Вадим Громов

Вспомнить


Орлич стоял в дюжине шагов от ларька с румяно-ажурной вывеской «ПирожОК!», позевывая и лениво глазея на будничную вечернюю суету привокзальной площади райцентра. На самом деле — ни на миг не выпуская из вида четвертого, покупающего выпечку и кофе.

Тот выглядел сочетанием мультяшного доктора Айболита и затурканного жизнью преподавателя-бюджетника. Высокий, чуть выпуклый лоб, широкие росчерки залысин, крупный курносый нос, брови домиком, тонкогубый лягушачий рот, мешковатые джинсы, серая хлопчатобумажная рубашка с коротким рукавом и поношенные мокасины — коричневые с голубым. Дешевые очки... а вот взгляд светло-карих глаз за несильными линзами порой — и очень ненадолго — становился жестким и стылым, выдавая настоящую сущность «Айболита». Год и пять месяцев назад Кирилл без колебаний поставил бы обе своих почки против пригоршни семечек, что безобиднее четвертого — только дохлая гусеница. Но тогда у Орлича не было знания. Сейчас все обстояло иначе...

Левую скулу четвертого перечеркнули две полоски пластыря, наклеенные внахлест. Орлич знал, что они скрывают: пару глубоких, успевших поджить царапин.

Неделю назад «Айболит» наведался в небольшой город, за двести с гаком километров отсюда. Там, в заброшенном доме, он перегрыз своей полузадушенной жертве горло, но до этого та успела оставить небольшую памятку. Совокупившись с трупом, четвертый поджег дом, не желая дарить полиции улику — кусочки кожи под ногтями убитой. После затяжной, изнуряющей августовской жары деревянная постройка заполыхала в считаные минуты, превратив оставшееся в ней тело — в кошмарную головню.

Это была пятая жертва «Айболита». На первый «промысел» он вышел около восемнадцати месяцев назад. Предыдущих четвертый насиловал при жизни, а потом — убивал, но не с такой жестокостью. Перемена означала лишь одно: ублюдок начинает входить во вкус, окончательно теряя сходство с человеком...

— На пустыре, рядом с водонапорной башней, — сказала Рита. — Помнишь?

Кирилл кивнул — еле заметно, не поворачиваясь к дочери. Она замолчала, глядя «Айболиту» в спину. Тот безмятежно выкладывал мелочь на пластиковую тарелочку, даже не предполагая, что жить ему осталось совсем недолго.

«Айболит» расплатился, взял стаканчик с кофе, пакет с пирожками и пошел в здание вокзала. Спокойно, не дергаясь, пребывая в полной и окончательной уверенности, что беспокоиться не о чем. Орлич выждал, пока четвертый отойдет метров на десять, направился следом. Рита, как обычно, не отставала.

Электричка прибыла спустя несколько минут. «Айболит» сел в головной вагон, поближе к выходу. Орлич с дочерью заняли места поодаль, по-прежнему не выпуская четвертого из вида. Тот принялся неторопливо жевать румяный завиток с повидлом, прихлебывая кофе.

— Осторожно, двери закрываются, — равнодушно оповестили динамики. — Следующая станция — Климичи.

Коротко прошипели двери, и пейзаж за окном медленно поплыл навстречу. Орлич смотрел перед собой, намертво прописав «Айболита» в периферийном зрении, без особого азарта пытаясь угадать, будет четвертый последним или же поиски получат продолжение... Чутье — Кирилл не был уверен, что оно вообще есть, — молчало, поэтому он прекратил взвешивать шансы и строить прогнозы уже спустя минуту. Чему суждено, тому и быть...

«Айболит» покинул электричку через час, в середине маршрута, на станции Лудиново. Орлич бывал в этом поселке единожды, лет десять назад, на похоронах дальней родственницы.

На первый взгляд, здесь мало что изменилось. Лудиново было типичной глубинкой: чуть больше десяти тысяч жителей, прямая центральная улица с приличным асфальтом, с десяток второстепенных — с увечным, и нехитрый лабиринт окраинных — вообще без него. Ассорти из разномастного частного сектора, нескольких блекло-серых панельных пятиэтажек и кирпичных «хрущевок», без особого порядка понатыканных среди буйной зелени тополей, лип и осин. Рынок, дюжина магазинов — от сетевых до крохотных частных, островок промзоны в виде кое-как сводящего концы с концами завода по производству комбикормов. Место, где прожитый день мало чем отличим от предстоящего...

Орлич с Ритой зашагали следом за четвертым, держась шагах в двадцати. До пустыря было чуть меньше километра. Новенькая, недлинная крестовая отвертка, небольшая рулетка и нитяные перчатки лежали во внутреннем кармане джинсовки Орлича. Достать, надеть и сжать серо-желтую прорезиненную ручку в ладони — дело нескольких секунд.

Ножом Кирилл не пользовался, в отличие от любого «холодняка» — отвертка насквозь законна. И, если нужные навыки есть — ничем не хуже того же стилета. А с навыками у Орлича был полный порядок: срочная в морской пехоте, да и потом форму поддерживал... Рулетка наличествовала на всякий эмчеэсовский-непредвиденный, для правдоподобия. «Товарищ сержант, да час назад у ханыги в Химичеве все за соточку взял. С чего бы отказываться, все новое, муха рядом не чихала. Теща с ремонтом на организм давит, каждый рупь на счету. Ну, сами понимаете...»

Предыдущую троицу он упокоил такими же обыденными предметами: молоток, стамеска, «розочка» из горлышка пивной бутылки.

Попутчиков не оказалось. С полторы дюжины пассажиров, сошедших в Лудинове, разошлись в других направлениях. Это было только на руку Орличу. Да, он знал, что на пустыре они в любом случае останутся наедине с четвертым, но чем раньше не станет посторонних глаз — тем лучше...

Крепнущие сумерки с кстати подоспевшей и грозившей перерасти во что-то серьезное моросью тоже были далеко не лишними, делая накинутый капюшон и ускорившийся при виде водонапорной башни шаг Орлича — вполне уместным. Хотя «Айболит» все так же чувствовал себя в безопасности, ни разу не оглянувшись за всю дорогу от станции до пустыря.

Рита размашисто шагала рядом с отцом, но Кирилл не обращал на нее внимания. Помешать она не могла, это — главное. Что касается всего остального... это ее выбор. Хочет — пусть смотрит. Запрещать он не собирался. Поздно что-либо запрещать...

Еще сотня шагов, и «Айболит» вышел на пустырь, лежащий у основания башни широкой подковой. Орлич смутно помнил это место. Десять лет назад оно было изрядно захламлено, в основном крупногабаритной дрянью: ломаная мебель, куски разбитых железобетонных колец, пара ржавеющих легковушек, еще что-то... Теперь здесь было чисто; одна из небольших перемен к лучшему. Откровенно говоря, сейчас Орлич предпочел бы свалку, в которой тело дольше останется незамеченным. Но уж что есть...

Кирилл достал перчатки. Дочь молчала. Значит, он все делал как надо...

Правая рука, левая. Отвертка легла в ладонь, Орлич держал ее жалом от себя, уверенно фиксируя ручку тремя пальцами, чтобы в случае чего — мигом поменять хват. «Айболит» подходил к середине пустыря. От него и до кирпичной, похожей на великанскую противотанковую гранату башни было метров десять-двенадцать: обитая жестью, наполовину приоткрытая дверь косо висела на одной петле...

«Туда», — решил Орлич. Несколько проворных, почти беззвучных прыжков, и он очутился возле правого бока «Айболита». Скупое, отточенное движение левой рукой, короткий поворот на носках и легкий наклон.

Четвертого согнуло в поясе от боли в заломленной руке. Он недоуменно охнул-рыкнул, потом торопливо и сипло выкрикнул: «Не надо, я...», но в нижнюю челюсть уперлось жало отвертки, глубоко рассадив кожу, и крик оборвался.

— Быстрее... — Орлич потащил его к башне, «Айболит» послушно семенил рядом, не делая попыток освободиться.

Носком кроссовки Орлич зацепил дверь, толкнул вбок. Рита уже стояла возле входа и первая скользнула в полутьму башни. Прянула вглубь, к узкой ржавой, закручивающейся спиралью лестнице. Кирилл шагнул через порог, одновременно с этим резко, до упора вдавив отвертку в челюсть «Айболита». Толкнул его дальше и быстро закрыл дверь.

Повернулся.

Четвертый полулежал лицом к нему, опираясь руками о грязный пол, сверля Орлича полубезумным взглядом. Еще не осознав, что реальность вывернулась наизнанку, беспощадно демонстрируя свою темную сторону. Матрешкообразная ручка была похожа на сюрреалистическую опухоль. Жало не достало до мозга, и если бы Орлич ушел, то у «Айболита» был бы шанс выжить.

Но Кирилл преодолел разделяющее его и четвертого расстояние в несколько быстрых шагов. Присел, пальцы жестко сдавили «опухоль», выдернули отвертку.

Орлич стремительно ударил снова: раз, второй... пятый. За несколько секунд превратив горло «Айболита» в кошмарное решето, из отверстий которого сразу же начинали течь темные струйки. Тот даже не пробовал выставить ладонь, уклониться, уползти. Лежал манекеном для отработки ножевого боя, почему-то имевшим человеческое лицо; с изломанных болью губ негромко тек мучительный стон, делавшийся все тише...

«Слизняк, не хищник...» — Орлич в очередной раз выдернул отвертку, посмотрел «Айболиту» в глаза. Ненавидяще выдохнул:

— Горло перегрыз, мразь? А так — нравится?

Стоящий на пороге смерти четвертый натуральным образом шарахнулся прочь, упал на спину, крепко приложившись затылком. Нелепо заерзал на месте, стараясь отползти подальше. Лицо «Айболита» исказилось от дичайшего, запредельного ужаса. Словно перед ним был не Орлич, а — исчадие ада, знающее все его грехи. Что череда ударов отверткой в горло была пустяком, разминкой, и сейчас с него начнут спрашивать всерьез...

Он неразборчиво хрипнул-булькнул горлом, но Орлич не стал вслушиваться, пытаться понять. Не за этим сюда пришел.

Жало отвертки пробило висок, «Айболит» дернулся в короткой агонии, замер. Рита подошла к нему, опустилась на корточки. Макнула кончики пальцев в растущую лужицу крови под головой четвертого. Закрыла глаза, медленно поворачивая голову влево-вправо, словно улавливая что-то непонятное и невидимое Кириллу...

«Ну-у-у!!! — взревел он. — Вспоминай!!!»

Через несколько секунд Рита открыла глаза, нашла отца виноватым взглядом.

«Прости».

Орлич медленно выдохнул сквозь зубы. Потом легонько кивнул: «Хорошо».

Снял перчатки, вывернул их наизнанку, засунув одну в другую: достал зажигалку. Отпечатков нет, зарядивший дождь смоет следы, которые может взять эсэрэска, а вот окровавленные даже самую малость перчатки Орлич предпочитал сжигать.

— Не испачкался, — сказала дочь, внимательно осматривавшая его одежду. — Нигде ни капельки.

— Есть повод для гордости... — равнодушно пробормотал Орлич, глядя, как огонь нетерпеливо лижет нитяной комок, набирает силу.

Рита заглянула ему в глаза: пристально, понимающе.

— Папа... Если хочешь, давай больше... не будем. Я не осужу.

— Не-е-ет... — жестко, упрямо процедил он и бросил горящие перчатки на пол. — Я его найду, доча. Сдохну, но найду.

Губы Риты дрогнули в еле заметной, печальной и в то же время — бесконечно благодарной улыбке.

— Спасибо, папа...


Семь с половиной месяцев спустя


Весна выдалась ранней. Снег начал таять уже в конце марта, а к середине апреля его почти не осталось даже в самых темных и холодных закоулках Тихогорска. Заполошный перестук капели тоже угомонился, хотя зима еще силилась залатать ночными заморозками прорехи, растущие в ее былом могуществе. Но они делались все слабее и реже и все поспешней уступали весне с наступлением утра.

Нынешнее воскресенье было солнечным и теплым, завершая точно такую же неделю. Кирилл и Рита ехали в полупустой маршрутке на станцию: с надеждой, что сегодняшний день не пройдет впустую...

«Не укорят, и не оженят, и новый шанс — не упадет. Не надо новых продолжений, пусть эта капля — будет мед...» — в «горошинах» негромко пел екатеринбургский шансонье, а Орлич привычно катал черный провод «Филипса» между большим и указательным пальцами, посматривая по сторонам.

Недешевые наушники были подарком дочери. Рита заказала их в Интернет-магазине, название которого Кирилл запамятовал: что-то модное, высокотехнологичное. То ли «хай-стайл», то ли что-то вроде и где-то около...

Зато Орлич хорошо запомнил доставившего заказ курьера. Был он среднего роста, лопоухий, узкоплечий, чем-то похожий на актера Алексея Панина. На правой скуле — продолговатое родимое пятно размером с карамельку, напоминающее цифру «восемь». На Риту он смотрел так, словно перед ним была Мэрилин Монро или принцесса Диана: с явным ошеломлением. И, как показалось Кириллу, даже легким страхом. Робко попытался завести разговор, почему-то оговорившись и назвав дочь — Настей; но Рита молча оплатила заказ и попрощалась. Орлич мысленно посочувствовал курьеру, он знал, что такие парни — не во вкусе дочери. Ей нравились поджарые высокие шатены. Эталоном был Бенедикт Камбербэтч в образе Шерлока Холмса.

«Я эту девочку в фонтане искупаю, я на асфальте напишу ее портрет. И что мне ночью делать с ней — я тоже знаю. Я думал так, когда мне было двадцать лет...»

После «Айболита» наступило длительное затишье. Орлич с Ритой не прекращали искать пятого, но до сих пор — безуспешно. Зимние праздники, после которых Орлич взял еще полмесяца отпуска, они провели в разъездах по близлежащим крупным городам, останавливаясь там на два-три дня. Высматривали на железнодорожных и автовокзалах, в крупных торговых центрах, других местах... Которые объединяло одно: они никогда не страдали от малолюдства.

После окончания отпуска поиски не прекратились, на них уходила большая часть свободного времени. Орлич уже привычно, незаметно и цепко вглядывался в незнакомые лица, подозревая если не каждого, то — многих. И боясь, что это станет манией, одержимостью. Постоянно ожидая, что в следующий миг Рита скажет: «Папа, вот он». А спустя некоторое время дочь макнет кончики пальцев в кровь пятого нелюдя: и, наконец — вспомнит...

Но дни бежали, а ничего не менялось. В последний месяц Орлич начал подумывать о том, чтобы поменять их трехкомнатку в панельной пятиэтажке — на что-нибудь попроще, с доплатой. А на эти деньги поехать туда, где еще не были. На три месяца, четыре, полгода... Искать, искать. Не может быть, чтобы в огромной стране не нашлось еще хотя бы одного ублюдка, чья болезненная тяга убивать оказалась долгожданной «отмычкой» для памяти Риты...

На смену Новикову пришел Жека.

«...это — мелькая, летят этажи. Это — уносится вдаль и спешит обыкновенная и удивительная — наша жизнь».

Кирилл невесело улыбнулся и выключил плеер. Обыкновенная и удивительная... В последнее время собственная жизнь казалась ему погоней за миражом, попыткой дойти до горизонта. Он гнал прочь это пока еще зыбкое и нечастое наваждение, убеждая себя, что не сломается и узнает правду... Но оно крепло и приходило снова.

Маршрутка сбавила скорость и свернула вправо, к остановке. Дверь открылась, в салон расхлябанно забралась несимпатичная, жующая жвачку малолетка. Сунула водителю плату за проезд, плюхнулась на ближайшее сиденье, закинула ногу на ногу. Ботинки на толстой платформе, короткая джинсовая юбка, узорчатые колготки, кожаная куртка с пестрыми нашивками, без меры «наштукатуренная» мордашка и нечесаные радужные лохмы. То ли дань моде, то ли обычная лень.

Следом за Барби-ПТУ в видавшую виды «Газель» степенно шагнул высокий осанистый мужчина лет пятидесяти, в добротном темно-синем долгополом пальто. Волевое, умное лицо, серо-голубые глаза, нос с легкой горбинкой, ухоженная щеточка усов над жесткими губами, короткий клинышек бородки. При виде нового пассажира Рита вздрогнула, и Орлич мгновенно напрягся.

Пятый?!

Он сел спиной к ним, и Рита без промедления коснулась ладонью его левого плеча. Кирилл видел, как в глазах дочери быстро вспыхнул страх, тотчас же переплавившийся в ужас.

Орлич ждал, когда она покажет ему то, что видит сама. Душу выворачивало от острейшего желания удавить пожилого голыми руками прямо сейчас. Так Рита не реагировала ни на кого из четверки. Сидящий впереди человек явно не был «типичным» маньяком, убивающим ради утоления похоти или ощущения власти над беззащитной жертвой. Он отнимал жизни ради чего-то другого, пока еще непонятного Орличу.

Спустя всего несколько секунд дочь затравленно всхлипнула, сдернула дрожащую руку с плеча пожилого: ее пальцы невесомо оплели запястье Кирилла.

А еще через миг он увидел...

Как и раньше, видение больше всего походило на полуминутный видеоклип. Бессюжетный, рваный монтаж, череда эпизодов длиною в одну-две секунды. К которому нельзя было остаться равнодушным, потому что это — не просто пестрая картинка на экране. Это — чужая реальность, ненадолго впустившая его, Орлича: со всей полнотой ощущений. Позволившая прожить ее.

Незнакомое, некрасивое женское лицо, искаженное болью...

Склейка.

Тусклый блеск никелированной стали...

Склейка.

Глаза пятого, жутковато горящие странным вдохновением...

Склейка.

Скальпель делает полукруглый надрез от середины лба, через висок, до ямочки на подбородке...

Склейка.

Текущая кровь, лоскуты кожи в эмалированном хирургическом тазике...

Склейка.

Фрагмент витиеватого узора вокруг соска...

Склейка.

Эпизод.

Склейка...

«Клип» кончился. Вынырнувший из него Орлич стиснул зубы, стараясь сохранить обычное выражение лица. Вроде бы сумел... Во всяком случае мордашка Барби-ПТУ, безо всякого стеснения глазевшей на попутчиков, оставалась насквозь беспечной.

Совсем скоро Кирилл окончательно взял себя в руки, посмотрел на дочь. Рита, сидевшая с мертвым, осунувшимся лицом, коротко покачала головой. Это означало, что в ближайшее время у них не выйдет оказаться с пятым в подходящем месте и — наедине.

«Ничего, подождем... — ощерился Орлич. — Главное, что мы тебя все-таки нашли».


Двенадцать дней спустя


К сегодняшнему утру он знал про пятого пусть и не всю подноготную, но достаточно.

Семилугин Михаил Артемович, пятьдесят два года, двое совершеннолетних сыновей. Шесть лет как в разводе, недавно начал встречаться с другой женщиной. Профессиональная стезя — заместитель заведующего хирургическим отделением в областной больнице. Однокомнатная квартира в хорошей, охраняемой новостройке, небольшая дача с участком в пригороде. Характеристики, что на работе, что в быту — сплошь и рядом не запятнанные ничем предосудительным. Проще говоря — если не знаешь наверняка, то в жизни не заподозришь...

Добыть сведения не составило труда. В день первой встречи с пятым Кириллу и Рите повезло, он ехал домой. Они проводили его до подъезда, а небольшой спектакль для греющихся на весеннем солнце бабушек прошел с пользой.

«Прошу прощения, в синем пальто — это не Генка Жабицын был?» — «Не-е-е, сынок, ошибся ты! Михаил Артемыч это, Семилугин фамилия. И никаких Жабцониных туточки отродясь не было». — «Тьфу ты, невезуха! Генка мне три тысячи уже год должен, никак забрать не могу. Говорили, что куда-то сюда переехал, а куда точно... Наверное, из дома не вылезает, опять запил, сволочь» — «Не-е-е, Михаила Артемыча мы под этим делом ни разочка не видели. Может, конечно, и выпивает, сынок: но в ме-е-еру! Обстоятельный мужчина, весь из себя солидный, в областной хирургом работает...»

Совсем скоро Орлич выяснил, что им повезло несказанно сильнее: обычно Семилугин передвигался на машине, темно-синем «Форде Фокусе», но в тот день отдал его в ремонт и поехал на маршрутке. А иначе встреча могла бы и не состояться...

После нескольких дней аккуратного наблюдения Орлич укрепился во мнении, что убивать пятого, скорее всего, придется на его даче. Если не считать нечастых походов в магазины, Семилугин жил в жестком режиме «работа, дом, встречи с пассией», и подстеречь его в безлюдном месте не удалось бы. Во всяком случае, за все эти дни Рита ни разу не увидела такой возможности. Убийство при свидетелях Орлич даже не обдумывал. Попасть за решетку он не боялся, просто не хотел, чтобы все усилия пошли прахом. Нет, конечно же, можно было выжидать удобного момента, но вот когда такой возникнет? В конце концов, он же не может постоянно ходить за Семилугиным по пятам: ему тоже надо спать, есть, отлучаться по естественным надобностям.

Кириллу почему-то казалось, что пятый будет последним, что Рита обязательно вспомнит...

На дачу Семилугин выбрался только один раз, в субботу днем, пробыв там совсем недолго. Тогда рисковать Орлич не стал, участок пусть и находился на краю дачного поселка, но рассчитывать на безлюдность тут не приходилось. Крепко пахло мясом на углях, топились баньки — народ отмечал выходные, да и большинство домов выглядели годными для постоянного проживания, а не сляпанными кое-как хибарами для летних ночевок.

Рита хоть и сказала, что Семилугин будет один, но к этому времени Орлич попался местным на глаза раз, наверное, десять: и это его совсем не устроило. В таких местах чужака, скорее всего, кто-нибудь — да запомнит, а после того, как найдут труп — безошибочно сложит два и два. Да и от случайностей никто не застрахован...

— Папа, сегодня, — неожиданно сказала Рита. — Он уже скоро поедет.

Охотничий азарт мгновенно стряхнул с себя дремоту, Орлич подобрался, готовясь действовать. Посмотрел на часы — без десяти полдень, и на всякий случай уточнил:

— Не ошибаешься?

— Нет.

— Просто — средь бела дня, да еще и в понедельник... — Он виновато улыбнулся, пожал плечами. — Не было еще такого. Да и заждался немного: подзатянулось в этот раз...

— Понимаю, — кивнула дочь. — Только...

— Что?

— Там еще кто-то будет. Но — уже там, в доме. И не по своей воле.

Они ждали пятого недалеко от областной больницы, синий «форд» Семилугина, занимающий свое привычное место на больничной стоянке, находился в трех десятках метров от их скамейки. Видимость была отличнейшая, и прозевать пятого, даже посматривая в ту сторону лишь краем глаза, было невозможно. Откровенно говоря, Орлич больше надеялся на предыдущие два дня. Но в субботу пятый почти безвылазно провел дома, а в воскресенье встречался со своей пассией, и Кирилл свернул наблюдение, решив, что шансы застать Семилугина одного — если не нулевые, то крохотные. Да и надо было как следует выспаться, последние дни Орлич спал по три-четыре часа, почти без остатка отдавшись преследованию. Иногда он жалел, что Рита не умеет видеть дальше, чем на пару часов, это ощутимо облегчило бы планирование. Хотя, тут же одергивал себя, напоминая, что могло не быть и этого: и он до сих пор бы жил, не зная, кто и почему... С другой стороны, он не знал этого и сейчас, но, по крайней мере, теперь у него была надежда.

— Не по своей, говоришь? — задумчиво протянул Орлич. — Значит, вчера все-таки привез туда следующую... А сегодня, логично — резать собирается. Народ в основном на работе, кромсай — не хочу. Сколько ему до выхода?

— Минут двадцать, — ответила дочь; как всегда — без малейшего промедления. — Потом сразу на дачу поедет.

— Хорошо, пошли...

Через несколько минут Кирилл замер на обочине, поднял руку, голосуя. Золотистая, ухоженная «Дэу Нексия» вынырнула из несильного потока почти сразу, аккуратно притормозила рядом. Орлич открыл пассажирскую дверь, заглянул в салон.

— До Важенкова, к почте, за четыреста.

— Пятьсот, — с досадой вздохнул водитель — полноватый, пожилой, с глуповатым морщинистым лицом. — На Беринга все стоит мертво, «Зилок» с автобусом поцеловались, крюк делать надо.

— Ну, надо — так надо... Едем.

Спустя полчаса они с Ритой покинули машину и дальше пошли пешком. До дачи Семилугина было пять-шесть минут неспешной ходьбы, перед его появлением Орлич рассчитывал осмотреться и принять окончательное решение: убивать сегодня или ждать другого раза...

Скоро он убедился, что все складывается лучше некуда. Поселок был тих, народ, как и предполагал Орлич — отсутствовал, за все время их прогулки людей на участках они видели лишь дважды; еще, отрабатывая свою пайку, за заборами подавали голос разномастные друзья человека.

«Да, сегодня».

Орлич переложил из внутреннего кармана куртки в задний карман джинсов канцелярский нож: так, чтобы можно было вытащить в долю секунды. Одернул куртку, надежно скрывая его от случайных глаз.

«Форд», как и рассчитывал Кирилл, показался в конце длинной улицы минут через десять. Орлич тут же спрятался за углом забора дачи пятого — глухим, из зеленого профлиста: ну, тем лучше... Отсюда и до ворот было метров пятнадцать. Меньше вероятности, что Семилугин заглянет за угол, увидев его слишком рано.

Не теряя времени, Орлич расчетливо, без всякой жалости ударил себя кулаком в губы, и второй раз — в нос. Во рту сразу же появился тот самый, особый привкус. Орлич потрогал пальцем ноздрю. Есть кровь, но и не хлещет: в самый раз. Растер ее по губам, подбородку, измазал левое ухо, скулу, взъерошил волосы. Потом без жалости припачкал грязью штаны и куртку: все должно было выглядеть правдоподобно.

Шум мотора был уже рядом. Секунда, две, три... Заглох.

Раздался звук открываемой двери, Орлич предельно собрался: до начала спектакля, от которого зависело, насколько гладко все пройдет, осталось всего ничего. Вдохнул-выдохнул сквозь сжатые зубы, вгоняя себя в состояние, подобающее выбранной роли. Стоящая рядом Рита молчала: значит, вокруг все спокойно...

Короткий лязг, недолгий скрип, ровный гул заработавшего мотора.

Пора.

Орлич вывернул из-за угла, когда «форд» наполовину заехал в открытые ворота. И пошел к ним, старательно хромая, постанывая сквозь зубы и прижав левую ладонь к виску: так, чтобы было видно окровавленное ухо.

Десять метров до ворот, восемь, семь... Звук открываемой двери.

— Помогите... — негромко выкрикнул-прохрипел Кирилл. — Эй, кто там...

Он был готов метнуться к воротам без малейшего промедления. Переломный момент — или пятый поможет ему, или попытается закрыть их, отрезая легкий доступ на участок.

— Помогите... — повторил Орлич. До цели оставалось метра четыре, не больше: створки пока были неподвижны. Ну?!

— Что случилось? — в голосе пока еще невидимого Семилугина сплелись испуг и раздражение. Спустя секунду он вышел из ворот и уставился на Кирилла взглядом, в котором преобладали те же эмоции.

— Мужик, помоги... — Орлич оскалился, делая вид, что ему очень больно. Потом сдавленно хрипнул горлом, изображая приступ тошноты, пустил на подбородок кровавую слюну. — Башку, кажется, проломили...

— Да что случилось? — Семилугин все же шагнул навстречу, подхватил его под локоть.

— Двоих подвозил, из машины выкинули... — Орлич покачнулся, зажмурился. — Скорую, в башке гудит, а-а...

История не должна была вызвать у пятого подозрений. С этой стороны, метрах в ста от поселка, и в самом деле находился пусть и не особо оживленный, но — проезд: а за последние три месяца по разным городам области было несколько схожих и до сих пор не раскрытых разбоев, о которых Семилугин мог знать. Вдобавок Орлич крепко рассчитывал на то, что профессиональные инстинкты Семилугина хоть ненадолго, но возьмут верх над «обратной стороной медали».

Пятый на секунду сжал губы, его взгляд застыл, словно раздумывая: что делать? Потом решительно потянул Кирилла к воротам.

— Я хирург, пойдемте.

Орлич послушно двинулся за ним, старательно покачиваясь, не отрывая ладонь от виска. Когда зашли во двор, Семилугин проворно закрыл ворота и повел его дальше, в дом.

«Значит, в подвале держит, — решил Орлич. — Или... или меня тоже сейчас приговорит».

В последнее, откровенно говоря, ему верилось слабо, но сбрасывать со счетов такую вероятность Кирилл не стал.

Они зашли в просторную прихожую, отделанную бирюзовыми пластиковыми панелями и декоративным камнем. Семилугин прислонил Орлича к стене, захлопнул дверь, повесил связку ключей на крючок у двери. Повернулся спиной и торопливо начал снимать пальто — то самое, в котором Орлич и Рита видели его в первый раз.

— Сейчас в ванную, промыть сначала надо...

Тянуть время смысла не было. Правая рука Орлича нырнула под куртку, пальцы сжали нож, потянули его из кармана. Негромко защелкало выдвигаемое лезвие.

Семилугин начал поворачиваться на звук, но Орлич покрыл разделявшее их расстояние одним широким шагом: приставил лезвие к шее.

Пятый замер, почти снятое пальто соскользнуло с руки и упало на пол. Прошептал — медленно, внятно:

— Денег наличными нет, все на карточке. Пин-код — девятнадцать...

— Она в подвале? — перебил его Орлич.

— Кто, карточка? — в голосе Семилугина прорезалось удивление.

— Та, которую ты на лоскуты резать будешь...

Пол жертвы он назвал, ориентируясь на то, что видел в маршрутке девять дней назад. И попал в точку — судя по тому, как вздрогнул Семилугин.

— Я не знаю, о чем вы...

— Знаешь, как басмачи убивали? — вкрадчиво проговорил Кирилл ему в ухо. — Кончиком ножа в яремную — тык, и все. А я тебе все подряд располосую... Еще раз с вопроса попробуешь соскочить, и начну. Где она?

— Откуда вам известно... — теперь голос пятого был изломан страхом. — В подвале! Вы... вы из полиции?

— Жить хочешь — веди. — Орлич развернул его в сторону комнат, не убирая лезвия от шеи. — Ну?

Семилугин пошел вперед, маленькими шагами, держа руки на весу, перед собой.

— Вы не из полиции, — неожиданно сказал он. — Послушайте, давайте договоримся...

Кирилл молчал.

— Послушайте, я понимаю, как это выглядит со стороны... Но на самом деле все не так! Это были несчастные, некрасивые люди, а я делал их совершенными, я дарил им радость! Да, недолгую, но ни одна из них не пожалела. Красота, как известно, требует жертв: иногда даже таких... Я не вру! Я могу доказать...

Его тон менялся с каждой фразой. Страх никуда не исчез, разве что его поубавилось, но сейчас Семилугин говорил с непоколебимой уверенностью в своей правоте: с интонациями хорошего оратора или гипнотизера. Он отличался от убитой Орличем четверки, в помыслах которой преобладали похоть, жажда власти и крови — как благородный клинок отличается от наскоро смастряченной зэковской заточки. Орлич с неожиданной злостью поймал себя на мысли, что не может уловить даже оттенка безумия или чего-то схожего, который помог бы воспринимать слова пятого иначе. И почти сразу же — пришло отвращение к себе, переплетенное с осознанием того, что с каждой секундой все тяжелее не верить Семилугину.

— ...что бы выбрали вы — прожить всю жизнь с растущей ненавистью к своему отражению в зеркале или умереть, но познать счастье? Клянусь — им не было больно: ну разве что совсем чуть-чуть. Я же высококвалифицированный хирург, я умею...

Орлич еле унял зуд в пальцах, появившийся от желания полоснуть Семилугина по шее. Проговорил — сдавленно, кое-как сдерживая рвущуюся на волю злость:

— Доказать, говоришь?

— Да! Фотографии в планшете, я покажу... Я верю — вы все поймете.

Орлич уже жалел, что где-то здесь находилась жертва, которую надо было спасти. Без нее все случилось бы гораздо быстрее: но кто же знал, что все пойдет именно так? Кирилл был готов к тому, что пятый начнет предлагать выкуп, вымаливать жизнь, сопротивляться... Но никак не рассказывать о том, что он делает со своими жертвами.

— Сначала — подвал, — процедил Орлич, стараясь говорить как можно жестче.

— Да, конечно...

Просторный подвал выглядел настоящей операционной: стол, несколько светильников, тележка с инструментами, медикаменты в настенном шкафчике, белый халат на крючке у лестницы, еще несколько непонятных Орличу приспособлений, и — полная чистота. Женщина лет сорока была там — обнаженная, худая, поразительно некрасивая... Она спала на столе, на спине: руки, ноги и шея были зафиксированы ремнями.

— Скоро должна проснуться, — проговорил Семилугин, и Орлич с изумлением услышал в его голосе грусть. Грусть о творении, которому не суждено увидеть свет.

— Она вам кем-то приходится? Поймите, я...

— Обратно пошел, — распорядился Орлич вместо ответа. — К планшету. Только без глупостей.

— Да-да, конечно... Идемте!

Планшет находился в рабочем кабинете Семилугина, в тайнике — второе дно в нижнем ящике письменного стола. Орлич не отпустил пятого ни на миг, тот доставал гаджет с ножом у горла, не сделав даже намека на попытку избавиться от захвата.

— Вот... — Он тапнул по экрану положенного на стол планшета: зашел в папку с незамысловатым названием «Мои файлы». — Здесь все. Смотрите...

Фото открылось. Орлич быстро, глубоко разрезал пятому шею и сильно оттолкнул в угол комнаты, чтобы не испачкаться в чужой крови. Семилугин налетел на стоящий неподалеку от стола велотренажер, с грохотом опрокинул его, сам растянулся на полу...

Кровь быстро заливала пушистый бежевый ковер, жить пятому оставалось всего ничего. Но он успел развернуться лицом к Орличу, и тот поразился его последнему взгляду. В нем не было боли и злобы, только неподдельная, отчаянная обида жестоко обманутого человека, так и не сумевшего понять, что привело Кирилла в его судьбу...

Орлич дождался, когда пятый затихнет окончательно, и взял в руки планшет. На четкой, яркой фотографии — явно смущенная, обнаженная блондинка во весь рост. Кривоватые ноги, узкие бедра, плоская грудь, много родинок, мелкие черты лица: по возрасту — лет тридцать шесть — тридцать восемь. Судя по качеству, снимали хорошей камерой. Женщину на фото — и ту, что спала в подвале, объединяло одно: обе были довольно непривлекательными. Даже не серыми мышками, а — откровенно некрасивыми.

Кирилл мазнул пальцем по экрану, переходя на следующее фото.

Он в общих чертах представлял себе, что увидит: но все равно — была колоссальная разница между секундным эпизодом в маршрутке и — фотографией в высоком разрешении, которую можно рассмотреть во всех деталях...

Примерно две трети тела блондинки было покрыто замысловатыми темно-красными узорами. Лицо, плечи, грудь, живот, ноги... Лишенная кожи плоть не кровоточила: и каждый узор гармонично дополнял остальные, они создавали общую картину, делая тело женщины полотном: кошмарным и прекрасным, созданным руками безумного гения.

Орлич увеличил изображение, посмотрел ей в глаза. Семилугин не солгал: в осмысленном, незамутненном взгляде женщины — читалось восхищение.

Она была счастлива.

Полностью.

По-настоящему.

Эмоции налетели толпой на распродаже, сшибая и отталкивая друг друга: поднимаясь и вновь бросаясь в толчею. Вид — у Орлича не поворачивался язык сказать «изувеченной» — женщины завораживал; одновременно Кирилл ненавидел себя за то, что ему нравится вот такое. Но не мог заставить себя шарахнуть планшетом об угол стола: или хотя бы — выключить его.

Новая фотография, еще одна, еще. Этот же узор, только частями — отдельно живот, предплечье, бедро...

Через полдюжины снимков блондинку сменила шатенка. Тоже некрасивая, разве что фигура была чуть получше. Ее узор оказался совершенно иным, но так же приковывал взгляд, заставляя испытывать неподдельный восторг.

Глаза шатенки тоже светились счастьем...

«Что ж ты делал, сука. — Орлич стал торопливо пролистывать фотографии, пересчитывая жертв Семилугина. — Чего тебе не хватало?»

На это ему понадобилось чуть меньше минуты. Одиннадцать женщин. Одиннадцатой была спящая в подвале.

Десять разных узоров.

Десять пар счастливых глаз, от вида которых душу Кирилла корежило и выворачивало наизнанку.

— Папа! — голос дочери помог ему вынырнуть из оцепенения. Орлич повернулся к ней, с трудом пытаясь сообразить, что Рита от него хочет... Она сидела на корточках возле головы пятого, касаясь пальцами окровавленного ворса.

— Папа, я вспомнила...

— Кто? — неверяще выдохнул Орлич.

Рита ответила. И начала медленно таять в воздухе, улыбаясь так же, как и при жизни — чуть застенчиво и радостно.

— Спасибо, папа...

Орлич не смог заставить себя улыбнуться, просто кивнул, с тоской глядя на исчезающую — теперь уже навсегда — дочь.

Он покинул дом через несколько минут, перед этим освободив спящую от ремней. Планшет Орлич забрал с собой.


Неделю спустя


— Я не хотел! Это случайно получилось!

Родимое пятно на правой скуле, похожее на цифру «восемь», почему-то притягивало взгляд, и последнюю минуту Кирилл смотрел только на него.

— Отпустите меня, пожа-а-алуйста... Я сам в полицию с повинной пойду...

Орлич молчал, продолжая смотреть на особую примету человека, однажды побывавшего в его доме, а потом убившего Риту.

— Вы когда-нибудь любили? — вдруг всхлипнул и обмяк привязанный к стулу парень. — Вот так — чтобы мозги кипели, чтобы в лепешку в любой момент разбиться — пусть только скажет?

— Ты же ее первый раз в жизни видел... — негромко сказал Орлич. — Зачем?

— Ее — первый! — Парень вскинулся так, словно Орлич ненароком угодил ему по самому больному. — Я же сам из Валдая, полторы тыщи километров отсюда. У меня там любовь была — на вашу дочь похожа, просто близнецы, волосы только чуть посветлее. Я для нее все, что хочет... А она не хотела, ничего! Я даже вены вскрыть пытался, да заметили, не дали до конца... Потом уехал, чтобы хотя бы не видеть: думал, легче будет. У меня здесь тетка, жилье есть. А потом, когда заказ доставлял, — вашу дочь увидел, чуть не свихнулся. Подумал, вдруг здесь все получится... Ну не может же так быть, чтобы всегда не везло! Встретил ее вечером, поговорить хотел, сводить куда-нибудь. Я же не думал, что так выйдет! А она тоже: «Извините, мне некогда». И пошла.

— Зачем? — повторил Орлич.

— Я сам не знаю... — потерянно сказал парень. — Переклинило как-то... Помню, что за руку ее схватил, все объяснить хотел, а она вырываться стала, крикнула что-то. А дальше — не помню. Очнулся, когда она уже все... Думал, найдут, а все так и заглохло. Отпустите меня, пожалуйста. Я, честно, в полицию пойду, сдамся... Думаете, я теперь нормально сплю? Я же ее каждый день вспоминаю.

— Кого, полицию? — отрешенно пробормотал Кирилл.

— Нет, дочь вашу. Поверьте, мне очень жаль, но уже ничего не вер...

Орлич ударил парня отверткой в глаз, всадив ее до упора. В душе не было ни ярости, ни сожаления, ни облегчения от того, что он все-таки прошел этот путь до конца.

Не было ничего... Только темная, безмолвная пустота.


Три месяца спустя


Призрак Риты явился к Орличу через день после похорон. Она не исчезала ни в полуторанедельном запое, ни потом, терпеливо дожидаясь, пока отец придет в себя.

Минуло две недели, прежде чем Кирилл перестал думать, что свихнулся. Когда дочь рассказала, что не помнит своего убийцу, и вернуть память способна лишь кровь других душегубов, мысли о сумасшествии появились снова.

Спустя месяц в магазине они столкнулись с первым, на счету которого было три жертвы. Рита показала Орличу сцену последнего убийства, и он — поверил...

Следующие два с лишним года прошли в поисках. Очень помогала способность дочери видеть — пусть и ненадолго, часа на полтора вперед — будущее очередного ублюдка. Это исключало случайных свидетелей или вероятность быть пойманным на месте казни: про себя Кирилл называл убийства именно так.

Он не чувствовал угрызений совести, ни разу не возникало желания навести на мразей полицию: Орлич считал — такие люди попросту не имеют права жить, и он поступает верно.

Теперь все было позади.

Фотографии с планшета Орлич скопировал на флешку и подкинул в отделение полиции, приложив к ним текстовый файл, в котором была вкратце описана потайная сторона жизни заместителя заведующего хирургическим отделением.

Но вернуться к прежнему, спокойному существованию Кириллу мешали несколько десятков фотографий с планшета Семилугина, от которого он так и не сумел избавиться.

Орлич просматривал их очень часто: в последний месяц — ежедневно. Эмоции, обуревающие его в это время, были сложными, и с каждым разом Орлич все отчетливее понимал, что хочет сделать то же, что и Семилугин... Скорее всего — не превзойти, но — хотя бы попытаться. Это желание затягивало — медленно, жутко, неотвратимо...

«Запомни, племяш: жизнь — штука непредсказуемая... Ни за что не предскажешь, на чем тебя однажды подсечет, да без оглядки потащит: и не сорвешься, как ни брыкайся... Некоторые на таком инфаркт в два счета словят, а тебе — как будто для этого и родился».

Эти слова Кирилл не раз слышал от Геннадия Викторовича — покойного дяди, а сейчас — как никогда — понимал их страшную и неоспоримую правоту. И знал, что избавиться от растущего желания стать подражателем убитого им хирурга — можно только одним способом.

Он заставил себя выключить планшет. Потом взял лежащую рядом с ним веревку и пошел к турнику в прихожей.

Сделал петлю, подогнал веревку по высоте: до пола должно было остаться сантиметров десять-пятнадцать. Открыл замок входной двери, чтобы те, кто найдут его, не тратили силы на взлом.

Встал на табурет, затянул петлю на шее, взялся за перекладину турника, чуть подтянулся. Отброшенный ногой табурет отлетел в сторону, и Орлич разжал пальцы...

Турник сорвался со стены, перекладина скользнула по щеке, больно ударила Орлича по ключице, сбила с ног. Он замер, а потом осторожно покрутил головой, пошевелил руками, ногами. Вроде все цело.

«Ах ты, сука такая... — вместо досады или злости Кирилл почувствовал облегчение. — Ну, в эту сторону не пускают, пойдем в другую».

Он избавился от петли, закрыл дверь. Вернулся в комнату.

Посмотрел на фотографию Риты, стоящую на книжной полке.

— Прости, дочь... Кто ж знал, что так повернется.

Снова включил планшет. Следовало многое обдумать и сделать: Орлич понимал, что предстоящий путь будет непростым, но не допускал даже мысли — сдаться. Красные узоры притягивали, наполняли жизнь особым смыслом.

Он верил, что когда-нибудь увидит живые глаза, в которых не будет ничего, кроме счастья.



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг