Владимир Кузнецов

Сабекхет


Ярко раскрашенные платформы медленно плывут по Роял-стрит, скалясь исполинскими головами, закутавшись в голосистую медь оркестров. На них и вокруг них — бурлящая парами алкоголя и дымом марихуаны толпа. Раскрашенные перья и бумажные буффоны, сверкающие гирлянды бус, лоснящаяся от пота кожа и потекший грим — давно знакомые городу гротеск и кич, причудливо смешиваются с чем-то новым, отдающим горьковатой пряностью британского вторжения[1] и культуры хиппи. Наркотики, свободная любовь и рок-н-ролл выглядят инородными вкраплениями в почти пасторальной картине декаданса и разврата, которой вот уже век дышал Новый Орлеан.

Марди Гра! Говорят, Жирный вторник справляют даже суровые бородачи в ушанках со звездами, устраивая свои дикие пляски где-то в заснеженных лесах советской Сибири. Но где бы христиане ни праздновали начало Великого поста, нигде это не делается с таким размахом, как в Городе-Полумесяце[2].

И удовольствие наблюдателя в такие дни — удовольствие особо изысканное.

Кто-то, в очередной раз приложившись к бутылке, не выдерживает и, перевалившись через кованые балконные перила, с шумом опорожняет желудок на стоящих внизу. Гневные вопли тонут в хрипении синкопирующей меди, и сразу несколько цепких рук оттаскивают виновника в распахнутые балконные двери, сочащиеся зеленоватым дымом и резким электрическим светом.

Компания длинноволосых парней и девушек в неопрятной, но яркой одежде с подозрительно длинными папиросами в руках неудержимо хохочут, тыкая пальцами в проезжающие мимо морды шутов, дьяволов и богов. Двое патрульных смотрят на них косо и презрительно, явно не желая портить себе праздник возней с арестом. На расставленных вдоль дороги креслах восседают старики, на которых сверху кое-как накинуты бусы и перья. Они слепо, но неотрывно щурятся на проходящее мимо шествие — и, конечно, видят в нем самих себя, молодых и полных любви и радости.

В приветливо распахнутых дверях ресторанов возвышаются молчаливые швейцары — чернокожие монстры с жуткими лицами. Их эбеновая кожа сверкает бисеринками пота, белки глаз сверкают в уличных огнях.

Словно жертва бокора неуклюже бредет сквозь толпу джанки — обношенный, чуждый кипящему вокруг веселью. Остекленевший взгляд ничего не выражает, но глаза — в постоянном движении, бегают от человека к человеку. Он ищет — это единственное, на что он сейчас способен.

Чернокожая проститутка, пользуясь шансом, скользит сквозь толпу. Ее яркая вызывающая одежда теперь почти не выделяется на общем фоне. Не надеясь перекричать хрипение праздника, она завлекает клиентов касаниями — грубыми, вызывающими. Она шлепает по жирным задам и гладит рыхлые животы, норовя соскользнуть ладонью к паху. Иногда, чувствуя, что встречный достаточно пьян, хватает его руку и прижимает к своей вспотевшей, обвислой груди.

Низкорослый белый кларнетист в костюме цвета кофе бледным пятном выделяется в чернокожем бэнде. Его глаза в тени старомодной борсалино — светло-голубые, а зрачки сужены так, что их почти не видно. И потому скорость, с которой он выстраивает витиеватые аппликатуры на своем потертом инструменте, не кажется удивительной.

Пристальный взгляд выхватывает эти образы, словно кадры фотопленки, уверенно сортируя негативы в красной комнате мозга. Гаспард Мийо привык полагаться на память, считая ее залогом успеха своей непростой профессии. Впрочем, сейчас он делает это, скорее, по привычке, смешивая удовольствие и тренировку. Основное же внимание мэтра Гаспарда сосредоточено — совсем как у того джанки — на поиске. Только ищет он не дозу, а человека. Одного конкретного человека.

Человека зовут Лотер Бланже, и он уже должен был появиться. Здесь, на перекрестке Роял-стрит и улицы Святого Петра, у него назначена встреча — важная не только для мсье Бланже, но и для мэтра Гаспарда.

Найти человека в самой гуще карнавала — не тривиальная задача, особенно если видел его только на смазанной фотографии. Но разве не потому Мийо считает память своим главным инструментом? Бланже появляется внезапно — рослый, но худой, как палка, он выныривает из человеческого водоворота, толкаясь и бранясь, зубоскаля недовольным туристкам, отчаянно дымя длинной папиросой. Пиджак в зеленую клетку, тёмно-бордовые расклешенные брюки — золотой мальчик, как он есть. Его семья владеет парой сухогрузов, зарабатывая трансатлантическими перевозками, в основном — из Нового Орлеана в Марсель, а сам он — обыкновенный бездельник, свингующий так, что даже в Лондоне[3] позавидовали бы.

Гаспард пристроился у обочины, восторженно крича очередной платформе, на этот раз украшенной зеленым Посейдоном и полной полунагими русалками. Краем глаза он следил за Бланже, который прошел мимо и встал в пяти шагах слева. Затоптав окурок высоким каблуком, тот принялся оглядываться по сторонам, вытягивая длинную шею, словно ощипанный попугай. Видимо, его уже ждали — почти сразу к нему подошел крепкий, мосластый паренек с оттопыренным небритым подбородком. Больше всего он походил на гостя откуда-то из Байуотера или Нижнего девятого: плоская кепка, потертые, на подтяжках джинсы, кожаная куртка. Они перебросились с Бланже парой фраз, после чего обменялись небольшими конвертами серой бумаги. Конверт Бланже выглядел заметно толще. Но Гаспарда интересовал не он.

Работяга растворился в толпе так же просто и незаметно, как и появился. А вот «золотой мальчик» еще некоторое время стоял, с глупой ухмылкой пытаясь прощупать полученный конверт. Потом, ничего, видимо, не достигнув, убрал его во внутренний карман пиджака и двинулся вниз по Роял-стрит. Одновременно Мийо развернулся и пошел ему наперерез, стараясь оставаться к Бланже спиной.

Они столкнулись примерно через восемнадцать секунд, как и задумал Мийо. От удара он почти повалился на рослого Лотера, ухватившись за полы его пиджака, чтобы удержаться.

— Христе-Боже, приятель! — хрипло выругался Бланже, пытаясь отпихнуть от себя Гаспарда, который едва доставал ему до плеча. — Смотри куда идешь!

— Excusez-moi monsieur, — неуклюже распрямляясь, пробормотал Гаспард, с суетливой вежливостью расправляя ладонями пиджак Лотера. — Такая толпа, я совершенно...

— А, иди ко всем чертям. Ты пьян? Исусе, конечно, ты пьян! Убери свои поганые руки! Ты знаешь вообще, сколько стоит этот пиджак? Я его в Париже покупал...

Про Париж Бланже врал. Он вообще любил приврать, и об этом знал всякий, кто был с ним знаком — даже ненапрямую. Знал и Гаспард, расспрашивая о нем в Армауде и Бреннане. Пряча ехидную улыбку в извиняющемся лепете, он отступил, в три шага оставив между собой и Бланже не меньше десяти праздных гуляк.

Еще через тридцать секунд он вошел в бар Пэта О’Брайена, единственное ирландское заведение на Роял-стрит, удачно имевший второй выход на Святого Петра. Еще через сорок секунд Лотер Бланже, даже заметь он пропажу, уже не смог бы отыскать вора.

Над узкими улочками нависали широкие балконы из кованного в испанском стиле железа. Флажки и гирлянды, протянутые между домов, трепетали во влажном, медленно остывающем воздухе. От реки тянуло сыростью и тиной, но запах этот перекрывала безумная смесь кухонных ароматов. Столики выставлялись прямо на мостовых, местные кутилы занимали их, умещаясь вдесятером там, где положено сидеть четверке. Звенело стекло, хлопали пробки. Здесь, вдали от туристов, звучали не постылые свинг и диксиленд — здесь рассыпался аккордеонами кадьен зайдеко, а вместо хибби-джиббис звучал хриплый французский, слишком грубый и угловатый для дорогих ресторанов, слишком старомодный для хиппующей молодежи.

— Этот сосунок Лотер сумел-таки купить приглашение в «Chat Noir». Кто бы ни согласился его продать — круглый идиот, потому как молодой Бланже не из тех, кто держит язык за зубами. Он проболтался. Что дает мне повод вывести на сцену вас, мсье Гаспард.

— Мэтр Гаспард, если позволите.

— О, простите великодушно! Так вот, мсье мэтр, Бланже получит свое приглашение в одиннадцать вечера на перекрестке Роял-стрит и улицы Святого Петра. В конверте будет бумага с указанием места и времени. Скорее всего, время будет назначено не позже чем через час от момента передачи, так что не мешкайте...

Гаспард на ходу вскрыл конверт, внимательно изучив его изнутри и снаружи. Никаких пометок и указаний, только небольшой прямоугольник плотного картона с надписью зелеными чернилами:

Личное приглашение

Улица Конти, 819, боковая калитка

Время: Без четверти полночь

Он убрал картонку за клапан в рукаве — такие места при обыске осматривают в последнюю очередь. На нем был пиджак «Честерфильд», серый с бархатным черным воротником, не слишком длинный, всего на трех пуговицах — чтобы не стеснять движения. Брюки без модного ныне клеша. Ботинки Челси — простая, но стильная обувь, на Юге почти неизвестная. У него вообще была слабость к британской моде — невзирая на креольские корни. Единственной «американской» деталью были темные очки — квадратные, как у Орбинсона. Мийо носил их почти всегда, независимо от времени суток и погоды. На то у него были свои причины, чисто прагматические.

Не без труда находя дорогу в хитросплетении проулков и переходов, заставленных праздничными столами и перекрытых танцевальными площадками, Мийо спешил на улицу Конти, к особняку Борелло. Полвека назад молодой шеф Жозе Броссард, женившись на богатой девице Розалии, получил этот особняк в приданое, открыв там ресторан. Изысканная кухня и респектабельный ампир вместо модного тогда ар-деко сделали свое дело — заведение быстро разрослось, присоединив несколько соседних построек, в том числе часть имения Гримма.

Сейчас ресторан не работал. Чета Броссард покинула этот мир в шестьдесят шестом, не оставив наследников. Спустя четыре года его выкупила пара итальянцев — Джо Мартелло и Джозеф Сегрелло, затеяв там серьезную и крайне неспешную перестройку.

Трудно сказать, были ли у итальянцев причины обновлять интерьер заведения, но причины не торопиться с этим были точно. Хотя мало кто знал об этих причинах.

Наконец выйдя на Конти, Гаспард перешел на спокойный прогулочный шаг, незаметно успокаивая дыхание. Становилось ветрено и прохладно, к полуночи все это наверняка кончится дождем. Здесь настроение города менялось, и вместо трескучего зайдеко и хриплого диксиленда пульсировал жесткий бит, неведомо каким ветром занесенный сюда из Сан-Франциско. Мощное женское контральто, искаженное рваными динамиками, выплетало свое психоделическое кружево о том, как правда вдруг оборачивается ложью, убивая в тебе радость. Людей вокруг было меньше — это в условиях Марди Гра означало, что толпу не нужно расталкивать плечами. Ресторан Броссарда, двухэтажный особняк в федеральном стиле, стоял молчаливый и темный, ставни плотно закрыты, на дверях подернутый ржавчиной висячий замок. Под трепетный призыв «Поверни! Поверни! Поверни!» от уже свернувших с реальности на шоссе «Память» лос-анджелесских «Птиц» Гаспард нырнул в узкий проулок между домами восемьсот девятнадцать и восемьсот двадцать. На глубине нескольких шагов проход перекрывала узкая решетчатая калитка. Часы Мийо показывали без двадцати минут полночь. Немного рановато, но едва ли тут рассчитывали на абсолютную пунктуальность.

Темнота за прутьями решетки ожила, зашевелилась, прильнув к витиевато сплетенным прутьям. Сверкнули белки глаз и ряд широких желтых зубов.

— Bonsoir, monsieur, — густой бас, казалось, дегтем наполнил уши. — Чем я могу вам помочь?

Прямоугольник приглашения сам собой появился в руке Гаспарда. Эбеново-черные пальцы с трепетной аккуратностью приняли его, после чего темный силуэт словно растворил в себе серую картонку.

— S’il vous plaît, monsieur, — мягко щелкнул замок, и решетчатая дверь беззвучно раскрылась, — suivez-moi.

Они проходят во внутренний двор, заполненный какими-то мешками, ящиками и прочей строительной атрибутикой. Нет, ремонт основных помещений действительно ведется, но здешние завалы собраны, скорее, для вида. Швейцар с кожей цвета угля и предплечьями шире, чем бедра Гаспарда, ведет его к входу в зал Жозефины — пристройку в выкупленном у особняка Гримма здании.

Мийо ощущает, как приливает к голове кровь и едва ощутимо шевелятся корни волос. Он на пороге «Chat Noir», места почти легендарного, несмотря на свою короткую историю. Это больше, чем подпольный бар, со всеми видами наркотиков, какие только знали на пяти континентах. Это больше чем кабаре, его шоу — далеко за гранью любой, даже самой свободной морали. И само собой, это больше, чем бордель — деньги в нем могли купить все и удовлетворить любое, самое извращенное желание. «Черный Кот» стал пристанищем всех людских пороков даже по меркам Биг Изи, никогда не славившегося пуританскими взглядами. Хотя, разве можно всерьез судить об этом, опираясь лишь на осторожные шепотки и скупые намеки?

Гаспард давно мечтает оказаться здесь — ведь у него тоже есть свой особый порок, требующий удовлетворения. И он точно не входит в меню «Chat Noir».

Приглашение сюда не только дорого стоит, но и требует особой репутации и весьма определенных знакомств. Молодой Бланже, со всеми своими деньгами, искал таких знакомств почти год.

Внутри пахнущего сырой штукатуркой помещения они прошли к задним комнатам, где узкая лестница вела в подвал, к большим железным дверям. Замысловато постучав, швейцар с поклоном оставил гостя. Глухо лязгнули замки, и с тяжелым скрежетом дверь приотворилась. Еще один привратник, тоже чернокожий, жестом пригласил Гаспарда внутрь. Белый пиджак привратника под мышкой незаметно топорщился, намекая на удобный для небольших помещений «тридцать восьмой». У Гаспарда такого не было — для его профессии средство было слишком шумное и неопрятное. Он не брал с собой даже ножа — не всегда достаточно тихого и всегда более грязного, чем мэтр считал допустимым. По шву рукава у него была протянута фортепианная струна с кольцами-захватами на концах. Был еще инструмент, напоминающий сапожное шило, с короткой и тонкой рукоятью — средство последнего шанса.

Если анонимность тут не в чести, то первые проблемы могут возникнуть прямо сейчас — низкорослый, жилистый Гаспард был мало похож на рыхлого дылду Бланже. Но ни вопросов, ни предложений от охранника не прозвучало — только закрылась за спиной дверь, и лязгнули замки.

— Никто не знает, как все происходит за дверями. Возможно, служащие не знают своих гостей в лицо и по именам. Это было бы хорошо. Но возможно, что карточка гостя ложится на стол метрдотелю сразу после выдачи приглашения. Тогда, мэтр Мийо, вас выставят вон. Прямо с порога.

— Не лучше ли тогда проникнуть через служебные входы, в нерабочее время?

— Нет, не лучше. Тот, кто вам нужен, появляется в «Chat Noir» только ночью. Вам придется рискнуть.

— Я предпочитаю оправданный риск.

— Так сделайте его оправданным, мэтр. Я верю в вас.

Чувство опасности приятно щекотало где-то под горлом. Пока встречающих не было, и Гаспард уверенно шагнул вперед в залитый бархатным сумраком коридор. Гитарный фуз мешался с визгом электрооргана и гипнотическими битами ударных, пульсируя сквозь мягкие стены откуда-то из глубины. Едкий аромат аэрозольного освежителя заглушал запахи пота и семени, в приглушенном абажурами свете воздух дрожал, наполненный сизой дымкой. Множество звуков, издаваемых множеством людей, сплетались в тонкое кружево, едва уловимое ухом.

Коридор оканчивался полукруглой чашей амфитеатра со сценой внизу и медленно поднимающимися рядами круглых столиков в полукольцах кожаных диванов. Их было не больше десятка, почти все заняты. На сцене разворачивалось действо, отдаленно напоминавшее балет — только под аккомпанемент психоделик-рока. Четверо музыкантов играли в особой ложе, отделенной от зала китайской ширмой. Их силуэты, выхваченные мощным софитом, контрастно выделялись на шелковой поверхности. Все четверо играли и пели, если можно было назвать пением тот пропитанный «кислотой» ду-воп, который они накладывали поверх своего трансового музыкального полотна.

На сцене негритянка в белом кружевном белье истязала белую девицу в черном нейлоне. Кожаная плеть, доска для шлепанья и лакированная дыба выглядели устрашающе, а нигерша управлялась ими с театральным изяществом — не нанося, впрочем, серьезных травм своей жертве. Соль представления явно была в пикантной инверсии.

Ноздрей коснулся сладковатый аромат опиума. Пара официантов беззвучными тенями скользили между столиками, но на их разносах не было ни блюд, ни бутылок — зато были аккуратные пакетики и картонные блистеры. Кое-кто из посетителей сидел парами — мужчина и женщина. Последние явно были не из «персонала» — что не мешало им, не стесняясь, играть с собой и своими кавалерами, работая руками, стопами, иногда — ртами.

Верхний ярус, отделенный колоннадой, двумя рукавами огибал амфитеатр. Во внешней стене его размещались двери — две справа и три слева — с позолоченными знаками: зеркало Венеры, копье и щит Марса, бутылка и бокал, трубка — и одна, самая дальняя, без знака.

— Что мне нужно знать о нем? Личность, привычки, вкусы?

— Полковник Левассер — чистокровный креол и потомственный военный. Утверждает, что его предки принадлежали к французскому дворянству, эмигрировав в Луизиану в середине прошлого века — уже после Покупки. Дед был офицером армии Юга, погиб при Чаттануге. Отец...

— Семейная история мне едва ли поможет. Меня больше интересуют подробности... личного характера.

— Что ж, можно и о личности. Гетеро, с неожиданной для южанина склонностью к межрасовым сношениям. Не курит сигар, предпочитает трубку. В алкоголе выбирает крепкие напитки — бурбон, бренди, коньяк. К наркотикам безразличен. По слухам, в детстве собственная мать часто порола его. Воевал на Тихом океане и в Корее. Убежденный республиканец. Столп общества.

— Что связывает его с «Ша Нуар»? Предвидя встречный вопрос — я не считаю, что шестидесятилетний старик не может быть гедонистом и сибаритом. Но ведь он не просто клиент, так?

— С вами приятно иметь дело, мэтр. Но здесь мы уходим в сферу гипотез и домыслов. Факты указывают... не прямо, но... что полковник Левассер имеет отношение к владельцам «Chat Noir». Возможно, самое прямое.

— Слухи говорят, что заведением управляет итальянская мафия...

— А разве не логично связать самое порочное место в Городе-Полумесяце с самой порочной его организацией?

Гаспард свернул налево, остановился у дверей с бутылкой. Бритва Оккама — полковник любит девочек и любит выпить. Но когда тебе шестьдесят и речь идет о важной встрече, стакан бурбона перед так же логичен, как объятия темнокожей красавицы — после.

За дверью — освещенные низкими лампами карточные столики, плетеные кресла у большого камина... В центре небольшой данс-пол, где извивается обнаженная женская плоть, из одежды — только украшения. Длинные бусы свисают ниже пояса, то скрывая, то демонстрируя упругие груди, массивные серьги и составные браслеты искрятся в матовом свете ламп, чувственные губы увлажнены, глаза, увеличенные тушью и тенями, подернуты поволокой, напомаженные соски торчат, как револьверные стволы. Потрескивает винил, и Бадди Холли признается в любви к своей вечной Пегги Сью. Гости здесь — исключительно мужчины, но все — не старше пятидесяти.

Одна из девочек впивается взглядом в застывшего на пороге Гаспарда, буквально обволакивая его своим горячим томлением. Он отводит взгляд, смотрит на часы. Без трех минут полночь.

Он вновь проходит по колоннаде. Внизу уже другое действо — на этот раз с участием самца гориллы, умело привязанного к специальному столу, и двух цветных женщин — желтой и черной. Гаспард не смотрит в эту сторону, но женские стоны и сдавленные рыки примата слишком красноречивы. Несколько посетителей, громко переговариваясь, вваливаются в амфитеатр. Их нетрезвая болтовня сменяется секундным молчанием, когда они видят, что творится на сцене. Потом молчание сменяют возбужденные ругательства.

— Месье не любит животных? — высокий голос звучит мягко, сюсюкающе. Обернувшись, Мийо видит девочку, на вид лет десяти, стоящую в тени одной из колонн. Гардероб на ней — вызывающе взрослый: свободная цветастая туника, длиннополый в радужную расцветку жилет, расклешенные джинсы и туфли на высокой платформе, тонкие ленты вплетены в свободно лежащие темные волосы. А лицо... лицо выглядит пугающе странно. В нем причудливо смешались и детская округлость, и следы прожитых лет. Будто она старела, но не росла...

— Месье не стоит бояться меня, — пухлые губки растягиваются в милой улыбке. — И сомневаться в том, что видит, ему тоже не стоит.

Гаспард склонил голову в вежливом кивке.

— Не имею такой привычки... мадемуазель.

Ростом она была не выше четырех футов, украшенные кольцами руки пропорциями подошли бы ребенку, но кожа их не была тонкой и розовой — при всем уходе, который не трудно было разглядеть, это была кожа взрослого и ногти взрослого.

— Вы — миджет, — замечание сделано, чтобы проверить ее реакцию, — и, возможно, самая красивая миджет из мной виденных.

Еще одна улыбка и согласный кивок.

— Я склонна считать себя самой красивой. А вот месье... кажется, еще не нашел удовольствия себе по вкусу?

— Я только что пришел, мадемуазель. Думаю, у меня все впереди.

— Месье желает, чтобы я стала его гидом?

Горилла на сцене снова рванулась — в этот раз с особой силой, сбросив с себя азиатку-наездницу. Со зрительских мест донеслись испуганные вскрики женщин и азартные — мужчин.

— Буду признателен.

Миниатюрная ладошка тут же берет его за два пальца, как обычно делают дети. Гаспард следует за миджет в двери со знаком трубки.

За ними — короткая лестница и просторная зала, причудливо, как лабиринт, разделенная атласными ширмами. На низких диванах сидят и лежат гости. Проститутки обоих полов, всех возрастов и цветов кожи вьются вокруг них, у некоторых втроем или даже вчетвером. На столах — бутылки, подставки для трубок, зеркальные подносы, вазы с какими-то причудливого вида плодами... В воздухе висит безумная смесь запахов и испарений. Оглушительно визжит скрипка на фоне гипнотического ритма и размеренного речитатива Лу Рида, воспевающего блестящую кожу туфель его Венеры, заглушая безумные выкрики трипующих гостей. Вот они проходят мимо одного — костлявого и совершенно лысого, животом лежащего, как на перине, на огромной черной толстухе. Его бьет мелкая дрожь, широко распахнутые глаза закатились.

Миджет заводит Гаспарда в одну из ниш, усаживает на софу рядом со спящей под тонким шифоновым покрывалом молодой цыганкой. Блестящие черные волосы витыми локонами рассыпаны по бордовому вельвету. На столе — накрытая стеклянной крышкой пиала с горкой снежно-белых кристаллов.

— Почему вы привели меня сюда?

Непропорционально большие глаза миджет игриво блеснули в свете лампы.

— Месье не ощущает себя частью «Ша Нуар». Он не видит себя одним из патронов...

— Это правда.

— Месье необходимо раствориться в «Ша Нуар», а здесь это получается лучше всего. С чего месье начнет? Кокаин, гашиш, опиум? Виски, коньяк?

— Начнем с вина. Шардоне или семийон.

— Месье не торопится? Или бережет силы для чего-то большего?

— Ночь нежна, мадемуазель.

— Но света нет здесь; лишь ветерок, с Небес чуть вея, доносит отсвет звезд во мрак.

Гаспард удивленно приподнял бровь. Парафраз Джона Китса выглядел настолько же естественным, насколько неуместным. Тем временем миджет бесцеремонно растолкала цыганку.

— Месье желает белого вина. Милашка принесет вина месье, — раздельно и твердо проговорила она, склонившись над удивленно моргающей девицей. Та, поспешно поднявшись, убежала исполнять поручение. Гаспард остался один на один с миджет — если не считать хрюкающих стонов из-за ширмы.

Она снимает крышку с пиалы, подвигая ее ближе к краю стола. Потом мягко, игриво соскальзывает на пол. Единым плавным движением раздвигает ноги Гаспарда, становясь на колени между ними. Миниатюрные ручки умело справляются с брюками. Мийо не сопротивляется. Он чувствует обволакивающее касание мягких губ, жар чужого тела, чувствует, как в секунды твердеет. На мгновение прервавшись, миджет слюнявит пальчики, обмакивает их в пиале с белым... и мягкими, умелыми движениями переносит кристаллы на покрасневшую головку, для верности добавив еще немного слюны. Когда в дело снова идут ее губы, Гаспард уже чувствует, как струится по его венам кокаин.

— Месье Бланже, — секундная пауза, и большие черные глаза миджет смотрят прямо в глаза Гаспарду, — представлялся мне другим...

Он опускает руки к ее плоской груди, словно для ласки. Струна выходит из левого рукава, перехватывается одним только безымянным пальцем правой. Не коснувшись даже одежды миджет, мягкая петля уже замыкается над ней, поднявшиеся руки удобно перехватывают концы. Спокойный, выверенный рывок в верхней точке фрикции ломает гортань и лишает миджет сознания. Гаспард не ослабляет хватку, про себя напевая «Звездочка, сияй» — отработанное время полного удушения. Кокаиновая эйфория искрами рассыпалась в мозгу, следуя за гипнотическим ритмом музыки, отчаянно понукая тело к танцу.

Он никогда не убивал детей. В его профессии подобное — признак крайнего непрофессионализма. Но, чисто технически, мэтр Мийо оценил удобство — спрятать труп значительно легче, если в нем четыре фута, а не шесть.

К моменту возвращения цыганки кабинка уже пустовала. Гаспард, растворяясь в бархате полутеней, слился с тройкой молодых итальянцев, тащивших за собой трех девок и одного жиголо, одетого только в короткую футболку, с кожей ягодиц поросячьи-розовой от шлепков.

Гаспарду включили обратный отсчет, но, очевидно, не поняли, что за лис пробрался в их курятник. Неведение это, впрочем, не продлится долго.

В колоннаде он увидел полковника — тот исчез за дверью без знака, пройдя всего в паре шагов. После полуночи, как по волшебству — некоему темному заклятью, — «Ша Нуар» охватило болезненное оживление. Крики стали громче, больше людей переходило с места на место — как патронов, так и обслуги. Креолы потащили своих шлюх в амфитеатр, а Гаспард, лавируя в людском потоке, направился к безымянной двери.

Музыканты снова ткали свое бесконечное звуковое полотно — в этот раз без помощи голосов. Звучание колебалось, словно приливные волны, гитары искажались причудливым эхо, трещали жутким фузом, словно радиопомехами, то оглушительно нарастали, то откатывались до почти полной тишины. Гаспард повернул ручку под очередную барабанную дробь, но вошел только на затихании, не дав звуковой волне потревожить тех, кто мог быть внутри.

Внутри был коридор, плавно и покато уходящий вниз к еще одной двери, закрывшейся почти в ту же секунду, как открылась входная. Здесь никого не было, не пахло спиртным и травкой, не звучала музыка. Никто не пытался войти сюда, хоть дверь и не была заперта.

У нижней двери Гаспард прислушался, но услышал только глухие, неразборчивые голоса. Оглянувшись, быстро присел и, сняв очки, прильнул к замочной скважине. Черно. Но не так, как бывает от вставленного ключа или опущенной шторы. Это был глубокий мрак неосвещенной комнаты.

Погасив коридорный светильник, Мийо беззвучно повернул дверную ручку, приоткрыл дверь и скользнул внутрь.

Кроме внешнего вида «Рой Орбинсон стайл» ношение темных очков давало одно неоспоримое преимущество — постоянно находясь в тени, глаза гораздо быстрее и легче привыкали к темноте. Теперь незваный гость довольно ясно различал просторную залу с низким потолком, покоящимся на толстых, в несколько охватов, колоннах. Где-то в глубине тихо плескалась вода, и раздавалось монотонное, тягучее бормотание.

Гаспард пошел вдоль стены, напряженный до предела. Все было слишком легко. Слишком очевидно. Почему тайное собрание проходит за открытыми дверями в самый разгар наркотической оргии, когда любой ошалевший от кислоты золотой мальчик может ввалиться сюда? Что это вообще за собрание?

— Единственное, что мне нужно, — книга, которую полковник Левассер принесет с собой. Украдите книгу и принесите ее мне, мэтр.

— Что это за книга?

— Мне казалось, что люди вашей профессии не задают подобных вопросов...

— Я — не человек своей профессии. Я — мэтр своей профессии. И предпочитаю максимально отчетливо представлять, что именно мне надлежит украсть.

— Как вам будет угодно. Это очень древний том, называемый «Книга Дыханий». Он написан на коптском и считается старейшим прямым переводом египетских свитков времен Нового Царства. Большая букинистическая ценность... которой интересуется пара знакомых мне коллекционеров. Этой информации вам достаточно?

— Вполне.

— В таком случае, я хотел бы попросить вас кое о чем. Когда вы заполучите книгу... не пытайтесь ее читать. Даже не открывайте ее. Том очень древний... Такие читают под стеклом, перелистывая страницы пинцетом. Не хотелось бы повредить его... поскольку это неизбежно скажется на цене.

— Я вас понял.

Дальняя сторона зала оканчивалась тоннелем, по которому лениво текла густо смердящая илом и тиной вода. Какой-то из множества дренажных каналов, осушающих землю города, выстроенного прямо на болоте. У самого берега стоял помост с высокой кафедрой, обращенной к воде. Трое — один за кафедрой и двое по бокам — стояли на помосте. Кажется, кафедру занимал полковник. Он бормотал что-то на чужом, булькающем и щелкающем языке, а двое остальных время от времени вторили ему, хором повторяя короткие ритмичные фразы.

«Даже старики помешались на чертовых восточных религиях. — Позволил себе кривую ухмылку Гаспард. — Старое доброе христианство уже никого не устраивает».

Голоса становились громче, к ним присоединился усилившийся плеск волн. Мийо замер, наблюдая за развернувшимся действом. Нечто темное показалось в едва заметно блестевшей воде канала. Массивное и продолговатое, оно медленно выбралось на каменистый берег. Голоса стариков стали хриплыми от сдерживаемого страха, да и сам Гаспард чувствовал, как покрывает кожу холодный пот. Это был аллигатор — огромный, футов двадцать длиной. Скребя чешуйчатым брюхом по доскам, тварь взгромоздилась на помост и замерла, словно не замечая стоявших рядом людей.

Полковник медленно выступил из-за кафедры и, продолжая бормотать, стал стягивать с себя одежду. Бледное старческое тело лоснилось, уродливо бугрясь обвисшими жировыми валиками и старческими складками.

— О, Великая Богиня Себектет, ответь на призыв раба твоего! — бормотания его стали разборчивыми, креольский акцент от волнения причудливо усилился. — Древняя Мать, дай свершиться священнодейству! Вечное Дыханье Вод, прими мое поклонение и надели меня твоей благодатью! Именем семи таинств!!!

И старик улегся прямо на зазубренную спину аллигатора, задвигал ягодицами, скользя ногами по скользкому от воды помосту. Дряблая задница приподнялась, полковник засунул руку себе под живот, помогая себе, после чего, похоже, в несколько фрикций вошел в какое-то из отверстий рептилии, тяжело сопя и похрюкивая. Аллигатор лежал неподвижно, словно ничего не происходило. Двое других подошли ближе, поглощенные отвратительным зрелищем. Полковник насиловал гигантскую рептилию с такой страстью, будто ни в кого лучше за всю жизнь ему засадить не удавалось.

Гаспард, подавляя рвотный позыв, двинулся к кафедре, на белом дереве которой темнел прямоугольник книги. Старческий марафон продлится недолго. За это время нужно успеть забрать том и убраться к чертям из этого поганого вертепа.

Особо скрываться смысла не было — на Мийо не обратили бы внимания, даже будь он обут в сапоги для родео. Но дойти до кафедры оказалось не так просто — от гнилостных испарений закружилась голова и зазвенело в ушах, а перед глазами поплыли радужные пятна. Книга оказалась тяжелой, как кирпич, и размерами ему не уступала. Гаспард сгреб ее, едва не уронив, кое-как затолкал под пиджак, предусмотрительно широкий, и медленно отступил. Полковник, приближаясь к финалу, стал тихо подвывать, поддержанный глухим сопением подручных. Шатаясь, Гаспард добрался до двери, вышел. В коридоре он остановился, потратив почти минуту, чтобы запереть и сломать ее замок.

Стены плыли, прямые линии дорогих золоченых шпалер извивались, словно Гаспард смотрел на них сквозь бутылочное стекло. К горлу подкатывала тошнота. Он уже почти добрался до выхода, когда за спиной раздалось рычание — такое громкое, что задрожали стены. Страх липкий и холодный, словно болотный слизень, прополз по хребту. В двери внизу ударили так, что затрещало дерево и жалобно скрипнули срываемые с болтов петли. И словно в ответ музыка, доносившаяся из амфитеатра, резко сменилась — завизжали надрывно гитары, электроорган разразился протяжными диссонансными аккордами, сопровождаемыми хаотично-неистовым грохотом барабанов. Вокалист истерически выкрикивал строки жуткой литании, и десятки голосов разом слились в какофонии:

— Славься та, что разбивает головы врагов!

Гаспард скользнул в приоткрытую дверь, судорожно втягивая ртом ядовитый воздух. Рвота горьким комом стояла в гортани, кожа покрылась липкой пленкой пота. Что-то было чертовски неправильно, как поганый трип...

— Славься та, что разрезает насквозь!.. та, у которой великая сила!..

Ногами к двери лежал один из патронов — его конечности содрогались. Сверху на нем, спиной к Гаспарду, восседала черная проститутка, низко склонившись над его лицом. Хребет ее выпятился, кожа словно полопалась, распавшись на отдельные лоскуты, часть из которых вздыбилась и заострилась, надорвав белое кружево белья. Пальцы на ее стопах удлинились и растопырились, отрастив длинные когти. Патрон хрипел и булькал, вокруг растекалась темная лужа.

— Славься, Госпожа ночи! Та, что обезглавливает мятежников!..

Гаспард попятился, но треск ломаемой двери за спиной вывел его из оцепенения. Вжавшись в стену, он обошел жуткую пару. В чаше амфитеатра под бессвязное, истеричное звучание рок-бэнда творилось невообразимое. Привязанная к столу горилла дико ревела, пожираемая заживо двумя аллигаторами-альбиносами с уродливо длинными лапами, короткими хвостами и тупыми мордами. На них еще можно было различить обрывки одежды, у одного (одной?) ниже шеи болталась уродливо отвисшая женская грудь. За столиками на верхних ярусах происходило похожее — но там не было людей. Зал заполняли чешуйчатые монстры, ревущие, жрущие и насилующие друг друга. В каждом людское и крокодилье смешалось в разной пропорции. Одна особо крупная тварь, опустившись на четыре лапы, волокла по лестнице другую, меньшую. У меньшей на голове пучками торчали остатки седых волос, туловище покрывал изодранный смокинг, а пальцы украшали золотые кольца.

— Поганый трип, это чертов поганый трип... Эта тварь... что-то было в том порошке...

Огромная тварь поднималась прямо к нему. Гаспард нырнул в ближайшую дверь — в курильню.

Дым здесь стал гуще, превратившись в едкий, дерущий горло туман. Гаспард захлопнул за собой дверь — в царящем грохоте тихушничать смысла не было. Пошатываясь, побрел в глубь зала. Перегородки и диваны словно переползали с места на место, проходы извивались как живые, в дыму проступали и растворялись покрытые чешуей тела, вязко разливались стоны боли и удовольствия. Музыка «Вельветов» не стала беспорядочным набором резких звуков, как в амфитеатре, но тоже изменилась — в ней зазвучали ломкие тревога и напряжение. Гаспарда шатнуло, и он споткнулся о бархатный пуф, рухнув на диван с чем-то упругим и гладким.

Пальцы, ища опору, заскользили по густой и теплой слизи, уперлись во что-то горячее и рельефное.

— А вот и мсье Бланже... — знакомый сюсюкающий голос теперь клокотал.

Гаспард попытался отстраниться, упал на пол. Из дыма проступила миниатюрная фигурка.

Ее лицо не слишком изменилось — не вытянулось в морду рептилии. Но огромные зубы, длинные, как кривые гвозди, теперь торчали наружу, изорвав в лохмотья по-детски пухлые губки. Вздутая, почерневшая странгуляционная полоса уродливым ожерельем проходила по шее. Золотые глаза маслянисто блестели, кожа потемнела, став болотно-зеленой. Тонкие чешуйчатые ручки были по самые плечи испачканы чем-то темным и густым.

— Мсье Бланже снова будет играть мной? А где же его струна?

Лу Рид в хрипящих динамиках мучился вопросом, какой костюм надеть бедной девочке на завтрашние вечеринки. Кровь стучала в висках, сливаясь с пульсирующим ритмом, немигающий взгляд миджет гипнотизировал, наполняя внутренности колючим льдом, ее бормотание юркими многоножками щекотало уши...

— Спустись яд скорпиона Тетет, поднимись яд скорпиона Чечет... да падет гнев Матери на святотатца! Пусть рыбы сожрут его внутренности, пусть гиены разгрызут его кости, пусть донные черви поглотят его прах, чтобы никогда не пройти его душе по Шести Пещерам, чтобы никогда не возродиться вновь!

Она прыгнула, Гаспард откатился, чувствуя, как улетает куда-то прочь пол. От приступа головокружения его едва не вывернуло, а миджет тут же навалилась сверху, вогнав торчащие зубы ему в бедро, рванув вверх. Острая боль вспышкой осветила сознание, заглушила звон в ушах.

Выхватив книгу, Гаспард обрушил ее на голову твари, потом еще раз и еще, пока череп с хрустом не лопнул. Миджет дернулась и замерла, так и не разжав челюстей. Вслепую нащупав на столе ложку, Мийо остервенело заработал ей, как рычагом, потом бил, пытаясь выломать зубы, а они шатались в деснах, словно гнилые, выпадали легко, оставаясь торчать в разодранном мясе. Пришлось ковыряться там, вырывая острые осколки, потом, сцепив зубы, поливать водкой из початой бутылки.

Кое-как сумев перетянуть бедро оторванной полосой ткани с ширмы и перевязать ее другим куском, Гаспард с трудом поднялся на ноги. Назад в амфитеатр хода не было — судя по хору криков людских и животных, безумие, властвующее там, достигло предела. Да и наркотический транс этого места, кажется, перерастал в нечто иное. Густое, многоголосое шипение, шорох чешуи о бархат и вельвет, шлепанье мягких лап становились все громче и ближе, словно привлеченные запахом крови монстры стягивались к Гаспарду. Он побрел в глубь зала, надеясь отыскать служебный выход. Каждый шаг отзывался безумной болью и новым приступом головокружения. Пройдя шагов десять, он споткнулся о распростертое, растерзанное тело, упал на четвереньки, с шумом опорожнив скрученный узлом желудок. В этот самый момент что-то длинное и гибкое обвило его, придавило невыносимой, шелковой тяжестью. Прохладные, сухие ладони сомкнулись на горле, ухо защекотал танцующий змеиный язык — больше чем у анаконды.

— В «Chat Noir» приходят, чтобы удовлетворить самые гнусные свои вожделения. Это удовольствие не каждому по карману. Его не обсуждают, им не хвастаются. Надо понимать, что это не просто закрытый клуб, частная вечеринка. Это своего рода культ.

— Культ?

— Его девиации и перверсии возведены в форму ритуала — пускай это и не всегда очевидно с первого взгляда.

— Зачем вы говорите мне это?

— Я хочу, мэтр, чтобы вы представляли, с чем столкнетесь. И были, насколько возможно, подготовлены. Мой вам совет — не задумывайтесь и не останавливайтесь. Уберегите свой разум и сделайте все как можно быстрее. И самое главное — не заглядывайте в книгу.

Легкие жгло огнем, в глазах потемнело. Ладонь сама нащупала спрятанный в рукаве тонкий заостренный штырь, сомкнулась на рифленой рукоятке. Когда горячий, сухой язык снова коснулся уха, Гаспард вслепую ударил. Шило скребнуло по кости, потом провалилось во что-то мягкое и податливое. Одновременно, кольца, стянувшие грудь и живот, сжались так, что затрещали ребра.

Едва не потеряв сознание от боли, Мийо, извиваясь как червь, стал высвобождаться. Ткань костюма скользила по сухой чешуе, судорога, сковавшая змеиное тело, постепенно ослабевала. Наконец выбравшись, он сумел разглядеть монстра. Молодой мальчик с густо покрытым косметикой лицом, вытянувшимися вперед челюстями и вываленным изо рта черным раздвоенным языком. Все, что было ниже груди, срослось в толстое змеиное туловище, покрытое причудливым пятнистым узором. Шило торчало на полдюйма ниже ушного отверстия, войдя снизу вверх под челюсть.

Шипение и шорохи вокруг становились все громче. От дыма кружилась голова и першило в горле.

Прижимая к груди книгу, Гаспард добрался до внешней стены. Побрел вдоль нее, рассчитывая наткнуться на дверь. Расчет оправдался — небольшая, встроенная в одну из настенных панелей, она была приоткрыта. Скользнув внутрь, Гаспард оказался в узком, бледно освещенном коридоре с тремя дверями на расстоянии около десяти ярдов друг от друга. Закрыв и заперев за собой дверь, он остановился, пытаясь хоть немного прийти в себя. Рану дергало, крутило сдавленные потроха, во рту совсем пересохло. Но все это меркло, растворялось в том ужасе и непонимании, которые заполнили его разум.

— Какого черта... здесь происходит? — прошептал он, осторожно дотрагиваясь до пропитанной кровью повязки. — Никакой трип не может тебя разодрать или задушить. Не может...

Он прошелся от двери к двери, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за них. За двумя грохотала музыка и слышна была нечеловеческая возня, безголосая, но оттого еще более жуткая. За третьей было будто бы тихо. Скважины не было, дверь имела только небольшой засов со стороны Гаспарда. Слегка приоткрыв ее, он заглянул в щель.

Это был алкогольный зал. Многие светильники были разбиты, и густой полумрак, пропитанный запахами виски и коньяка, окутывал помещение. Тихо щелкала, дойдя до конца, пластинка на вертушке, столы и стулья были перевернуты, сломаны, густой ковер покрывало битое стекло и растоптанная еда. А в самом центре возвышалось нечто бесформенное и огромное. Дав глазам привыкнуть, Гаспард присмотрелся — и едва подавил рвотный спазм.

На куче разодранных, изувеченных тел, собранных в какое-то адское, сочащееся темно-багровой жижей гнездо, лежал гигант. Его массивное тело мерно вздымалось, узкие ноздри со свистом втягивали воздух, а бочкообразное тело изредка вздрагивало, когда вздутая утроба вдруг выпячивалась в каком-то из мест, словно там пинался жуткий зародыш. Из окровавленной пасти торчали кинжалы зубов. Чешуйчатая морда была украшена диадемой, на коротких, вздутых лапах блестели золотые перстни. Монстр спал.

Можно было вернуться и попробовать другие комнаты... Но что-то подсказывало Гаспарду, что там будет хуже.

И он пошел. Напряженный до звона в ушах, бережно раздвигая носками ботинок стеклянные осколки, чувствуя жгучий холод внутри от каждого неровного вздоха чудовища.

Половина пути была пройдена, когда в темной глубине зала зашевелилось нечто ранее неподвижное.

Полковник Левассер, омерзительный в своей наготе, выступил из тени. Его старческое тело напоминало жуткий бурдюк, который наполнили водой вполовину с жабами или рыбами. Оно постоянно шевелилось, выпирало, колебалось, словно то, что наполняло его, силилось найти выход. Крупные чешуйки то проступали на теле, то пропадали, сменяясь обычной кожей. Лицо причудливо деформировалось, словно мягкая глина под руками невидимого гончара, который никак не мог решить, человека он хочет вылепить или крокодила.

— Как она прекрасна... — голос подвергался тем же метаморфозам, что и плоть, то хрипел, то визжал, то становился обычным, глубоким и ровным. — Я должен поблагодарить тебя, вор. Без твоего вмешательства... гнев богини...

Он прервался, скрученный очередным приступом. Из глотки его вырвался жуткий скрип, спина согнулась дугой, острые шипы пробили кожу, брызнув бледной лимфой. Ноги развело в стороны, между ними полез, удлиняясь, толстый заостренный отросток, постепенно увеличиваясь до уродливого подобия хвоста.

Гаспард не стал ждать завершения — бросился к выходу, напролом, по острым осколкам, мерзким лужам, не оглядываясь. Дребезжащий вопль из-за спины ударил в уши, а за ним, нарастая, поднялся вибрирующий, низкий рык, и паркетный пол дрогнул от шевеления исполинского тела.

— О, Себектет, Царица ночи, Мать Дыхания! Приветствую тебя, могучая! — вибрировал, переливаясь, голос полковника. С мерзким хрустом выбравшись из своего гнезда, богиня-аллигатор слепо повела головой. Не в силах удержаться, Гаспард повернулся к ней, встретившись взглядом с чернотой крокодильих глазниц. Не отсутствие глаз, но чернота предвечной бездны смотрела на него, затягивая в себя.

— Спустись яд скорпиона Тетет, поднимись яд скорпиона Чечет... Схвати вора, схвати вора!!!

Ноги сами понесли его, словно и не было раны, не было слабости и головокружения. Под оглушающий топот гигантских лап Гаспард выбил плечом двери, вывалившись в коридор, упав на залитый кровью ковер. Поднявшись, побежал снова, наступая на тела осоловевших от пиршества тварей, бревнами валявшихся на пути. Затихшая было музыка вновь ожила, ударив мощным овердрайвом, гуляя электрическими переливами, мощным битом ввинчиваясь в кости. Почуяв поступь богини, монстры зашевелились, переползая друг по другу, рыча и хрипя. Сквозь эту чудовищную мешанину плоти несся Гаспард, едва ощущая себя, но чувствуя неумолимую Себектет, небрежными ударами лап и хвоста сметавшей всякого, кто не убрался с ее кровавого пути.

Узкий коридор и железная дверь впереди. Вместо охранника — кровавая полоса, тянущаяся в глубь зала. Тяжелые засовы неохотно поддаются ослабевшим рукам, дверь открывается медленно, слишком медленно...

Гаспард уже протискивается в щель, когда острые клыки, каждый длиной в фут, смыкаются совсем рядом, цепляя и распарывая ткань, оставляя глубокие борозды на спине. Он вываливается наружу, ползет на четвереньках, шлепая окровавленными ладонями по ступенькам, локтем прижимая книгу к телу...

— Эй! Эй-эй-эй!!! — охранник в несколько прыжков спускается сверху, хватает его за шиворот, рывком поднимая. — Что за дерьмо с тобой случилось??!

Дверь за его спиной распахивается от мощного удара, огромная голова протискивается в проем, клыкастые челюсти смыкаются на орущем от ужаса нигере, потащив за собой во влажную, пахнущую кровью тьму. Гаспард, оглушенный, полуослепший, карабкается вверх по ступеням, которые качает, как палубу в шторм. Его движение — следствие уже не осознанного желания, но инстинкт, примордиальное стремление плоти сохранить себя. Разум же, утонув в жгучих волнах безумия, не властен над ней...


* * *


Времени больше нет. Оно замкнулось в одну бесконечную восьмерку, математический символ Уробороса, аллигатора, пожирающего собственный хвост, священную ладью Ра, раз за разом проходящую Шесть Пещер. Стены — плотная парусина с ватной подкладкой. Железная кровать, намертво прикрученная к полу. Узкое, зарешеченное окно под потолком. Унитаз, почерневший от многолетних отложений. Тяжелая дверь с зарешеченным окошком.

От тюрьмы это место отличается только голосами, что раздаются снаружи: дикими, полными смыслов, недоступных закрытому разуму. Эти голоса, словно дыхание забытых божеств, священными разливами наполняют его обиталище, чистой водой предвечной реки омывают его, освежают и утоляют жажду. И нет горести большей, чем время засухи, время, когда голоса уходят, и он остается в проклятой тишине.

Иногда вмешиваются голоса иные — гулкие и бессмысленные. Их течение — песок пустыни, что першит в горле и скрипит на зубах. Он не слушает их.

Но сегодня один из таких голосов привлекает его внимание. Он словно звучит сквозь время, проникая из далекого прошлого, из жизни иной, давно и безвозвратно ушедшей...

— Спасибо за понимание, доктор Жамме. Редко встретишь человека, столь открытого к диалогу и избавленного от... предрассудков.

— Вы тоже выглядите образованным и вдумчивым малым, невзирая на цвет кожи, мистер, — этот голос ранее звучал многократно, и его звуки — как скрежет песчинок о стекло...

— Приму это за комплимент.

— Я не закончил. Ваш... гм... родственник... склонен к вспышкам немотивированной агрессии. Оставаться с ним наедине, гм... не лучшая идея.

— Доктор, я прекрасно вас понял и в первый раз. Нет нужды повторять. Я уверен, Гэспи будет чертовски рад меня видеть.

— Ваш, гм... Гэспи уже давно не та личность, которую вы знали. Крайне любопытный случай, крайне сложный. Подобной интроверсии...

— Можете не продолжать, я все равно не пойму это ваше медицинское мамбо-джамбо. Вы уверены, что книга все еще при нем?

— Это уже третий раз, когда вы о ней спрашиваете, мистер. И я третий раз предупреждаю вас — не пытайтесь забрать ее. Даже на секунду, даже в его присутствии. Это его внутренний фокус, своего рода фетиш его внутренней самозацикленности. Я ведь говорил, что страницы этого тома он полностью замалевал своими выделениями? Сначала прокусывал кожу и пачкал кровью, потом добавлял и другие, гм... субстанции. Не думаю, что текст подлежит восстановлению...

— Я помню, доктор. Это меня не удивляет.

— ...при этом пациент никогда не расстается с ней и все наши попытки насильно избавить его от этой зависимости, в том числе медикаментозные, показали себя, гм... неэффективными. И потому я вновь предостерегаю вас от попыток...

— О, я даже не думал ни о чем подобном, доктор Жамме, уверяю вас. Я здесь по совершенно иным причинам.

— Надеюсь, что так, мистер. Очень, гм... надеюсь.

Скрежет замка заставляет содрогнуться, словно по кишкам проползает огромный холодный слизень. Человек забивается в угол, обхватив руками колени, бедрами прижимая тяжелый, мягко пульсирующий том к впалой груди. Силуэт в слепящем сиянии проема кажется танцующими языками черного огня. Но вот дверь за ним закрывается, и он затухает, сжавшись до простой тени, черной с коричневым кантом.

— О, мэтр... — в голосе звучит напускное сочувствие. — Вы только посмотрите, что они с вами сделали! Клянусь, вас не узнала бы собственная мать...

Голос звенит, как колокол — гулко и протяжно, сквозь грязную кожу впитываясь в плоть.

— Такая жалость... Вот уж, как говорится — незабываемая вышла ночка! Но зачем, — тень оказалась совсем близко, нависла над ним, — зачем, мэтр, вы открыли книгу? Я бы помог вам, избавил от кошмаров, вернул к прошлой, нормальной жизни... если бы вы только не посмотрели в книгу. Что вы хотели найти там, мэтр?

— Я, — обкусанные, в черных кровоподтеках губы разомкнулись, голос от долгого молчания звучал хрипло, — хотел понять. Узнать правду.

— Правду? — короткий смешок похож на хруст ломаемого стекла. — Правда — не для человека. Она, как было сказано... либо лишит рассудка, либо вынудит бежать от мертвящего просветления в благословенное неведение новых темных веков. Из этих двух полюсов, на каком вы сейчас, мэтр?

— Я... плыву по водам Предвечной Реки. Благословенное течение несет меня, и мироздание струится вокруг меня и музыка вселенной звучит во мне, как Дыхание Матери.

Рука живой темноты протягивается, ложась на его чело.

— О, мой драгоценный мэтр! Нельзя подобрать слова, которые опишут мою радость за вас... наше маленькое предприятие в итоге оказалось даже более успешным, чем я ожидал. Я искал послание, а нашел глашатая.

Тень отступает, раздается короткий стук, и ослепительный свет раскрытой двери снова заставляет закрыть глаза ладонями. Мертвые голоса скребут внутренние стенки черепа.

— Доктор, я благодарен вам за эту встречу. Но теперь у меня есть вопрос иного рода: я хотел бы обсудить с вами возможность забрать Гэспи... в домашние условия. Учитывая безнадежность случая, думаю, ему будет спокойнее в родных стенах.

— Мистер Литтл, вы ведь понимаете, что содержание пациента с подобным расстройством вне, гм... специализированного учреждения...

— Знаете, мне кажется, мы сможем прийти к соглашению. Можно оговорить привлечение специалистов к домашнему наблюдению, плюс я готов обсудить долгосрочную благотворительную активность в пользу пациентов вашей клиники. Возможно, даже, создание специального фонда.

— Фонда?

— Первоначальные суммы и бюджетный план мы могли бы обговорить в вашем кабинете, доктор...

Голоса отступили, растворились в вельветовой тишине, нарушаемой лишь отдаленным двухголосым распевом о бесконечном путешествии к чистой земле на кораблях из одного только дерева...


Sail away where the morning sun goes high

Sail away where the wind blows sweet and young birds fly


Он впервые за свой бесконечно долгий день сам разжимает пальцы, бережно уложив книгу на грязный, в пятнах, пол.


Take a sister by her hand

Lead her far from this barren land


Зубами он разгрызает обшивку матраца, рвет ткань на длинные полосы. Он торопится, его могут услышать. Могут помешать. Нужно успеть.


Horror grips us as we watch you die

All we can do is echo your anguished cry and

Stare as all you human feelings die[4]


Решетка на окне — достаточно прочная. Окно — достаточно высокое. Петля нежно скользит по шее, царапает густую, клочковатую щетину. Как женская ладонь, шершавая ладонь старухи. Как чешуя крокодила. Сдавливает нежно, но неумолимо. Руки дрожат, плоть борется, не желая этих жестоких ласк. Но разум умеет усмирять ее. Желания плоти для него давно ничего не значат. Темнота медленно заполняет пространство палаты. Живая, клубящаяся. Бессмертная.

И в темноте — золотые глаза Царицы Ночи, ее ровное дыхание. И тайны ее растворяются в водах ее, возвращаясь в предначальное, в черные моря бесконечности, омывающие крошечный остров, безмятежную обитель людского разума.


-----

[1] Начатая «Битлз» в середине шестидесятых волна популярности британских рок-коллективов в США.

[2] «Город-Полумесяц» (Crescent City), Биг Изи (Big Easy) – известные прозвища Нового Орлеана.

[3] «Свингующий Лондон» – название молодежного движения, сфокусированного на моде, гонке за новизной, гедонизме, раскрепощенности и свободной любви.

[4] Плыви туда, где утреннее солнце поднимается высоко

Плыви туда, где дует свежий ветер и летают младые птицы

Возьми сестру за ее руку

Уведи прочь из этой бесплодной земли

Ужас охватывает нас, когда мы видим, как ты умираешь

И все что мы можем – эхом повторять твой крик страдания

Наблюдая, как все человеческие чувства в тебе умирают.

Jefferson Airplane «Wooden Ships» (1968) – именно эта версия песни (а не Версия Crosby, Stills, Nash & Young) звучит по радио в коридоре лечебницы.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг