раздался визг тормозов, от которого мостовая завибрировала, я почувствовал это подошвами. Я замер, сжался и ожидал неминуемого удара. Меня окутало облако дыма от резины покрышек. Я повернулся и увидел, что машина, ехавшая от Гейтсхеда, на высокой скорости свернула на Ботл-Бэнк. Видимо, водитель не рассчитывал в такой час наткнуться на что-то посреди проезжей части. Машина остановилась в нескольких метрах, ее фары слепили меня. Я услышал звук открываемой дверцы, после чего ее с силой захлопнули. Я все еще не мог видеть водителя.

— Да что с тобой такое, черт возьми?! — закричал мужской голос. — Может, тебе жить надоело, но мне-то нет! — продолжал голос, становившийся громче, по мере того как водитель грозно приближался ко мне. — Идиот! — Несмотря на свет фар, я видел, что это мужчина среднего возраста в голубом комбинезоне и кепке. Возможно, закончил смену и едет домой к жене и детям, и последнее, чего бы он желал по пути домой, — сбить идиота рядом со съездом с автострады. Он поравнялся с бампером машины. Мы встретились глазами, он приближался ко мне. Судя по выражению лица, одними только словами после такого тяжелого дня он бы не ограничился.

— Наркоман чертов! Верно я говорю? Накурился до чертиков, идешь перед моей машиной, и сам искалечишься, и машину мне изувечишь, я лишусь руки и ноги, у меня отберут права, прощай работа, в газеты попаду... — все это лилось из него без пауз.

Вдруг человек в комбинезоне замер, сделал несколько нерешительных шажков назад и положил руку на капот машины. Рот его широко раскрылся, глаза выпучились, в резком свете уличного фонаря показались белки. Он смотрел, но не на меня, а за меня, туда, где, молча и выжидая, стояла Тень.

— О, бог мой! — сказал человек в комбинезоне тихим, сдавленным голосом, в котором слышался страх. — О боже милостивый. Это... еще какого черта? — Перебирая руками по капоту машины и не сводя глаз с Тени, он добрался до дверцы у водительского сиденья. Его ужас передался и мне, и я весь сжался, видя краем глаза, как разрасталась Тень моего спутника. Я старался не смотреть на человека в комбинезоне, который вскрикнул — никогда я не слышал, чтобы человеческое существо так кричало. Затем дверца с шумом захлопнулась — ему удалось сесть машину.

Снова захлопал холщовый парус, сначала медленно, затем все быстрее. Двигатель машины кашлял, но не заводился. В панике человек в комбинезоне глушил двигатель, пытаясь сдать назад. Теперь хлопанье паруса так участилось, что звучало как стрекотание лопастей вертолета, набирающего скорость. Все вокруг меня превратилось в хаотический вихрь образов. Я крепко закрыл глаза и снова стал ребенком — и громко вскрикнул, когда раздался хлопок взрыва, как удар гигантского кнута, вокруг меня стоял звон разбитого стекла и скрежет металла. На самом деле я не хотел ничего видеть, но, когда раздался взрыв, я раскрыл глаза и увидел...

Машина, которая прежде едва меня не сбила, вся в языках оранжевого пламени и черного дыма перекатывалась с боку на бок — снова и снова — мимо меня по Ботл-Бэнк. С каждым переворотом ее корпус разрушался, обломки разлетались в стороны, дверцы открывались и захлопывались. Как будто ее увлекал с собой ураган.

Но никакого урагана не было.

Наконец машина стала на колеса, сделала еще несколько оборотов вокруг вертикальной оси, ударилась об опору моста по другую сторону улицы, выпустив в воздух сноп искр и черный дым, потом снова перевалилась через бок и, вращаясь все медленнее, остановилась вверх колесами посередине проезжей части.

Я видел покрытое паутиной трещин окно у водительского сиденья.

Даже издалека было видно, что водитель, человек в комбинезоне, еще жив. Его ошеломленное и кровоточащее лицо прижималось к растрескавшемуся стеклу, он колотил по нему обеими руками и, видимо, кричал, хотя крика я не слышал. Кепка у него свалилась. Невьющиеся волосы слиплись от крови.

На меня снова упала Тень, я поморщился и отвернулся. Все это время мне хотелось взглянуть в лицо того, кто отбрасывал такую тень, но я боялся узнать. Оставалось лишь смотреть в другую сторону на окровавленного, потрясенного водителя. Его пальцы нашли отверстия в растрескавшемся стекле, ему удалось их расширить и, прижимаясь губами к одному из них, он звал на помощь. Я ничего не слышал в шуме бушующего пламени — бензин вытекал из бака на дальней от меня стороне машины.

— Элтон, — сказала Тень, и это прозвучало так, как если бы он отечески положил руку мне на плечо, хоть я и не ощутил физического прикосновения. Я чувствовал исходящую от него мощь. Это было все равно что стоять рядом с промышленным генератором, гудящим от невидимой энергии.

— Откуда вы знаете мое имя? — звук собственного голоса удивил меня. Я думал, что потерял способность говорить.

— Я многое знаю, — отвечал голос. — И я знаю тебя.

— Спасибо вам, — сказал я, понимая, что смешно так говорить. Я казался себе напуганным ребенком в присутствии жестокого родителя. И потом я услышал собственный вопрос: — Как вас зовут?

Водителю удалось еще расширить отверстие в стекле, он приложил рот к отверстию с зазубренными краями. На этот раз я смог ясно услышать его громкий крик на фоне окружающего шума.

— Помогите, пожалуйста! Ради бога, помогите! — Я уставился на его перекошенное лицо и знал, что мой наводящий ужас спутник, возвышавшийся надо мной в темноте, тщательно обдумывает мой вопрос перед тем, как ответить.

Наверняка кто-то в гостиничном комплексе по другую сторону улицы мог слышать шум и прийти на помощь, прийти, чтобы избавить меня от этого ужасного кошмара.

Пурпурно-оранжевое пламя вспыхнуло в машине позади перекошенного и кровоточащего лица водителя. Его глаза раскрылись так широко, что мне показалось, что они выскочат из глазниц и лопнут. Он чувствовал жар, но не мог повернуться и посмотреть. Губы двигались, но слов я не слышал.

— Лебедь, — наконец произнесла Тень. — Зови меня Лебедем. — И хотя я знал, что это не его имя, я понял, почему он его выбрал.

Пламя в машине вдруг стало оранжевым, и в нем оказались лицо и руки водителя. Его рыжие волосы вспыхнули и исчезли. Плоть таяла и облезала слоями, как воск на манекене в универмаге, губы искривились в непроизвольной улыбке, обгорая и обнажая пожелтевшие зубы в челюстях, которые теперь казались значительно длиннее, чем прежде. Я понимал, что он бы закричал снова, если бы пламя не попало ему в горло и легкие и не сожгло их. Испытанное им при этом потрясение сделало его похожим не на горящего заживо, а на человека, страдающего от дурного пищеварения: он сглатывал и хватал ртом воздух, и это было самым ужасным и непристойным из того, что я вообще видел в жизни.

— Тихо теперь, Элтон, — сказал Лебедь. — Пока я поем. — Глаза водителя выпучились и потекли. Его челюсть продолжала беззвучно двигаться в пламени, как бы повторяя: «Да, да, да...»

В салоне машины бушевало пламя, черный дым поднимался из отверстия, где прежде было ветровое стекло, и от покрышек. Никакого движения внутри уже не было.

Лебедь сказал:

— Иди...

Я понимал, что он уже поел, и — о боже, боже, боже! — я испугался, потому что снова погрузился во тьму. Я ребрами почувствовал все те же удушающие объятия, которые спасли мне жизнь под мостом.

Дым, искры, вращающиеся балки моста через Тайн, снова вихрь, вихрь образов, неоновых огней, снова хлопанье этих огромных холщовых парусов, которые, как я понял, должны были быть крыльями, — и мы снова полетели.

В ночь.

Я не знал, как это возможно.

Это просто было.

На этот раз у меня не было ощущения, что меня несут и сбрасывают на землю в другом месте. Я едва переносил этот вихрь и чувствовал, что содержимое желудка стоит в горле — это был тот момент, когда страх и тошнота становятся одним и тем же ужасным переживанием, — меня едва не вырвало, когда я вдруг оказался в незнакомом переулке возле пристани. Свет пламени отражался на крышах складов вдалеке, и я слышал одинокий вой сирены пожарной машины.

Я замер и посмотрел вниз.

Неужели я цел?

Неужели то, что называло себя Лебедем, исчезло?

В этом переулке не было движущихся машин, и я понятия не имел, сколько может быть времени. Знал только, что сейчас поздняя ночь. У меня было странное ощущение, что я нахожусь на сцене. В реальном ли мире я находился? Или меня перенесли в какой-то параллельный, дьявольский? Уж не призрак ли я какой-нибудь, своего рода актер в жутком спектакле?

Я чувствовал на теле холодную как лед речную воду. Одежда еще не просохла, и ветер холодил мне кожу.

И тот же голос сказал:

— Идем... — Я хотел упасть на колени, рыдая и умоляя.

Но Тень двинулась мимо меня по переулку к реке, и я отвел от нее глаза, как прежде. Вид Горгоны превращал человека в камень. Вид Лебедя мог привести к гораздо, гораздо более печальным последствиям.

Я снова пошел за ним, опустив голову и глядя на движение подола его плаща. Я слышал звук, похожий на странное хныканье испуганного ребенка.

Лебедь сказал:

— Тихо. — И я понял, что это хнычу я.

Я сразу умолк.

— Скажи мне, Элтон, — продолжал Лебедь, идя впереди. Склонив голову, я ловил каждое его слово так же жадно, как осужденный, ожидающий помилования. — Какое мясо вкуснее? Мясо ягненка или волка? — Я не хотел обдумывать неявные смыслы этого вопроса, мне лишь хотелось, чтобы он остался доволен моим ответом.

— Мясо ягненка?

— Нет, Элтон. Ты ошибаешься. — Я снова захныкал, но Лебедь, по-видимому, этого не заметил.

— Мясо волка слаще. И я скажу тебе почему. — Мы повернули за темные здания, отгораживавшие нас от реки. Я видел неоновые огни, отражавшиеся впереди от влажной мостовой. Я не смел взглянуть на идущего впереди Лебедя.

— Ягненок сосет мать-овцу, — продолжал Лебедь все тем же душераздирающим басом. — Мать питается от земли и от того, что растет на земле. И это сладкое, Элтон. Да, это может быть сладким. Но... ох, волк. Он охотится на ягненка, убивает его и ест его мясо и пьет его кровь. И ужас ягненка — в этой крови и в этом мясе. Так что разве ты не согласен, Элтон, что кровь и мясо волка — того, кто охотится на ягненка, — гораздо слаще? — Мы дошли до здания, которое своими неоновыми огнями отражалось в воде. В луже у моих ног отражалась красная неоновая вывеска. Она была перевернута, и сначала мне показалось, что она написана на иностранном языке. Потом я понял: «Ресторан Можжевельник».

— Зайдем сюда, — сказал Лебедь, остановившись.

Я тоже остановился.

Его тень затемняла неоновую вывеску в лужице, чуть подернутой рябью. Сначала я подумал, что он — или оно — собирается пойти дальше. Я пошел было вперед, но сразу остановился.

Лебедь не сдвинулся с места.

Но что-то случилось с его тенью.

Рябь на луже усилилась, хотя ветра не было. Когда рябь пропала вовсе, я понял, что с существом, взявшим меня, по сути, в плен, что-то случилось. Я по-прежнему не мог его как следует рассмотреть, но видел краем глаза его самого, а также его отражение в луже. Лебедь изменился. Он как-то сжался и теперь вовсе не был значительно больше обычного мужчины — теперь мой спаситель стал вполне обычного роста.

— Возьми меня за руку, — сказал он, и я увидел протянутую ко мне руку Тени, отразившуюся в луже. В тот момент я испытал примерно то же, что и на мосту через Тайн, когда оказалось, что я забираюсь на каменный парапет и готовлюсь нырнуть. Мой инстинктивный ужас перед Лебедем, должно быть, лишил меня сил и воли. По крайней мере, мне казалось, что надо держаться подальше от этой руки, упасть на колени прямо в этой освещенной светом неоновой вывески луже. Но так же, как я не по собственной воле забрался на каменный парапет, я не по собственной воле подал руку Тени, и то маленькое и хнычущее, что было мной, но также и не мной, смирилось в момент соприкосновения наших рук с тем, что я точно обречен.

Но я не умер.

Я знал, что Лебедь взял мою руку, знал, что он сжал ее, но — как бы это объяснить? — физического ощущения контакта не было вовсе. Мою руку схватили и внешне, и внутренне, но так, что я не могу описать. Поэтому, когда Лебедь двинулся вперед, он потянул меня за собой, и это было так же верно, как если бы я был на поводке. И как боязливый ребенок, смертельно боящийся гнева родителя, я быстро восстановил расстояние между нами и пошел, опустив голову, так что тянуть меня ему не было необходимости.

Стеклянная дверь здания с громким стуком распахнулась, и мы вошли. Теперь краем глаза я видел, что мы вошли в ярко освещенный бар. Внутренний голос подсказывал мне, что Лебедь мог бы принести сюда с собой великую тьму, но предпочел обойтись без этого. Огоньки мигали, где-то перегорела лампочка, и кто-то сказал: «Черт!» Выложенный плиткой пол подо мной был в трещинах и пятнах. Из радиоприемника доносилась незнакомая рок-музыка. Я сознавал, что за столиками с покрытием из формайки[3] сидят склонившиеся фигуры. Лебедь прошел в угол и сел спиной к остальным. Все еще держа его за руку, я послушно сел рядом. Его черный плащ растекся по скамье рядом со мной, как жидкость, и мне показалось, что вот сейчас он закапает с ее краев на пол.

— Какое слово я ищу? — спросил мужской голос откуда-то сзади.

— «Педики»? — ответил другой.

— Да нет же, господи. Американское слово, обозначающее мужчин, которые держатся за руки.

— Мужчин? Нет, это не мужчины. Нет, слово, которое ты ищешь, — «геи».

— Геи? Они тебе кажутся счастливыми? Мне не кажутся. Если хочешь знать мое мнение, они выглядят жалкими.

— Голубые, вот какое слово.

— Не-а. Гомики. Вот какое.

— Эй, вы двое! Каким словом называют людей вроде вас?

Ответа не последовало, и первый голос сказал:

— Думаю, словом «глухие»! — Остальные посетители бара засмеялись.

Вдруг рядом со мной кто-то появился. Я повернулся и увидел молодого человека в фартуке, официанта. Его лицо побелело, как будто из него откачали кровь.

— Послушайте, — тихо сказал он, едва шевеля губами. — Я приму у вас заказ, если хотите. Но послушайте моего совета, лучше уходите. Я знаю, каковы эти ребята. — Я хотел заговорить, но не мог. Почему этот официант не отреагировал так, как мужчина в комбинезоне у съезда на Ботл-Бэнк отреагировал на моего спутника? Вероятно, тот сделался менее устрашающим.

— Я серьезно, слышите? Вам и вашему приятелю лучше бы уйти. Я не вызываю полицию, — продолжал официант. — Это будет третий раз на этой неделе, и я потеряю лицензию. Лучше вам уйти отсюда...

— Оставь их в покое, — произнес первый голос, я не видел, кому он принадлежал. — Да что с тобой такое? Не видишь, что ли, что голубки хотят побыть с глазу на глаз? — Послышался шум отодвигаемых стульев.

— Не говорите потом, что я вас не предупреждал, — простонал официант и скрылся.

Я закрыл глаза. Не оставалось сомнений, что к нам сзади приближается несколько человек.

— Знаете, что я вам скажу? — сказал еще один голос. — Почему бы вам не показать, как это делается?

— Да, мы знаем, как это бывает у парня с девчонкой.

— И как у девчонки с девчонкой, — хихикая, добавил новый голос.

— Да, и это тоже. Но парень с парнем — это что-то другое. Почему бы не показать нам, как это делается? — Я не знал, сколько их там собралось, но знал, что теперь они стоят совсем рядом.

— Думаю, вы двое столько долбили друг друга, что оглохли. — Послышалось нетерпеливое шарканье.

— Лучше отвечайте. Дурная манера не отвечать, когда с вами разговаривают. — Послышались смешки.

— Эй, ты! Большой мужик в гомосексуальном черном! Повернись, когда я с тобой разговариваю... — Мне на плечо опустилась тяжелая рука, а Лебедь в этот момент мою левую руку выпустил. Вернее, я почувствовал, что его рука не выпустила мою, а рассеялась. Лебедь стал медленно поворачиваться лицом к собравшимся.

Кто-то громко втянул губами воздух, имитируя звук, сопровождающий поцелуй.

Кто-то сказал:

— Вашу мать...

Когда поднялся крик, я сжался так, что голова оказалась почти на коленях, и заткнул пальцами уши.

Лебедя рядом со мной больше не было.

Послышался звон разбитого стекла, крики не прекращались.

Скамья, на которой я сидел, сотрясалась, но я только старался сжаться сильнее.

Что-то перелетело через меня и упало на стол, возле которого я сидел. Что-то разбилось, и музыка, взвизгнув, прекратилась. Сверху на меня посыпались искры, я стал смахивать их с волос, затем сел по-прежнему, желая проснуться или оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно, но только не тут, где угодно, но только не сейчас. Кто-то, находившийся рядом со мной, хрипел, будто его душат, что-то мокрое и теплое плеснуло мне на руки. Я продолжал зажимать ими уши, не желая слышать, не желая быть частью этого ада, разразившегося в баре.

Теперь кричал лишь один человек, но таким тонким голоском, так пронзительно и в таком ужасе, что я не мог понять, это кричит мужчина или женщина. Каждый этот крик сопровождался таким звуком, как будто разрывают что-то мокрое. Дюйм за дюймом. Это был грубый звук, но также почему-то и непристойно сокровенный. Потом этот визг перешел в безумное бормотание «Боже, о боже», которое я не хотел более слушать. Я молился, чтобы это прекратилось, но это продолжалось и продолжалось.

Понятия не имею, сколько это длилось, но когда наконец закончилось, я понял, что раскачиваюсь взад-вперед, как маленький ребенок, пытающийся успокоиться. Я перестал раскачиваться и осторожно вынул пальцы из ушей.

Позади меня хрустнуло разбитое стекло.

Я вздрогнул, но, прежде чем успел зажать уши, Лебедь сказал:

— Открой глаза и посмотри на стол. — Все лампы дневного света на потолке были разбиты, кроме одной, но она давала достаточно света, чтобы я мог увидеть перед собой поблескивавшую алую лужу, в которой выделялись осколки. Я не смел посмотреть по сторонам, но понимал, что бар полностью разгромлен.

— Опусти руки в кровь, Элтон. — Я сделал, как мне было велено, и по столу, покрытому формайкой, пошла рябь. Я слышал, как жидкость капала с его краев на пол.

— Оставь отпечатки рук.

— Где?

— Где-нибудь. Везде.

Я почувствовал себя азартным ребенком — участником соревнований по рисованию пальцами. Окунал руки и затем похлопывал сухие участки стола, скамьи, на которой сидел, а также самого себя.

— Довольно, — сказал Лебедь.

Я ожидал дальнейших указаний, стараясь не видеть отражения Лебедя в алой луже на столе.

— Знаешь ли, зачем я попросил тебя сделать это? — Я чувствовал вибрацию столешницы, жидкость на ней рябила, и она растекалась.

— Оставить отпечатки пальцев? — услышал я собственный вопрос.

Я чувствовал, что Лебедь улыбается.

— И твою ДНК. Теперь займемся персонализацией.

— Персонализацией?

— Где ты живешь?

— Квартира 12а, Арбон-Билдингз на...

— Ах, да, Западный Джезмонд.

— Откуда вы знаете?

— Со мной, Элтон, малое идет далеко. К тому времени, когда мы окажемся у тебя, я буду знать гораздо больше. — Я увидел неясное темное отражение руки Лебедя на покрытом кровью столе. Рука протянулась ко мне. Я вздрогнул от одного ее вида и не хотел видеть подробностей. Но я знал: он хочет, чтобы я снова взял его за руку. Так я и сделал. Снова я понял, что мою руку взяли, но это не сопровождалось физическим ощущением.

Я опустил голову и позволил вывести себя из разгромленного бара, по дороге разглядывая то, что было под ногами. Попытался понять, что это за предмет с рваными краями, через который мне пришлось переступить. Только когда мы вышли на холодный ночной воздух, я понял, что это была оторванная от туловища человеческая голова с лицом, облепленным волосами.

— Не желаешь ли, чтобы я спел для тебя? — спросил Лебедь.

— Нет, спасибо.

— Очень хорошо. — Снова мир накренился, и я закрыл глаза, оказавшись в его ужасных объятиях. Мне казалось, что я не дышу, что не дышал до того, как Лебедь обнял меня, как будто в самом дыхании не было необходимости, когда это случилось. Тут мне пришла в голову еще одна мысль. Не испытал ли я нечто похожее, нырнув в Тайн, когда потрясение от собственного поступка заставляло меня судорожно набирать в легкие воду вместо воздуха? В некотором смысле это было похоже, а в некотором нет. Простите, я сознаю, что это непонятно, но объятия Лебедя содержали ужасную сущность того, что я пытаюсь передать. Снова началось ужасное хлопанье паруса, мы снова полетели.

Я желал потерять сознание. Такое со мной уже было однажды, много лет назад, когда я корчился от боли на больничной каталке, ожидая, пока освободится место в палате. У меня была бактериальная пневмония, и каждый сустав моего тела кричал от боли. Тогда мне как-то удалось провалиться в небытие и не избавиться от нее. То же я сделал и сейчас.

Не знаю, было ли сном то, что за этим последовало, но мне это казалось похожим на сон. На этот раз не было тошнотворного удушья, ощущения движения в ночном небе и сопровождавшего его ужасного хлопанья паруса. Но я оказался на темной лестнице в подъезде моего многоквартирного жилого дома в Западном Джезмонде. Дверь в подъезд была закрыта, и не помню, чтобы я открывал ее своим ключом. Но я находился посередине первого лестничного пролета, и что-то во мне хотело верить, что теперь-то уж я смогу полностью проснуться. Вероятно, я начал понимать, что пережил какой-то душевный кризис и что, если только сумею добраться до своей квартиры, все снова придет в порядок.

Я стал поворачиваться, чтобы взглянуть вверх по лестнице, но оказалось, что весь лестничный колодец находится под водой, заполнен голубым светом, как в морской глубине. Да и поворачивался я медленно, как аквалангист. В этот момент я знал, что на пробуждение нет надежды и что Лебедь находится там — на лестнице.

Ждет меня.

Я надеялся, что миссис Абермонт, живущая на первом этаже, «случайно» не откроет дверь из своей квартиры, как бывало обычно, когда она слышала чьи-то шаги, чтобы завести короткий разговор на обычные темы с тем, кто проходит по лестнице.

Потому что если бы она открыла свою дверь, она бы умерла.

— Нет, не умерла бы, — сказал невидимый Лебедь из темноты, которая находилась передо мной.

— Почему? — Мне показалось, что я задал этот вопрос медленно и тягуче.

— Потому что она тебе нравится.

Я стал подниматься по ступеням.

Может быть, я уже мертв и лежу на дне Тайна? Оттого ли мне кажется, что я выплываю из глубины и истертый ковер на лестнице клубится, как донный ил у меня под ногами, по мере моего восхождения по лестнице?

Слава богу, миссис Абермонт не вышла на площадку.

Поднимаясь, я не оглядывался по сторонам ни на втором, ни на третьем пролете лестницы. Но я знал, что Лебедь уже там, наверху, что он идет впереди к месту, о существовании которого он не мог знать, но каким-то образом знал.

Я услышал, как открылась дверь моей квартиры.

Я вошел в нее и направился к дивану в гостиной. Здесь было темнее, чем на лестнице, и также все заполнено водой. Лебедь шел передо мной, но как-то так получилось, что позади меня дверь квартиры сама закрылась и заперлась.

Я сел не поднимая головы и слушал Лебедя — его присутствие каким-то образом поглощало все в этой гостиной. Он двигался в темной жидкости, брал с полок и рассматривал безделушки и фотографии в рамках. Засохшие цветы из вазы рядом с телевизором оказались разбросаны у моих ног. Я услышал звонок городского телефона, за которым последовал шелест — Лебедь листал мою телефонную записную книжку.

— Ах, — наконец сказал он, — теперь я понимаю.

— В самом деле? — Опять мне показалось, что это говорил не я, а маленький испуганный ребенок, отчаянно желавший быть понятым.

— О да. Подойди сюда. — Я встал, не поднимая глаз, как напроказивший мальчишка, сидевший в задней части класса, но теперь вызванный к доске для наказания. Я сделал два шага, третий... и в растерянности остановился.

— Я действительно не хочу смотреть на вас.

— Лучше не смотреть, Элтон. Еще два шага, будь так добр.

Я сделал, как он мне велел, и теперь оказался рядом со столиком, на котором стоял телефон.

Вдруг у меня в руке оказалась телефонная трубка.

— Обязательно ей? — спросил я.

— Да. Скажи ей, чтобы зашла.

— Это обязательно?

— Да. Скажи, чтобы пришла одна.

— Но она не согласится. Она и его приведет.

— Знаю. Но все равно скажи, чтобы пришла одна.

Я набрал номер и некоторое время не мог вздохнуть.

Телефон продолжал звонить, а я пытался начать дышать снова. Сердце колотилось, в горле что-то сжалось.

— Какого?.. — Она наконец ответила, голос был резкий и сонный, но душераздирающе знакомый. — Какого черта?!

— Сьюзен?

— Что? Погоди, вот черт! Это ты, Элтон?

— Он с тобой?

— Ты хотя бы представляешь себе, сколько сейчас времени, урод?

— Он с тобой?

— Ты пьян. Обычная история, твою мать. Звонить мне в такое время! Я же тебе говорила. Если ты...

— Ты хочешь, чтобы те бумаги были подписаны или нет? — спросил я. Она не отвечала. Мне это молчание было необходимо: я едва мог говорить.

— Так хочешь? — шепнул Лебедь, стоявший рядом со мной. Как будто холодный зловонный ветер пронесся по комнате так, что шторы вздулись. Газеты и журналы, шелестя страницами, полетели на пол. — Я подписал их. — От этого шепота чашки и блюдца зазвенели на кухонном столе.

— Я подписал их, — повторил я за Лебедем.

— Но ты должна прийти и забрать их...

— Но ты должна... должна прийти и забрать их.

— Скажи: приходи одна...

— Ну... — Сьюзен на другом конце линии прочистила горло. — Ну, ладно. Хорошо. Но не сейчас же. Я зайду потом.

— Зайдешь сейчас.

— Зайдешь сейчас...

— И придешь одна.

— ...и придешь одна.

— Я дома.

— Я дома.

— Но если не придешь сейчас — одна, — я сожгу эти бумаги, и можешь забыть о разводе. Вам с красавчиком придется биться до конца дней своих, чтобы сделать это без меня.

Я повторил то, что шептал Лебедь. На кухне упала и разбилась тарелка.

— Ладно, ублюдок. Я приду. Но если они не подписаны...

— Они подписаны, — сказал я без подсказки.

— Да, и еще, Сьюзен, — прошептал Лебедь. Перед моим лицом шелестела газета, и я отмахнулся от нее.

— Да, и еще, Сьюзен...

— Ты сука.

— Ты сука. — Я придал последнему слову особое ударение, в это время темное пятно легло на мою руку, и я положил трубку.

— Теперь она точно придет не одна.

— Я знаю.

— Они не подписаны. — Я смотрел на телефон. — Бумаги, касающиеся развода. Они не подписаны.

— Знаю, что не подписаны.

— Вы хотите, чтобы это так и было?

— Мы вместе этого хотим.

— Что мне теперь делать?

— Пойди умойся. Переоденься.

— Не понимаю.

— Ты весь в крови, Элтон.

— О!

Я сделал, как он велел. Чувствовал себя автоматом. Места для мыслей не было.

— Иди, сядь на диван и жди. — Я повиновался. — Включи телевизор. — Так я и сделал.

Показывали футбол. «Ньюкасл-Юнайтед» играл на чужом поле. Обычно футбол я смотрел с друзьями в баре. Или здесь, дома, запасшись несколькими банками пива.

— Ты же болеешь за «Ньюкасл-Юнайтед», — откуда-то из квартиры донеслись слова Лебедя. Голос звучал так, будто он рядом, и от этого голоса вибрировали стены, пол и потолок, но он мог быть в любой части комнаты. Это было совершенно банальное замечание, не требующее ответа. Мелкая подробность, но теперь я знал, что Лебедь знает обо мне все.

Не знаю, долго ли я смотрел телевизор, не понимая, что происходит на поле, когда Лебедь сказал:

— В этом году у них ни единого шанса. Защита — сплошные ошибки. А у нападения недостаточно агрессивности. — Противники забили гол, и стадион зашумел. — Видишь? — деловито спросил Лебедь.

Тут в дверь позвонили.

Сколько времени прошло со времени моего телефонного звонка? Узнать это было невозможно, но уж, конечно, не так мало, как мне показалось. Время в присутствии Лебедя теряло всякое значение.

Лебедя в гостиной не было. Я не заметил, чтобы он физически ушел, но его присутствие более не ощущалось, и я знал, что могу смело смотреть по сторонам.

Раздался еще один звонок, я ожидал указаний от Лебедя, где бы он ни находился. Никаких указаний не последовало. В дверь сердито застучали.

— Что мне делать? — спросил я.

Ответа не было. Как и указаний.

Теперь дверной звонок заливался и в дверь нетерпеливо колотили.

— Что мне делать?

— Элтон! — С лестничной клетки донесся приглушенный, но возмущенный голос Сьюзен. — Лучше открой!

— Пожалуйста, — взмолился я, не смея осмотреть комнату. Повсюду были раскиданы бумаги и безделушки, которые он рассмотрел и побросал. В телевизоре футбольные эксперты анализировали уже закончившийся матч.

— Я тебя слышу, — угрожала Сьюзен. — Открывай дверь! — Я нерешительно поднялся с дивана и, будто ступая по тонкому льду, пошел к двери на лестничную клетку. Звонки, стук и крики из-за двери продолжались. Едва я ее отпер, она с силой распахнулась и сильно задела меня по локтю: я инстинктивно вскинул руки, чтобы защитить лицо.

И, разумеется, Грег, вышибала из ночного клуба, с которым снюхалась моя жена, которая вскоре должна была стать бывшей, первым вошел в квартиру. Он отбросил мои руки, схватил меня одной рукой за горло и так провел меня через всю комнату к дивану, с которого я только что встал. Одним жестоким толчком он уложил меня на диван. Я хватал ртом воздух, пытаясь вдохнуть. Сьюзен захлопнула дверь и стала позади Грега, готовая броситься на меня.

Грег остановил ее. Сьюзен размахивала руками, а он удерживал ее и пытался успокоить.

— Ну, хватит, хватит. — Грег пытался добиться, чтобы она посмотрела на него. Наконец он решительно прикрикнул: — Хватит! — И она остановилась.

Сьюзен обошла Грега и посмотрела на него тем особым взглядом, который прежде приберегала для меня. У нее не было времени накраситься, и я знал, что одно это могло бы привести ее в ярость. Волосы были уложены не так идеально, как обычно. Она сердито отбросила непокорную прядь и привычным взглядом посмотрела на меня.

— Так, Элтон. Где бумаги? — Я сел, посмотрел вокруг и стал ждать. Но ощущения присутствия Лебедя не было вовсе.

— Элтон, — продолжала Сьюзен, и то, как она произнесла мое имя, напоминало хруст кубиков льда у нее на зубах.

Я снова осмотрелся по сторонам.

Ничего.

— Где они, Элтон? — Каждое из произнесенных слов, этих кусочков льда, обещали отдельное немедленное возмездие, связанное с насилием.

— Лебедь.

— Что? — сказал Грег.

— Лебедь, где ты?

— Какого хрена? — Терпению Грега приходил конец. — Какого хрена ты тут толкуешь о лебедях, Элтон? — Он особенно тщательно выговорил мое имя, которое казалось ему очень «бабьим».

— Видишь? — сказала Сьюзен, уперлась руками в бока и повернулась к Грегу: — Я же тебе говорила — опять он надрался. Ты только посмотри, в каком состоянии комната. — Я засмеялся. Скорее от нервного напряжения, чем от того, что видел в этом что-то смешное. Истерически. Просто не мог сдержаться. Мой смех просто потряс их обоих.

— Никаких бутылок и банок, — заметил я. — Оглядитесь. Не найдете здесь ни одной пустой бутылки от спиртного.

— Ах ты... — Грег придвинулся ко мне, целиком заполнив поле моего зрения. От него исходил какой-то кислый запах. Пахло ею. По-прежнему безо всяких усилий он снова взял меня за горло и сдавил так, что я не мог дышать. Без усилий же, хотя я колотил его по руке, он поднял меня с дивана в воздух. Его пальцы, казалось, по прочности не уступали стали, может быть, из такого же материала были тросы на мосту через Тайн. В этот момент я ясно представил себя на мосту в готовности совершить нырок лебедя и причину, приведшую меня на мост. Сарказм Сьюзен, постоянные обманы, а теперь и этот боров, последний из долгой череды мужчин, дававших ей то, «что ей нужно». Постоянные измены, стыд, депрессия, отчаяние и унижение. Пусть эта рука, крепкая, как сталь тросов на мосту, пережимает мне трахею. Пусть он отнимет у меня жизнь, я и сам готов был расстаться с нею ранее этой же ночью. Сьюзен довела меня до такого состояния, даже до странного убеждения, что я прыгнул с моста, хотя на самом деле я не прыгал. Это же состояние привело к тому, что я создал в воображении ужасающую фигуру того, что называло себя Лебедем, — чего-то такого, что существовало исключительно в моем неизлечимо больном мозгу.

Я обмяк, вес моего тела тяготил его руку. Его глаза расширились от удивления, но сразу же сделались злыми от того, что что-то могло бросить вызов силе этой горы мяса. Он заскрежетал зубами. Ему пришлось согнуть колени, чтобы держать меня в воздухе, хотя с таким же успехом он мог бы бросить меня на диван.

— Говори, где они! — потребовала Сьюзен.

Я усмехнулся, глядя на обезьяну, которая держала меня на весу. Теперь его глаза выпучились от напряжения и злости.

— Где они? — повторил он.

Я продолжал усмехаться.

— Костлявый ублюдок... — Грег выглядел так, как будто ему предстоит состязание в поднятии одной рукой тяжелейшей в мире гантели в эпизоде фильма «Самый сильный человек планеты».

И этой гантелью был я.

И он выиграет, если убьет меня.

— Отпусти его! — Ко мне приблизилось ухмыляющееся лицо Сьюзен. — Отпусти горло. Как он может говорить, когда ты его придушил? — Это был повод, в котором нуждался Грег.

Он бросил меня на диван. Его лицо покрывали капельки пота.

Меня рвало, Сьюзен в это время влепила мне несколько пощечин.

— Где они? Где эти бумаги? — Со мной было покончено. Я лишь хотел, чтобы эта гарпия перестала лупить меня по лицу, ушла из моей квартиры и из моей жизни. Я указал на бюро возле телефона. Сьюзен напоследок влепила мне пощечину, которая помогла мне начать снова дышать, и засеменила к бюро. Я и забыл, что бумаги разлетелись по всему полу. Это оно их сдуло?

Но что могло сдуть их, если это не было?..

Грег подошел к Сьюзен, стал перебирать бумаги на бюро и на полу. Я слышал, как Сьюзен бормотала:

— Живет, как свинья... засрал всю квартиру... в глухую ночь...

— Вот, вот оно, — сказал Грег, схватив с полу лист бумаги.

Они вместе почитали написанное на этом листе, и я уже знал, что будет дальше.

— Ублюдок! — процедила Сьюзен, повернувшись ко мне. — Ты не подписал! — Может быть, если бы я еще раз ей улыбнулся, Грег бы меня убил. Это казалось реальной возможностью. На моих глазах его лицо покраснело от злости. Неужели он действительно настолько ее любит? Или это просто я вывел его из себя?

Сьюзен бросилась ко мне и стала тыкать этой бумагой мне в лицо. Грег маячил за ней.

— Подписывай!

— Чем? — Голос у меня был хриплый и сдавленный.

— Грег, найди ручку.

Пока Грег искал ручку, она стояла, уперев руки в бока, постукивая носком по полу.

— Да он ни читать, ни писать не умеет. — Не знаю, зачем я это сказал. Слова как-то сами слетели с языка. Поэтому, когда Грег развернулся и ударил меня кулаком в голову сбоку, нельзя сказать, что я этого не ожидал. Но после этого все накренилось, Сьюзен и Грег то появлялись в поле зрения, то отшатывались из него.

— Поищи в спальне, — сказала Сьюзен. — У него там тоже есть какой-то стол.

— Как мило с твоей стороны об этом помнить. — Эти слова тоже сами слетели с языка.

Грег зло посмотрел на меня и прошел мимо.

— Он хоть знает, как выглядит ручка?

Я услышал, как Грег замер, и ждал, что он вернется, чтобы ударить снова. Я видел обращенный на него сердитый взгляд Сьюзен.

— Просто найди ручку, Грег! — сказала она. Грег издал какой-то звук, говоривший о том, в какой ярости он сейчас находится. Потом я услышал, как открылась дверь ванной.

В выражении лица Сьюзен ярость сменилась чем-то другим. Глаза расширились, челюсть отвисла, и удивление и связанные с ним морщины стали превращаться во что-то другое.

Что-то происходило позади меня, но я был слишком потрясен, чтобы повернуться и посмотреть. Я мог только как зачарованный наблюдать перемену выражения на лице Сьюзен. Теперь я понимал, что рассчитывал услышать крик Лебедя. Вероятно, такой же крик я слышал в ту ночь в баре. Теперь я знал, что то, что стал принимать за странные порождения собственной фантазии, случилось на самом деле. Вот почему я должен был услышать крик Грега высоким фальцетом, совершенно не подходящим для созданного им мужественного образа самого себя. Этот крик должен был сопровождаться ужасным звуком, как будто разрывают что-то влажное, и глухим плеском крови, лившейся на ковер в гостиной. Но нет — я слышал лишь звук... как бы это объяснить... частого дыхания. Частые, шумные, короткие вдохи звучали почти как во время соития, как спутники боли или наслаждения. И все это происходило в то время, когда гигантская крылатая тень медленно поднималась над телом Сьюзен, фигура которой была подсвечена сзади из двери спальни. Тень вздулась, расширилась и выросла, когда эти огромные крылья сложились. Ее лицо оказалось полностью в тени. Рот широко открылся, она, должно быть, кричала, ее затененное лицо скривилось, глаза в ужасе остановились. Но никаких звуков я не слышал.

Боже, помоги мне. Как ни любил я ее, как ни готов был покончить с собой, когда она бросила меня ради того, что теперь осталось от Грега, я чувствовал в себе горячую ненависть, от которой не мог отказаться в этот последний момент. И помоги мне бог, я пытался, но не мог найти в себе жалость, которая предотвратила бы то, что должно было случиться.

— Не могу, — сказал я.

— Знаю, — сказал Лебедь тем ужасным знакомым голосом, от которого содрогалась мебель в гостиной.

— Прости, Сьюзен. — Это были такие пустые слова.

Я закрыл глаза, согнулся вдвое, как это было в баре, и закрыл лицо руками.

И когда Сьюзен наконец смогла дать выход пронзительному крику, я закричал тоже. Я не хотел, но не смог не услышать плеск льющейся жидкости и звуки, сопровождающие раздирание чего-то влажного.

Когда мой крик превратился в рыдания, меня обняли и унесли. Холодный ветер дул мне в лицо, и снова хлопал этот ужасный парус, мы летели в ночи. Я все еще слышал замирающее эхо криков Сьюзен, хоть и знал, что нахожусь уже не в своей квартире, что Сьюзен получила от меня окончательный развод, которого так желала. Но это эхо превратилось во что-то другое, когда я принял эмбриональную позу в ужасных объятиях Лебедя и мои глаза были крепко закрыты.

Как ни покажется это странным, но эхо превратилось в резкий телефонный звонок.

И затем я услышал:

— Служба 999[4] слушает. Чем могу вам помочь?

— Полицию, — сказал голос Сьюзен на фоне шума ветра. — Вызовите полицию. — Как это мог быть голос Сьюзен, когда я знал, что ее больше нет?

— Назовите ваше имя и причину вызова, пожалуйста.

— Меня зовут Пордю, — сказал Лебедь голосом Сьюзен. — На меня только что совершил нападение мой муж, Элтон Пордю.

— Где вы находитесь, миссис Пордю? Не могли бы вы дать мне...

— Вы должны остановить его. Он убил моего друга и несколько человек в ресторане «Можжевельник» у набережной Гейтсхеда. У него пистолет.

— У него пистолет?

— У него пистолет, и он находится на мосту через Тайн. Я хочу сказать — он на мосту через Тайн в настоящий момент, и он...

— Миссис Пордю, пожалуйста, успокойтесь и скажите...

— Он только что мне позвонил. Он на мосту через Тайн, у него пистолет, он говорит, что начнет стрелять по проезжающим машинам и что вернет себе свое перед тем, как прыгнуть...

— Так он на мосту через Тайн сейчас?

— Он говорит, что вернет себе свое, вы меня слышите? Вернет себе свое, а затем спрыгнет с моста в реку, чтобы покончить с собой.

— Миссис Пордю! Не... — Затем голоса исчезли, линия разъединилась, послышались гудки как раз в тот момент, когда я упал на четвереньки на бетон, ушибив себе колени и ладони. Полная темнота, окружавшая меня, исчезла, как будто с меня сдернули бархатный плащ.

Мне не надо было оглядываться, чтобы понять, что я снова на том же месте моста через Тайн, где начался этот ужас.

Стояла ночь, мимо, как обычно, ехали машины, водители не обращали на меня внимания. Не поднимая головы, я рассматривал то, что мог видеть, чтобы понять, где находится Лебедь, и чтобы не совершить ошибки, взглянув прямо на него.

— Итак... — голос у меня был хриплый, в горле саднило. Я покашлял, и меня вырвало. — Итак, вы завязали все это. Доставили меня туда, откуда я начал. — Ответа не последовало, и я стал надеяться, что он — что оно — ушел. Но на самом деле я понимал, что надеяться на такое везение не следует.

— Вы тут?

— Да, — донесся этот жуткий, звучный голос откуда-то справа от меня. — Я здесь.

— Почему бы вам просто не убить меня?

— Какая бы это была неблагодарность с моей стороны, Элтон! После всего, что ты для меня сделал.

— В таком случае, вы, что же, сыты?

— О да. Столько волков. Столько нежного мяса.

— И теперь все думают, что это я всех убил. В баре. В квартире.

— Тех, кого можно найти, да. И не забудь мужчину в машине на берегу.

— Богатая событиями выдалась ночь.

— В самом деле.

— Я нужен вам. Люди меня любят. Чтобы накормить вас.

— Да, Элтон. Без тебя и таких, как ты, меня бы не существовало. — Что-то вдруг двинулось на меня от Лебедя, я сжался и закрыл лицо. Он лгал. Он все-таки намеревался в конце концов убить меня.

Но нет, когда ветер вокруг меня утих, я понял, что Лебедь вспрыгнул на парапет. На то самое место, с которого я совершил свой нырок лебедя, который и дал моему спасителю его имя.

— Так это и все? Тут и конец?

— Это зависит от тебя. Делай выбор, Элтон. Ты по-прежнему можешь выбирать.

— Что же вы такое, черт возьми?

— Не волк и не ягненок.

Он замолчал, и на мгновение я всерьез подумал, что получу должный ответ.

Но тут вдалеке послышался вой полицейской сирены.

Лебедь засмеялся. Или, по крайней мере, издал низкий дрожащий звук, который можно было принять за смех.

— До свидания, Элтон. — И Лебедь исчез за парапетом во тьме ночи.

Я поднялся на ноги и побежал, спотыкаясь, к парапету в надежде — так мне сейчас кажется — хотя бы на мгновение увидеть лицо того, кто стал причиной таких ужасных злоключений. Может быть, потрясение от лицезрения Лебедя не просто сведет меня с ума, но сделает больше. Может быть, оно милостиво убьет меня.

Но, заглянув за парапет, я увидел всего лишь большую тень, подобную гигантской морской птице. Она сложила на спине черные, как у летучей мыши, крылья и отвесно вошла в воду. На месте падения вода вспенилась, поднялась столбиком вверх и превратилась в водяную пыль. На мгновение под водой мелькнуло что-то вроде сверкающей чешуи, Лебедь ушел в глубину и от моста через реку Тайн. Затем я увидел огни — полиция окружала кордонами территорию на Ботл-Бэнк, где Лебедь убил водителя и сжег его машину.

Под громкий вой полицейских сирен я отвернулся от парапета. Положив обе руки на холодный бетон, я смотрел на проблесковые маячки не одной, а сразу двух полицейских машин: одна быстро приближалась ко мне по мосту со стороны Ньюкасла, другая — со стороны Гейтсхеда. За ними и там, и там полиция устанавливала кордоны на дорогах и останавливала движение транспорта.

Я уже стоял на парапете, когда первая из полицейских машин затормозила в нескольких метрах от меня. Все дверцы одновременно открылись, наружу выскочили четверо полицейских. Все они были в черных бронежилетах и при оружии. Когда вторая машина остановилась, они сразу рассредоточились, один из них направил пистолет прямо на меня. Разве они не видели, что я не вооружен, несмотря на то что им говорили Лебедь или «Сьюзен»? Полицейские во второй машине, по-видимому, были не вооружены и вскоре рассыпались полукругом, в центре которого находился я.

— Вооруженная полиция! — сказал тот, что целился в меня. — Спускайтесь с ограды.

— Нет, подождите!

Один из невооруженных полицейских протянул руку к вооруженному.

— Мистер Пордю. Почему бы вам не спуститься и не поговорить с нами? — Выходило, что некоторые из них хотели спустить меня с моста, другие — мирно поговорить.

«Ты по-прежнему можешь выбирать», — совсем недавно сказал мне Лебедь.

Я посмотрел через реку на Ньюкасл и Гейтсхед. Города полны волков и ягнят, и иногда существует такое, чего быть не должно, вроде Лебедя.

Теперь один полицейский хотел меня подстрелить, а другой спасти.

Следует ли мне сделать что-то, чтобы первый убил меня, или слезть к другому, чтобы меня увезли, судили и приговорили к пожизненному за убийства, случившиеся этой ночью?

Или мне следует закончить то, что я начал, и сделать второй нырок лебедя? Я точно знал, что на этот раз Лебедя не будет, чтобы подхватить меня.

Я посмотрел на пистолет.

Я посмотрел на протянутую руку.

И затем посмотрел вниз за парапет в темную воду под собой.

Как сказал Лебедь — выбор за мной.

Но каким способом нырять?

И в самом деле, каким?


-----

[1] Американский вестерн режиссера Джорджа Роя Хилла, вышедший на экраны в 1969 году.

[2] Эластичный трос, который используется для прыжков с мостов, кранов и т. п. Привязывается к щиколотке прыгуна и останавливает его над поверхностью земли.

[3] Формайка – название торговой марки огнеупорного пластика, используемого преимущественно для отделки поверхностей, например, мебели.

[4] Служба 999 – в Англии и ряде других стран – номер телефона экстренных служб и полиции.



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг