Юлиана Лебединская

Варенье из магнолий


Цветы и мусор


Жизнь перевернулась в день, когда у меня появилась сестра.

И ладно бы она появилась, как у всех нормальных людей — маленькой, пищащей и безобидной. Но нет же! Ей семь лет, и она ходит в ту же школу, что и я.

Ее взяли из приюта. Что родителям взбрело в голову, я не знаю. Ей освободили целую комнату, где раньше у папы кабинет был. Теперь он работает в их с мамой спальне или на кухне. Выползешь ночью воды попить, а там — папа стучит клавишами. Еще и смеется: «Совенок прилетел».

Впрочем, к «Совенку» я уже привыкла. Но комната... Я до семи лет жила в одной комнате с мамой и папой, пока не переехали, а этой — сразу свои апартаменты. С другой стороны, хорошо хоть не в мою спальню ее подселили...

Нет, я, честное слово, пыталась ее полюбить, но елки-палки... Она ведь даже мне не родная! А носятся с ней все, как с золотым слитком. «Алевтина то, Алевтина се, ой, Алисочка, у вас даже имена похожи с сестричкой! Аличка и Алечка. Совенок и Бельчонок». Тьфу.

Ничуть мы не похожи. Ни именами, никак.

Подумаешь, волосы светлые у обеих. Ну светлые, и что дальше? У меня они золотистые, с рыжинкой, а у нее — бесцветные, словно песок, выгоревший на солнце. И висят, как пакля. И глаза у меня ярко-зеленые, говорят — как у кошки. Только папа считает, что как у совы. А у нее — светло-голубые, бледные, прозрачные, и пялятся на тебя эти зенки немигающие исподлобья, страшно до жути. Ночью приснится такое, все простыни перепачкаешь. При этом — мордаха острая какая-то, будто и правда, у белки. Бельчонок, елки-палки.

Как нас можно сравнивать?

Меня в школе все любят... Ладно, любили — предыдущие шесть классов любили, пока это недоразумение не появилось. Теперь надо мной все ржут. Но, в целом, все равно любят. А ее в собственном классе терпеть не могут. Да и как можно любить хмурое, вечно замкнутое на себе существо, которое еще и хнычет по каждому поводу? Хныкать! При одноклассниках! Позорище. А когда не хнычет, ходит и бормочет себе под нос, высматривает что-то по углам и на полу. А как высмотрит — сидит долго на одном месте, таращится в одну точку, возюкает чего-то пальцами на полу. Руки потом грязные. И платье. Пакость.

Вот только кот — предатель! Большой рыжий негодник по имени Бродяга внезапно возлюбил Алевтину. Спит с этим недоразумением по ночам, днем у ног трется. Бродяга, что и сказать. Он и назван так, потому что бродил раньше по двору, пока мама его не поймала, отмыла и оставила у нас жить. Вечно тащит домой всякое. То кота, то недоразумение это детдомовское.

А недоразумение между тем еще и не соображает ничего. Таблицу умножения элементарную запомнить не может, пустоголовая. Вместо букв — каракули какие-то. Я все это еще до школы выучила! И зачем родители такую бестолочь выбрали? Неужели никого поумнее не нашлось?

Но ладно бы родители сами возились с «приобретением». Так нет же! «Совенок, ты должна помогать сестре с учебой», «Алиса, подсказывай сестре в магазине», «Совенок, ты должна защищать сестричку в школе», «Алиса, проверь, плотно ли у сестры пальто застегнуто. И сама застегнись». Тьфу.

Спасибо вам, мама и папа! Теперь все в школе считают, что я такая же чудаковатая нелепость. Что там таблица умножения... Это недоразумение не может запомнить, что сахар в чай надо самостоятельно класть, ей в приюте уже сладкий выдавали! А деньги? Она вообще не понимает, как ими пользоваться. Вот позор был в столовой, когда пришлось ей в который раз объяснять простейшие вещи. При всех! А этим «всем» только дай повод поржать.

— У вас что, в семье сахара никогда не видели?

— И денег, похоже, тоже! Ха-ха-ха!

— Откуда вы выползли, девочки? С Луны свалились или с Марса?

Петросяны одноклеточные. Вам бы такую «сестричку».

Но самый маразм был, когда она у одноклассника бутерброд стянула. С колбасой. И ревела потом, когда «добычу» отобрали. Позорище какое! Как будто ей своей еды с собой не дали.

— Вас, девочки, что, совсем дома не кормят? Гы-гы-гы!

Петр-р-росяны...

В общем, мучаюсь я с ней с сентября. С начала учебного года и, вот, до весны. Скорее бы лето... Хоть немного отдохну от позорища.

Единственный человек, с которым Алевтина сумела найти общий язык, — школьная медсестра. Как-то упало недоразумение и коленку сбило. Отвела ее в медпункт, так она всю большую перемену там просидела — о чем-то общалась с молоденькой медсестрой, такой же белобрысой, как и она сама. Вышла даже не такая угрюмая, как обычно. Но не будешь же ее каждую перемену в медпункт тягать?

Впрочем, есть у меня еще один помощник. Иван из одиннадцатого класса. Он приезжал волонтером в ее приют, а потом взял над ней негласное шефство и в школе. И у него как-то получше выходит с нею управляться. И хныкать она у него мигом перестает, и задачки понимает быстрее, и даже улыбается иногда. И почему его родители ее не удочерили?!

А ведь в следующем году его в школе не будет... Останется только медпункт.

Эх.

Дзы-ы-ы-нь!

Пора забирать недоразумение из класса...


* * *


Родных маму с папой Алевтина помнила плохо. Два размытых пятна перед глазами. Видишь их — и хочется и смеяться, и плакать одновременно.

В приют ее отдали в четыре годика. Алевтина не знала, почему. Вроде бы случилось что-то плохое. Кажется, было больно, и она долго плакала. А потом — очень долго ждала. Ждала маму и папу. Верила, что они вернутся и ее заберут. Рисовала картинки, где они снова вместе. Придумывала истории о том, как они ее любят. Как играют с ней, ведут в парк, на качели... Как поют песенку на ночь. Ну и ладно, что с ними тоже иногда хотелось плакать, все равно, пусть вернутся и заберут ее. Она их больше никогда не расстроит, не сделает ничего плохого, только пусть вернутся...

Целый год пролетел, как в тумане. Все дни были похожи один на другой. Встать, покушать невкусное, поиграть в скучные игры с воспитателем, повырезать чего-то из бумаги... Алевтина так и не завела себе ни одного друга. Здесь вообще мало кто дружил, хотя и жили все в куче и играли вместе. Вот раньше, возле дома в песочке — там было весело. Даже если кому-то лопаткой по лбу — все равно дружили.

Здесь — не было друзей. Здесь на тебя смотрели, как будто подозревали в чем-то нехорошем. И могли конфетку утянуть из-под матраса. И толкнуть больно, и насмеяться...

Впрочем, одного друга Алевтина себе нашла. Хоть и был он не совсем настоящий — просто тень на стене возле кроватки. У тени был острый колпак, как у клоуна, и она обнимала девочку, когда никто не видел. И успокаивала. Алевтина шепотом рассказывала ей о своих бедах, а тень в ответ гудела непонятно: «Ё-ё-ё-ёт!» И почему-то становилось легче. Она никому не рассказывала о тени. Сама тень ее об этом попросила. Без слов.

Кроме друга-тени появилось кое-что еще необычное. Странные пятна — черные, блестящие. Словно небольшие лужи. И на улице, и в комнате. Они пугали и притягивали. Но когда Алевтина спросила о них, дети засмеялись, а воспитатель насторожилась. И сказала, что никаких луж нет. А дети еще долго смеялись и пальцами на нее показывали. Пока воспитатель на них не крикнула. С тех пор Алевтина молчала и о лужах тоже.

Пока в приюте не появились Жан и Мишка.

Им было по пять лет, как и ей уже. Они были такие разные и такие похожие. Один темноглазый и темноволосый, другой — светлоглазый и рыжий. Оба мало говорили, как и сама Алевтина, но хорошо понимали друг друга. Алевтина тоже быстро научилась их понимать.

Тогда же в приют стал приходить Ваня. Он был взрослым — аж девятиклассником — добрым и хорошим, хотя и ходил всегда в черной одежде. Он заступался за Алевтину, когда старшие девчонки обидеть хотели.

С ним она быстро подружилась.

С Мишкой и Жаном — тоже. Чуть ли не с первых дней. И они рассказали ей о лужах. Ваня научил, что с ними делать. А Жан с Мишкой уже это умели.

Умели делать хорошее из плохого.


* * *


Родители, как всегда, порадовали! Просто вот по самые уши осчастливили!

Собрались в субботу с Олькой и Кариной в ботанический сад — на магнолии посмотреть, люблю я эти цветы, огромные, необычные, красотища! Ну и не только посмотреть — вообще погулять, газировки попить на природе, пообщаться о том о сем... В школе на переменках особо и некогда с подружками поговорить — только соберешь тетради-учебники, перейдешь из класса в класс, уже и новый урок. А еще надо к сестре заскочить, проверить, не вычудила ли снова чего. А потом — домой ее оттащить. А дома — уроки сделать. И не только свои — еще и сестре помочь.

Думала, хоть на выходных отдохну, так нет же:

— Совенок, возьми с собой сестру, ей полезно будет прогуляться, подышать воздухом. Магнолии опять же увидит!

Ага, полезно ей! А обо мне кто-нибудь подумал? А впрочем, да, подумал...

— Застегни курточку. И шарфик не забудь.

— Мам, да там же жарища!

— Возьми шифоновый шарф, он легкий.

Как же ж надоела! Мне двенадцать лет, а она кудахтает надо мной, будто над маленькой. Мало ей Алевтины, думала, хоть в этом легче станет — переключит заботу на более мелкую, так нет же... Ей сколько ни дай детей, над каждым накудахтает от души.

Еще и девчонки с ходу скривились при виде Алевтины.

— А ей обязательно с нами идти? — протянула Карина, едва нас увидела.

— Я думала, мы дотемна погуляем, — наморщила нос Оля, тряхнула светлой челкой, — а ты с малявкой. Вы с ней, я погляжу, вообще неразлучны.

— Да не обращайте на нее внимания, — прошипела я, чувствуя, что краснею, вспоминая мамино: «До темноты чтобы вернулись». — Представьте, что со мной, ну... большая кукла говорящая. — Я покосилась на сестру, как всегда, насупленную и молчаливую. — Или — неговорящая даже. И погуляем мы, сколько захотим. Она же со мной, что с ней случится.

— Ага, — хмыкнула Карина, поправляя длинный черный хвост, — помню я, как мы зимой на горках погуляли...

— Я не виновата, что она тогда в сугроб угодила и лоб ушибла. Послушайте, она все-таки не кукла, она понимает все, о чем мы говорим. Прикиньте, да? И может обидеться, наверное.

— И разреветься, — вздохнула Оля. — Ладно. Давайте о другом. Вчера эта училка...

Но слушала я вполуха. Алевтина опять углядела что-то на асфальте и попыталась немедля на него усесться. Потом она увидела что-то на заборе, еле от него отлепили. Потом она немного похныкала, но, к счастью, мы уже дошли до магнолий, и она радостно вытаращила на них бледные зенки. Какое-то время можно было спокойно перемыть кости училке и паре одноклассников, которые умудрились втюхаться в одну девчонку из параллельного класса.

О том, что в одного из них, Алешку, влюбилась еще и Карина, все деликатно промолчали. Но кости ему мыли с особым старанием.

— Обезьяна он долговязая!

— Ага. И зубрилка. На каждом уроке все-то он знает!

— Только и умеет, что зубрить. И мяч в корзинку швырять. Скачет по залу, как... обезьяна!

Впрочем, если честно, я Алешку обезьяной совсем не считала. И вообще, он неплохой и симпатичный. Вчера вдруг принес мне пару детских сережек с котиками и такой же кулон на шнурке.

— У тебя же сестра младшая, — говорит, — а моя такого уже не носит.

Его сестра всего лишь на год нас младше, но по ней и не скажешь. Выглядит ровесницей, ведет себя соответственно. Везуха Алешке.

А сережки эти с кулоном сейчас как раз на Алевтине. Яркие, розовые, Алевтина с ними заметнее. Алевтина... Где Алевтина?

Я отчаянно завертела головой. Сестры нигде не было. Что за...

— Ты слушаешь вообще? — окрикнула меня Карина. — Вон твоя малявка, по магнолиям скачет.

Ну елки-палки, только что ведь рядом была! А уже через заборчик перелезла, и к — деревьям. Вообще-то этого делать нельзя. Так мама с папой всегда говорили. Магнолии — деревья нежные, несмотря на то, что большие и толстые. Их не так много до нашего времени дожило, и обращаться с ними надо бережно. Например, не лазить по ним, не обрывать цветы, листья. Но Алевтина вроде бы и не обрывала ничего. Стояла рядом с огромным — с ее голову — бело-розовым цветком и водила руками, как обычно. Иногда подпрыгивала. Ну хоть не в пыли ковыряется.

Хм. А красиво же зрелище... Большущий нежный цветок, Алька улыбается в кои-то веки, ветер шевелит пшеничного цвета волосы. Сама не зная зачем, я достала смартфон и сфоткала сестру с магнолией между ладошками.

Карина у меня за спиной застонала.

— Ладно, — буркнула я, — что ты там говорила? Ой, нет!

Мгновение слабости и мимимишности развеялось в прах. Недоразумение таки полезло на дерево. Я рванулась к сестре.

— Да ничего с ней не случится, угомонись ты уже. — Оля за спиной натянуто засмеялась, послышался раздраженный вздох Карины. — Можешь хоть минуту с нами пообщаться спокойно, мамаша ты наша?

— Да я просто... Родители...

Алевтина шмякнулась с ветки и заревела.

Елки-зеленые-колючие, ну где же справедливость?! За что мне все это? Кто-нибудь, помогите, спасите, дайте свободу, как раньше, без нее. Хорошо же было...

Я обреченно побежала к сестре.

Перешагнула через заборчик — стремительно и... не слишком удачно. Нога в кроссовке зацепилась за клятый забор, я потеряла равновесие, в лицо влетела ветка от магнолии и...

Темнота.


* * *


Лужи были!

Они — настоящие!

Просто видят их не все. И Алевтина — не ненормальная. А напротив — очень даже особенная. Потому что видит лужи.

Это все ей Ваня объяснил. А Жан с Мишкой важно кивали каждому его слову. Воспитатели с радостью перепоручали троицу друзей Ивану, поскольку сами плохо их понимали — неразговорчивых и слишком уж не по-детски сосредоточенных.

А с Ванькой они даже смеялись иногда.

— Смотри, — говорил он Алевтине, показывая на черную кляксу во дворике приюта, — здесь вчера ваша воспитательница молоденькая поссорилась с другом. По телефону. Она разозлилась, накричала на него.

— И на нас потом тоже накричала, — тихо проговорила Алевтина. — А как ты это знаешь?

— Потому что она оставила след. Вот эту кляксу.

— Плохая клякса! — заключила Алевтина.

— Если ее не убрать, она будет притягивать к себе такие же обиды и плохое настроение. Каждый, кто пройдет мимо, почувствует себя расстроенным. Будет злиться по пустякам. И тем самым — кормить кляксу. Она будет расти все больше и больше...

— У-у-уо-о-ой-й-й, — Алевтина расплакалась.

Жан с Мишей тут же обняли ее с обеих сторон, стали гладить по волосам и рукам. Но Ваня встряхнул малышку за плечи и посмотрел в глаза.

— Слезами тут не поможешь. Кляксу можно убрать. Хочешь, расскажу как?

Алевтина закивала, старательно вытирая слезы.

И Ваня рассказал. Вернее — показал.

Он провел над кляксой серебристым прутиком, клякса зашипела, словно молоко на плите, и заиграла радужными красками. Потом дети увидели в радужном облачке воспитательницу Ирину с телефоном в руке и со слезами на глазах. А потом вдруг картинка сменилась. Они увидели Ваню в толпе других людей. Все кричали, прыгали и смеялись. Рядом с Ваней была девушка с густыми черными волосами, она тоже смеялась и прыгала. И грохотала музыка! Чей-то голос пел что-то о вершине, о дороге — было непонятно, но очень красиво. Захватывающе! Алевтина сама не заметила, как наклоняется к радужной картинке все ближе, глядя на нее во все глаза. И не замечая уже ничего другого вокруг.

Кто-то снова встряхнул ее за плечи.

Картинка исчезла.

— Это мы с хорошей подругой были на рок-концерте. Теперь каждый, кто здесь пройдет, почувствует ту радость, то ощущение полета, которое чувствовали мы на концерте. Вместо обид и злости.

— Ура! — Алевтина подпрыгнула от радости.

— Что вы с ней сделали? — спросила потом у Ивана та самая поссорившаяся с другом воспитатель. — Еще не видела, чтобы она так смеялась.

И Ваня начал их учить, как бороться с кляксами. Он приносил с собой серебряные пруты, дети тем временем замечали новые лужи, пытались сами понять, кто их оставил. Потом кто-то из малышей аккуратно «оживлял» черную бяку, делал ее радужной, а Ваня заменял плохое воспоминание на новое, хорошее.

Пруты он своим подопечным не оставлял. Говорил: опасно пока самим. Да и, если честно, Алевтина не смогла бы вот так ярко вспомнить радость из прошлого. Разве что — придумать.

Ваня говорил, что и придуманное годится — лишь бы оно было светлое, и ты сама в него верила. Но прута все равно не давал.

Даже когда Алевтине исполнилось шесть лет. А потом — и целых шесть с половиной.

Как же можно просто ходить и смотреть на эти кляксы гадкие? Ваня ведь не каждый день приходит. И даже не через день — раз в неделю. Иногда — два. Но за один раз все кляксы убрать не получается. А пока он вернется — новых добавится.

Эх, если бы она могла сама!

После «уборки» так здорово — взрослые спокойные и веселые становятся. А когда взрослым хорошо — то и все вокруг вроде как лучше.

Так однажды размышляла Алевтина над лужей, размышляла... и вдруг заметила, что клякса под ее руками немного размылась, стала бледнее. Серая, не черная уже.

— Исчезни, исчезни, противная, — прошептала Алевтина и оглянулась: не смотрит ли кто?

А пятно под пальцами таяло, пока совсем не исчезло. Оно не сверкало радугой, как у Вани, не показывало картинок, просто испарилось.

Узнав об этом, Ваня испугался. Сказал, чтобы все равно не трогала пятна без него. Ну как же их не трогать? Когда их вон сколько... Да и потом стереть у нее получалось далеко не все — только самые маленькие лужицы, которые появились совсем недавно. Но даже от этого становилось лучше... Светлее. Приятней.

А потом из приюта ее забрали. Сказали, что нашли для нее новых маму и папу. Сказали, что она должна быть счастлива — у нее будет собственный дом!

Алевтина радовалась.

Но не дому. И даже не новым маме Тане и папе Сергею — хотя они покупали ей и одежду, и вкусняшки разные, и водили и в кино, и в парки, и еще много куда, и часто-часто обнимали. Но у Алевтины в груди словно кусочек льда не растаял... И даже не тому она радовалась, что теперь можно всякое вкусное под матрас не прятать, хотя все равно втихаря прятала. Пусть даже новая сестра и не отбирала у нее ничего, хотя почему-то жутко Алевтине завидовала. За Алисой просто хвост из черной зависти тянулся...

А радовалась Алевтина тому, что теперь сможет убирать пятна не только в приюте, а везде, где окажется. В школе, на улице, в парке, в кинотеатре, на лавочке возле старушек... А вот в новом доме грязи было мало, похоже, еще и рыжий кот Бродяга помогал, вымуркивал пакость. Только сестрицын «завистливый хвост» почему-то никак не удавалось стереть. Как ни старалась Алевтина, ничего не получалось.

Только злилась Алиса: чего, мол, под ногами крутишься?

Ну и ладно, решила Алевтина. И убирала то, что получалось. Вот сейчас, например, на цветке магнолии — клякса! Как же это — такую красоту и пачкать?

Алевтина, пока сестра болтала с подругами, пробралась к дереву, стала на носочки, осторожно коснулась лепестков. Стирается! Ура! Уже исчезла. Ох, мамочки, а выше — еще одна. Ну как же так? Почему? Откуда? Алевтина схватилась за ветку, подтянулась, осторожно поставила ногу. Потянулась за другой веткой, вот еще чуть-чуть, ближе... Ой!

Она рухнула вниз, ударилась спиной, кажется, закричала.

Услышала знакомое: «Ё-ё-ё-ё-ё-ёт!»

И провалилась в пустоту.


* * *


Я проснулась утром.

Смутно вспомнила, как Оля с Кариной поливали меня водой в ботсаду, а потом довели до дома. Я вроде бы отключилась на несколько минут, но потом — ничего, сама дотопала до дома. Только спать очень хотелось, но спать мне не давали. Пока не приехал врач. А врач сказал, что у меня легкое сотрясение мозга и велел лежать в постели. Дней десять, не меньше.

Хорошо, полежим.

Но что-то не давало покоя. Кажется, я что-то забыла. Зачем я вообще полезла через оградку к магнолиям? Я полезла за Алевтиной... Алевтина!

Я совершенно не помнила, чтобы она возвращалась с нами домой. Но... Мы же не могли ее там оставить? А если оставили — мама же ее забрала? Ох, и влетит мне... Или она все-таки пришла с нами? Ничего не помню. За дверью спальни послышался мамин голос.

— Мама! — Я сползла с кровати, меня пошатнуло и затошнило. — Мама! С Алевтиной все в порядке?

— Ты чего кричишь? — Мать появилась на пороге комнаты в красивом шелковом халате красного цвета с причудливыми синими цветами.

Не помню у нее такого халата.

Каштановые волосы мамы лежали аккуратными короткими волнами. Подстриглась?

— Алевтина, — выдавила я, держась за прикроватную тумбочку.

— Притащили твои подружки эту дрянь, было бы из-за чего переживать.

Я не поверила ушам.

— Мама, что ты говоришь такое? Как ты можешь? — Шатаясь, я выбрела из комнаты и пошла в спальню сестры.

— Куда ты?

— Хочу ее увидеть.

— Где? — В мамином голосе зазвучали тревожные нотки. — По-твоему, она у отца в кабинете? Сильно же ты головой ударилась.

Она засмеялась. А мне стало совсем нехорошо.

— Мама, — я медленно повернулась, — где Алевтина?

— В рюкзаке твоем. Девочки подобрали под деревом и принесли. Лучше бы выбросили там же.

— Мама?! Ты о чем вообще?

— Ложись в постель, я принесу твое недоразумение. — Мама развернулась и пошла в прихожую.

На кухне орал кот.

Я застыла возле спальни Алевтины. Или — отцовского кабинета? Едва мать отошла, я осторожно приоткрыла дверь. Папа сидел за письменным столом и стучал клавишами. Никакой детской кроватки, никаких игрушек на полу, никаких веселеньких занавесок с котятами...

— Вот, держи.

Мама протягивала мне нечто — большую тряпичную куклу со светлыми волосами-веревками и голубыми глазами навыкате. Была она неприятная и нелепая, туловище, как груша, тонкие ручки и ножки болтались сосисками, аляповатая улыбка, криво нарисованные уши...

Я в ужасе отшатнулась.

— Мама, что это такое?! Вы меня разыгрываете? Где моя сестра?

На крик выскочил отец. И даже Бродяга высунулся с кухни. И снова взвыл.

— Что случилось? Потеряла свою Алевтину?

— Да вот она! — Мама сунула мне тряпичное недоразумение в руки. — Двенадцать лет барышне, а все в куклы играет.

— Уберите это! — Я с отвращением отшвырнула куклу. — Что происходит, я не понимаю? Где моя сестра? Где ваша дочь?!

Мать с отцом смотрели с тревогой.

— Доктор говорил, что может быть нечто подобное, — неуверенно пробормотала мама, — типа провалов памяти. Или...

— Нет у меня провалов. Я помню Алевтину! Она на магнолию лезла... Я... Я же ее сфоткала. — Я побежала в комнату, едва не врезавшись в стену, голова уже кружилась вовсю. — Идите сюда, я покажу.

Я из последних сил нащупала смартфон, открыла папку с фотографиями.

С роскошной ветви магнолии на меня смотрела уродливая кукла нарисованными голубыми глазами.

— А-а!!! — Я уронила смартфон.

— Господи, тебе надо немедленно лечь в постель. Я принесу успокоительное.

— Я сам, — послышался голос отца. — А ты уложи ее.

— Ложись немедленно, я на работу опоздаю. Еще кота не покормила, потому и орет.

— Я покормлю. Он сосиски будет? А эту куклу я выброшу.

— Нет, папа, — прохрипела я. Горло внезапно сжалось от страха, казалось, вот-вот произойдет что-то очень плохое. — Дайте ее сюда. Дайте! Быстрее! Не трогайте... А у кота корм свой, нельзя ему сосиски! Ты же сама говорила...

Я засыпала, сжимая в объятиях уродливую куклу и надеясь как можно скорее проснуться.

И чтобы все было, как прежде. До того, как упала в ботсаду.

Я буду и дальше позориться из-за Алевтины в школе и в магазинах, только пусть она вернется. Пусть я проснусь. Это же сон, этот кошмар не может быть правдой. Это же бред какой-то. Так не бывает.

На кровать прыгнул Бродяга. Кажется, уже накормленный. Он от души облизнулся. Ткнулся мне в бок, боднул под руку. Я чуть отодвинулась, освобождая ему место, и вдруг поняла, что кот пришел не ко мне. Он пришел к кукле. Бродяга улегся на нее, обнял лапами, лизнул в нарисованное ухо и громко замурчал.

И я поняла, что это не сон.


* * *


Через означенные десять дней, в среду, я вышла в школу.

Голова еще иногда кружилась, но я клятвенно заверила родителей и врача, что чувствую себя отлично. Еще никогда мне настолько не хотелось в школу! Во-первых, лежать с сотрясением мозга — пусть даже легким — ужасно скучно! Ни телек нельзя смотреть, ни видео на компе, ни в игру поиграть на смартфоне, даже книжку читать нельзя! Только музыку слушать. Я чуть мозгами не поехала, сотрясенными.

Ну а во-вторых, все мысли были о том, как бы побыстрее начать поиски Алевтины. Не могла же она, в конце концов, исчезнуть бесследно? Так не бывает!

До уроков я заглянула в первый «А» класс, где училась моя смешная названая сестра. О, как же хотелось увидеть ее снова, схватить за руку, увести домой... Но среди бегающих между партами малявок не было никого на нее похожего. И вообще, в классе не оказалось ни одной Алевтины, никого с фамилией Белкина.

«Где ты, Бельчонок?»

— Может, в первом «Б»? Там вроде был кто-то похожий... — пожала плечами Александра Петровна, симпатичная учительница с короткой стрижкой и в очках.

Сколько раз мы с ней общались, но сейчас она глядела на меня, как в первый раз.

В первый «Б» я тоже заглянула. Как и в первый «В». С тем же успехом. Закончилось тем, что я едва не опоздала на географию. В последнюю секунду успела! И слава богу — географичка за опоздание и выгнать может.

Урок я слушала вполуха. Училка бубнила что-то об океанах, кто-то отвечал зазубренную домашку. Меня, как проболевшую, не спрашивали.

На перемене я, отбившись от Карины с Олей, со всех ног побежала в одиннадцатый «А». К счастью, Иван, в отличие от Алевтины, никуда не исчез. Он как раз выходил из кабинета физики — его косуха и футболка с фотографией очередной рок-группы издалека видны.

— Ваня! Подожди!

Он остановился. Удивленно на меня уставился.

— Ты... Ты меня не помнишь, да?

Он неуверенно покачал головой. Понимаю. В его глазах я даже не полноценная девчонка, а так — малявка-семиклассница.

— Я... Мы когда-то общались... — ушибленная голова все еще соображала слабо, — общались по поводу поездок в детский дом. Да! Ты ведь ездишь туда, помогаешь, верно? Я бы тоже хотела... ну... чем-нибудь помочь. Детям этим, сиротам.

Фух, кажется, выкрутилась. Расслабился Ваня, улыбнулся. Смерил меня мягким, но все же оценивающим взглядом. Типа, а что ты вообще умеешь?

— Я могу... в волейбол с ними играть, вот!

А что? Конечно, Алешка у нас по волейболу лучший, но среди девчонок я вполне себе ничего.

Ваня задумался.

— У них там и волейбольного зала нет, но можно придумать что-то другое.

— Да. Я придумаю. А еще... А еще у меня вещи есть, которые я уже не ношу. Но они хорошие. Могу принести. Мы с мамой всегда относили мои старые вещи в детский дом... — При последних словах у меня почему-то перехватило горло. Как будто я сказала что-то странное и неправильное, хотя ничего странного и неправильного в подаренных детям вещах нет.

— Вещи — это хорошо, — кивнул Ваня. — У меня там что-то вроде шефства над двумя мальчишками. Я думаю, ты вполне можешь поиграть с ними в какую-нибудь игру с мячом.

У меня упало сердце. «Шефство над двумя мальчишками». А должно быть: «Над двумя мальчишками и одной девчонкой».

— Только над мальчишками? — выдавила я из себя.

Совершенно не вовремя закружилась голова.

— Была еще девочка, но ее удочерили.

— Давно?

— Да, года два назад.

— Она такая светленькая была и...

— Нет, волосы темные. А что? Ты ее знала?

— Кажется, нет. — Я присела на скамейку у окна. — Так что, я смогу с тобой поехать?

— Давай попробуем. Я на выходных собираюсь. Запиши мой номер.

Я достала смартфон. Вбила продиктованные цифры.

— Ваня, — я все-таки решилась, хоть и с трудом, — можно я тебе покажу кое-что?

Он кивнул и развел руками: валяй, мол. Я достала из рюкзака тряпичную куклу.

— Понимаю, что вопрос очень странный, но... Она тебе ничего не напоминает?

Я чувствовала себя последней дурой, представляла, как он сейчас рассмеется или вообще сбежит в ужасе.

Но он нахмурился и внимательно вгляделся в лицо куклы. Потер подбородок, подумал о чем-то. Заглянул мне в глаза.

— Ты видишь радуги?

Я даже на скамейке подпрыгнула, настолько неожиданным оказался вопрос.

— Что? В смысле? Радуги — после дождя, на небе? Причем они...

— Понятно, извини. Забудь.

М-да, похоже, не одна я здесь с причудами. Но может, именно такой человек и сможет помочь?

— Я не понимаю, о чем ты, — пробормотала я, — но я кое-что потеряла...

— Угу, — кивнул Иван. — И ты хочешь найти это в детском доме?

Я неуверенно передернула плечами. Насколько безумной покажется моя история даже такому чудаковатому парню, как он?

— Ладно, — улыбнулся Ваня. — Встретимся в субботу. Возьми с собой эту куклу, хорошо?

Я закивала так, что голова, которая только-только успокоилась, закружилась снова.

— Возьму. Спасибо.

— И это... — он слегка замялся, — в медпункт загляни при случае. Выглядишь ты не очень.

И убежал по коридору.

А я спустилась по лестнице и тоже поплелась на следующий урок, математику. «Выглядишь ты не очень» — суперкомплимент! А потом будет «урок труда» с дурацким шитьем. Надо что-то сшить для Алевтины. Она же вернется. «Возьми с собой эту куклу», — не зря же он мне это сказал, верно? А дальше — физкультура, от которой у меня освобождение. Значит — можно домой. Ура!

Звонок застал меня в коридоре, но Клавдия Максимовна, учительница математики, никогда никого не выгоняет. Она хорошая. И на ее уроках как-то спокойно. Хоть и сложно, конечно. Я скользнула в кабинет. Свободное место было на второй парте, возле окна, перед Кариной с Олей, которые уже вовсю мне махали. Но почему-то садиться возле них не хотелось. Да и тащиться через весь кабинет...

Я скользнула на другое свободное место, у стены. Рядом с Алешкой. Он хоть подскажет что-нибудь, если вдруг чего...


* * *


С Олей и Кариной я разругалась.

Сначала Карина взбесилась из-за того, что я посмела сесть рядом с Алешкой, да еще и подсказки его слушала.

— Тоже мне, па-адруга, — прошипела она мне в лицо.

Спасибо, хоть не плюнула.

А Оля потом заявила, что я стала «какая-то совсем на голову ушибленная с тех пор, как нашла эту куклу, и со мной неинтересно».

А я даже не помню, когда ее нашла! Неужели в тот день на магнолии? Нет, вроде бы раньше... Мама говорила, что я давно с ней ношусь. Но сколько бы я ни пыталась выяснить, как именно давно, в ответ слышала только гениальную шутку о том, что сильно головой ударилась. Глупость какая-то. Она даже не спросит лишний раз, болит ли у меня эта самая голова!

Я брела по школьному коридору, изо всех сил напрягала память, стараясь в очередной раз вспомнить что-нибудь о кукле или об Алевтине, но так ничего и не вспомнила. Зато задумалась настолько, что пропустила подножку. И позорно рухнула на четвереньки. Прямиком под ноги долговязым девицам из параллельного класса.

— Слышишь ты, курица, — наклонилась ко мне одна, с торчащими, как у лошади, зубами, кажется, Олесей зовут, — еще раз сядешь с Лешкой, все зубы выбью.

За ее спиной мерзко хихикала Карина. Со вчерашнего дня она со мной не разговаривала, зато поговорила, видимо, с другими...

— Ты бы за своими зубами последила лучше, — вырвалось у меня, хотя и понимала я, каким боком может выйти эта фраза.

— Что? — Девица позеленела. — Ах ты ж...

— Что здесь происходит? Девочки?! — Над нами возникла учительница математики.

Поджатые губы, строгий взгляд. Она редко повышала голос, но ее слушали больше других учителей.

— Ничего, — скривилась Олеся и убралась прочь с приспешницами.

Клавдия Максимовна помогла мне подняться.

— Все в порядке, — быстро сказала ей я, еще не хватало, чтобы начала расспрашивать, жалеть... — Я в норме. Просто упала.

Клавдия Максимовна покачала головой. Рядом с ней откуда-то возник Алешка-яблоко-раздора.

— Что случилось? Что они от тебя хотели?

— Ничего. Голова закружилась.

— Алексей, отведи, пожалуйста, Алису в медпункт. У нее недавно сотрясение было.

— Не надо...

— Сейчас же отведи!

Алешка настойчиво взял меня за руку и потащил к лестнице.

— Послушай, со мной и правда все в порядке, — прошептала я ему. — Ты же знаешь Клавдию Максимовну. Она же известный паникер и перестраховщик. Пусти. Я сама дойду.

Но Алешка был упорным! Во всем, как выяснилось. И к медпункту он меня отбуксировал с тем же упрямством, с каким штудировал домашнее задание или тренировал волейбольные броски. Я чувствовала себя пекинесом на поводке у бегуна в гололед! И хватка на руке не ослабла, пока я не оказалась на врачебной кушетке.

У медсестры Катерины был добрый взгляд и приятный напевный голос. Она выслушала мою историю о том, как я упала в ботсаду и сегодня, в коридоре, внимательно осмотрела зрачки и выписала освобождение от занятий еще до конца недели. Благо и остался-то всего один день, завтрашний.

— И постарайся больше лежать, — велела она мне. — Если не станет лучше, иди к врачу.

— А мне в субботу в детский дом надо. Я не смогу лежать. — Я открыла рюкзак, чтобы положить выписанную Катериной справку, и на пол выпала тряпичная кукла.

Вот позорище! Семиклассница — и с куклой.

Хорошо, хоть Алешка со мной в кабинет не пошел. Надеюсь, вообще ушел.

— Я... Это... Это просто... — Я поспешно засовывала куклу в рюкзак.

Взгляд Катерины вдруг стал острым, она пристально уставилась на уже закрытый рюкзак в моих руках.

— А с кем ты пойдешь в детский дом? — изогнула она бровь. Светлые глаза потемнели.

— Ну... С одним старшеклассником. Из одиннадцатого «А». Иваном зовут. — Я натянуто улыбнулась. — Если упаду в обморок, думаю, он меня дотащит домой.

Катерина улыбнулась тоже.

— И куклу с собой возьмешь?

— Э... Да. А что?

Последнее время все будто сговорились задавать мне глупые вопросы.

— Да так, просто. — Взгляд медсестры снова стал добрым и безмятежным. — Молодец, что пойдешь. Хорошее дело.


* * *


Перед поездкой в детдом мне приснилась Алевтина. Настоящая, живая. Она играла в саду магнолий, где цветов и деревьев было в разы больше, чем у нас в ботсаду. Алевтина смеялась, ее светлые волосы развевались на легком ветерке. Солнечные зайцы играли в пушистых прядках. И с чего я взяла, что ее волосы — унылая пакля? Они такие мягкие — даже на расстоянии видно. Такие солнечные. И улыбка у нее замечательная — светлая и искренняя, хоть и редкая.

И в руках у нее было что-то яркое, радужное...

Будильник вырвал меня из сна, и перед глазами еще какое-то время плясали радужные пятна.

Я, моргая совой, устремилась в ванную, умылась холодной водой. Родители еще спали. Им я сказала, что у нас общешкольная поездка в детский дом. И поверили же. Чудеса да и только. Обычно в случае всяких школьных поездок мама сто пятьдесят раз переспрашивала, кто идет, сколько взрослых, сколько времени меня не будет и так далее... А еще, стоило мне приболеть, мама двести раз уточняла, как я себя чувствую, не нужно ли мне чего, а не шутила без конца об ушибленной голове. Не то чтобы я скучала по ее кудахтаньям, но...

Было что-то неуловимо-неправильное в ее поведении. Но я никак не могла понять, что именно. Наверное, и правда, сильно головой ударилась.

Я старательно упаковала куклу в рюкзак, подавив желание прижать ее к груди, да так и ехать. Вот тупо бы смотрелась. На кукле сегодня красовались розовые серьги с котиками и такой же кулон.

Алешка вчера подарил.

— Извини, — сказал, — услышал, как ты медсестре говорила, что в приют поедешь. Может, там подаришь кому-то. А моя сестра такое уже не носит.

Домой мне их принес вечером.

Благо адрес знал — днем домой тащил меня саму, после медпункта. Под дверью сидел-таки и ждал. И Катерина, красавица, давай подвякивать: «Да, да, проводи девочку!» Хотя я и отбрыкивалась, как могла. Сама не дошла бы, что ли? Глупость какая.

В общем, украшения я повесила на Алевтину — я все чаще называла так куклу. Это справедливо, я считаю. Он же ей их и подарил! Хоть не помнит...

Ваня ждал меня, как и условились, возле метро. А вот медсестра Катя рядом с ним оказалась полным сюрпризом! У меня челюсть отпала и глаза на макушку полезли, когда увидела ее светлую челку и притворно — почему-то сейчас я в этом не сомневалась — добрые глаза.

Я скрестила руки на груди и подошла к ожидавшей меня парочке.

— Катя знает и умеет больше, чем я, — вместо приветствия заявил Ваня. — Я еще только учусь, да и вряд ли когда-то догоню Катерину во многих умениях. У меня вообще не было бы этих умений, если бы я не угодил однажды куда не следует. Понимаешь, в чем дело...

— Ничего не понимаю. Поехали.

Мы зашли в метро, пока спускались по эскалатору, ждали поезда и ехали, Катя с Иваном не переставали нести какую-то чушь. Хотя и я была не лучше...

— Понимаешь, в чем дело, — продолжил Ваня, — мы оба заметили на твоей кукле некие следы. Они действительно ведут к моим воспитанникам, которых ты хочешь увидеть.

— И еще к чему-то. Не очень хорошему. К чему-то, куда не каждому есть дорога.

— И еще, с тех пор как мы ее увидели, нас обоих не покидает странное ощущение...

— Как будто вы ее уже видели? — встрепенулась я.

— Как будто мы забыли что-то, что видели раньше, — пропела слащавым голосом Катя.

Как же он меня раздражал.

— Сестру мою! — не выдержала я. — Названую. Ее никто не помнит, кроме меня. Думаете, я крышей поехала?

— Не знаю. Может, и нет, — задумчиво протянул Ваня.

— Вот спасибо!

— Ваня лишь хочет сказать, что в жизни бывает всякое. И, возможно, твоя сестра где-то тебя ждет.

— Мне порой кажется, что я и вправду с ума схожу. Что я все придумала. А на самом деле не было никакой сестры, только дурацкая нелепая кукла. Иногда и сама с трудом ее вспоминаю. А сегодня она мне приснилась...

И в шумном вагоне метро, стоя у двери с парой едва знакомых людей, я рассказала о том, о чем вообще боялась с кем-либо говорить. Рассказала все об Алевтине. И о том, как не любила ее, и о том, как потеряла. О том, что сестра была словно не от мира сего и часто позорила меня, и о том, что я согласна на все, лишь бы ее вернуть.

Я готова была к тому, что оба выскочат из вагона на первой же станции, но они лишь задумчиво смотрели на меня.

— Судя по тому, что ты говоришь, твоя Алевтина видела радуги. Только убирала их как-то по-своему...

— Я вроде бы помню ее, словно сквозь пелену густого тумана. — Катя прищурилась, будто и вправду всматривалась в туман. — Вроде и вижу лицо, но никак не могу рассмотреть черты.

— Она приходила к тебе в медпункт. Однажды, — печально сказала я. — Думаете ее можно вернуть? Оживить?

— Надо показать куклу моим Жану и Мишке. Они тоже видят радуги, и на кукле их следы. Возможно, заметят что-то, чего мы не замечаем.

— А что это за радуги? — Я уже понимала, что речь не о разноцветном коромысле после дождя.

— Это следы на земле, которые люди оставляют плохими поступками и словами. Сначала они — черные, потом становятся радужными. Катя очень хорошо умеет их убирать, я же справляюсь только с самыми маленькими и безопасными.

— И Алевтина их видела? И убирала? — Сколько раз я злилась на сестру за то, что возилась на земле с чем-то только ей понятным.

Считала свиньей и ненормальной. Если бы я знала...

— Похоже, что да. — Ваня пальцами сжал виски и наморщил лоб. — Не помню.

Поезд приехал на нашу станцию.

Приют был симпатичным. Двухэтажное здание, стоящее буквой «П», чистый зеленый дворик с качелями и горками.

Мы сели в небольшой беседке. Молодая воспитатель привела к нам двух детишек лет шести — темноволосого Жана и светленького Мишку.

— А. Что. Мы. Будем. Сегодня. Делать? — старательно выговорил черноволосый Жан.

— Будем играть в куклы! — радостно наклонилась к нему Катя и кивнула мне. Доставай, мол.

— Мы. Что. Девочки?

— Нет, — улыбнулся Ваня. — Но, возможно, с помощью этой игры мы сможем помочь одной девочке. Согласны?

— Хо-ро-шо-о. Да-ва-ай, — протянул второй мальчонка, Миша.

Казалось, что каждое слово им давалось с трудом.

Я достала куклу, и мальчишки, секунду назад скучающие, внимательно на нее уставились. Они осторожно ее трогали, переворачивали, заглядывали в грубо нарисованные глаза. Потом посмотрели в глаза друг другу.

И наконец Миша сказал:

— А-лев-ти-на.

А Жан добавил совсем уже странное:

— Это. Справедливо.


Цветы и Справедливость


Она никогда не задумывалась, почему люди усыновляют детей. Хотела ли, чтобы удочерили ее? Алевтина не знала... Она хотела, чтобы вернулись ее мама и папа. Вот в этом была уверена на тысячу процентов!

Любила ли она новых маму и папу? Они хорошие, это совершенно верно. Но они будто бы жили за стенкой изо льда. Тонкой, но очень-очень крепкой. Иногда Алевтине хотелось протянуть руки, обнять... И она даже обнимала их, маму Таню и папу Сергея. Но они все равно оставались за коркой льда.

Так было, пока Алевтина не упала в ботсаду.

Теперь на весь мир она смотрела не сквозь корку льда, а сквозь тончайшие бело-розовые лепестки магнолий. Они окутывали ее легким туманом, показывали многое, хотя и не выпускали из своих объятий.

Она увидела маму Таню — молодую, красивую, с длинным хвостом каштановых волос, в джинсах и темно-зеленой рубашке. Она увидела, как сильно эта женщина хотела помочь... нет, не всему миру. Она понимала, что это невозможно. Хоть кому-нибудь. Она никогда не выбрасывала вещи, из которых выросла маленькая дочка. И уж тем более не пыталась их продать. Всегда относила в детские дома. А перед этим тщательно стирала их и, если надо, зашивала, подновляла.

— Детский дом — это не свалка, — говорила она в ответ на ворчание подруг или свекрови: чего, мол, возиться? — Дети не должны получать в подарок тряпье.

Но одними вещами детей не осчастливишь. Мама Таня понимала, что этого — мало. Больше всего дети мечтают о доме. О семье. И они с папой Сергеем решились. Они долго ходили по разным кабинетам, собирали какие-то бумажки, пока им наконец не разрешили забрать ее, Алевтину.

Они полюбили ее, прежде чем увидели.

Алевтина сейчас очень четко видела эту любовь — она струилась бело-розовыми туманными ручейками сквозь лепестки магнолий. Текла к ней в солнечных лучах. Грела руки, грела сердце.

Еще она видела Мишу с Жаном. Наблюдала за друзьями из дивного магнолиевого сада, совсем не похожего на тот, где еще недавно были с сестрой. Видела, как они скучают по ней. И волнуются за нее. Как убирают кляксы. А здесь даже клякс нет... Она тоже скучала по друзьям-мальчишкам. И очень хотела бы еще хоть раз к ним вернуться, поиграть вместе...

Но все же чаще Алевтина смотрела на маму Таню. Смотрела и хотела дотянуться, обнять наконец по-настоящему. Но не могла. Магнолии не отпускали. С ними было тепло и радостно, и, кажется, впервые в жизни Алевтина чувствовала себя так спокойно, но все же очень хотелось найти выход. А она видела только вход. Тот, через который попала сюда. Но выйти через него нельзя, только зайти. А для выхода нужен кто-то другой. И все, что могла Алевтина, держать вход открытым. Пока он открыт, она может смотреть на маму.

Алевтине очень хотелось к маме. И уже не только к той, давно забытой. А к маме Тане, полюбившей ее, еще не увидев.

А с мамой Таней теперь было что-то не так. Ее словно окутала серо-черная дымка. Невидимая клякса. А под ней — как будто бы и мама Таня, и не мама Таня одновременно.

И она совсем-совсем не замечала Алевтину. Даже не вспоминала о ней.

Тот, кто был раньше лишь тенью, появился, как всегда, незаметно. Высокий, в плаще и смешном колпаке. Хозяин Сада Магнолий.

— Я вижу кляксу. На маме, — сказала ему Алевтина. — Она делает ее другой. Я хочу стереть эту кляксу. Я могу! Но не получается дотянуться... Разве это правильно?

— Нё правильно. Но справедливо.

— Попробуй тебя пойми. Ты говоришь все время непонятно. Как это — «не правильно, но справедливо»? Так не бывает!

Тот, кто называл себя Справедливостью, задумался на миг.

— Бываёт, — сказал он.

— Я хочу помочь маме, — вздохнула Алевтина.

— Я тожё, — ответил Справедливость.


* * *


Магнолии заслонили все на свете. Я шла по магнолиям, я дышала магнолиями, я видела перед собой только магнолии, куда бы ни посмотрела...

...Я не могла поверить, что решилась.

— Твоя сестра в таком месте... мы называем их карманами пустоты... — Катин напевный голос больше не раздражал, наоборот, хотелось слушать и слушать его, лишь бы узнать наконец что-нибудь об Алевтине. — Хотя, кажется, этот не похож на остальные.

Из детдома мы приехали в ботсад, где Катя с Ваней долго ходили вокруг дерева, с которого упала сестра. И под которым я сама грохнулась. Ходили и размахивали забавными серебристыми метелками.

— Как туда попасть?

— Ваня был там. Он сумеет открыть тебе туннель, а я позабочусь, чтобы ты по дороге не влипла ни в какую радугу.

— Ничего не поняла, но согласна попробовать.

...Магнолии. Белоснежные, белые с лиловым, розовые, ничего вокруг, кроме магнолий. Это не похоже на обещанную «пустоту», впрочем, если не считать вездесущих магнолий, здесь и правда пусто...

... — Ты должна понимать, оттуда можно и не вернуться. — Катя смотрела в глаза.

— А вы... не пойдете со мной?

— Я не могу, — тряхнул головой Ваня. — Я уж точно не вернусь. Я в прошлый раз там пробыл слишком долго. Катя с подругой еле меня вытащили.

— Было дело, — улыбнулась Катя. — Но есть и хорошие новости. Ваня, ты чувствуешь это? Нам не придется возиться с туннелем, он хорошо замаскирован, но открыт и чист. Как будто ждет чего-то.

— Или — кого-то, — пробормотал Ваня, вглядываясь в никуда.

— Меня? — обреченно спросила я. — А я могу хотя бы с мамой попрощаться?

Катя прислушалась к пустоте.

— Туннель будет здесь до рассвета. Это точно. Дальше — сказать не могу.

— Понятно. Я быстро. Домой и обратно. Вы подождете меня?..

...На белоснежные лепестки упала тень. Кто-то длинный в дурацком остром колпаке стоял, похоже, у меня за спиной. Я обернулась, но никого не увидела. А тень падала уже с другой стороны. Я вертелась как юла, но так и не могла понять, чья это тень. А потом лепестки магнолий полетели безумным снегопадом, и я вообще перестала что-либо видеть...

...Дома я смотрела на маму, на ее красивый шелковый халат, на идеально уложенную короткую прическу... Смотрела и никак не могла понять, куда делась та, другая, похожая на девочку-подростка, ходившая с задорным хвостиком и в мягких домашних штанах и футболке? Та, которая двадцать раз проверяла, застегнута ли я, не забыла ли бутерброд. Та, которая всегда расспрашивала, как прошел день, и желала спокойной ночи. Вместе с папой, между прочим. А его я после падения вообще не вижу. Он работает дома, но почти не выползает из кабинета. Только покурить выходит или в туалет. Ест и то за компьютером.

— Мой руки и садись ужинать, — сказала мама, едва на меня взглянув. — Еда в холодильнике, разогрей в микроволновке. У меня сериал сейчас начнется по телевизору.

— Ма-ам, — протянула я, не двигаясь с места.

— Чего?

— А ты... — «ты же никогда не смотрела этих тупых сериалов, тем более по телевизору!», — ты не хочешь спросить, как у меня день прошел?

Мама пожала плечами.

— Ты же вернулась живая-здоровая и не поцарапанная даже. Значит, все в порядке. Не съели тебя дикарята. — Она некрасиво хохотнула.

— Какие дикарята?

Снова пожатие плечами, косой взгляд на телевизор, на меня.

— Из детдома. Ладно, иди ешь.

— Мам! А ты помнишь, как мы мои вещи для детских домов собирали? Как ты их отстирывала, а на порванной жилетке даже цветок вышила? Красивый.

Мама смотрела растерянно.

— Что ты сочиняешь такое? Я и вышивать-то не умею.

Из кабинета вышел отец. Буркнул:

— О, пришла дылда.

А когда-то я была «Совенком».

Не глядя на нас, отец пробрел на балкон. А мама наконец устремилась к дивану перед телеком. Я смотрела на них и понимала, что потеряла не только Алевтину.

Я потеряла нечто гораздо большее.

На кухне я быстро впихнула в себя бутерброд, кажется, с помидором и сыром, и тихонько выскочила из квартиры.

Я должна вернуть все, как было...


* * *


Я падала.

И падала, и падала, и падала.

Я летела, прижимая к себе куклу-Алевтину, куда-то вниз сквозь бесконечно кружащие лепестки магнолий. Слово «падала» здесь, пожалуй, вообще неуместно. Я скользила вниз в толще этих лепестков. Словно катилась с бесконечной мягкой горки.

И где же я приземлюсь?

А если — хлоп и всмятку? Интересно, а наверх вылезти по лепесткам смогу?

Я, извиваясь, попыталась ухватиться за лепестки, подтянуться... Бессмысленно и безыдейно. Лепестки выскальзывали из рук, я неизменно летела в пропасть.

Удар.

Было больновато, но не очень. Я наконец остановилась. Поморгала, привыкая к неожиданному яркому свету. Осмотрелась.

Я валялась в куче лепестков!

Что ж, логично. По крайней мере, упала мягко. Я нащупала в лепестках куклу. Лепестки запутались в ее серьгах и кулоне.

— Привётствую тёбя, — раздалось над ухом.

Я подняла голову. Надо мной возвышался некто в длинном сером плаще и совершенно дурацком колпаке. Не он ли маячил за спиной перед тем, как я упала.

— Ты кто такой?

— Я — Справедливость!

— Круто. — Я поднялась на ноги. — А я — Мерилин Монро!

— Ты — Алиса Бёлкина.

— Белкина, а не Бёлкина! — возмутилась я.

Чудак в колпаке посмотрел на меня внимательно.

— Я так и сказал.

— Ель с тобой зеленая. Что это за место?

— Мой сад.

— Мне сказали, что здесь — пустота.

— Я заполнил пустоту.

— Где моя сестра? Алевтина?

— В моём саду.

— Верни мне ее! Почему вместо нее — вот это? — Я сунула ему куклу под нос.

— Я нё забирал твою сёстру. Ты захотёла. Ты получила.

— Что за бред ты несешь? Я вообще не понимаю твоих слов. Ты можешь перестать «ёкать» без конца?

— Это будёт несправедливо.

— Слово «справедливость» ты не коверкаешь.

— Это справедливо.

Я теряла терпение.

— Скажи мне, как найти и вернуть сестру? Или я твой колпак засуну тебе в ухо!

Мне показалось, что надо мной с треском разорвали огромный лист бумаги. А это всего лишь засмеялся Справедливость.

— Ты смёшная. Но это нё поможёт. Насобирай опавших цвётов, сколько сможёшь. Только опавших — нё рвать! Свари вареньё из магнолий, напои им сёстру. Тогда вёрнёшь.

— Ва-ренье... В смысле? Варенье из магнолий? Что за бред? Магнолии — не съедобные! Как его варить?

— Собирай лёпестки. Пока они ёсть.

— Да их здесь целая... — Я осеклась.

Еще секунду назад все было завалено магнолиевыми лепестками, но с каждым мгновением их становилось все меньше. Я бросилась собирать их в охапку, заталкивала в карманы курточки, джинсов, за пазуху — кто знает, сколько их на варенье понадобится? Я успела ухватить еще горсть лепестков в руки, прежде чем они полностью исчезли с земли. А рвать нельзя. Вроде бы. Если я правильно поняла ёканье этого чудака в колпаке.

Ладно, может, этого и хватит.

Объяснил бы чудак, как его все-таки варить.

— Эй, может, скажешь... — Я говорила с пустотой.

Кем бы ни был тот, кто называл себя Справедливостью, он исчез.

Супер. И куда теперь?

Сейчас, когда воздух очистился от бесконечных лепестков, стали видны цветущие деревья и тропинка между ними. Аккуратная такая, словно нарисованная.

Я пошла к магнолиям.

Они тянули ко мне ветви, касались лепестками, шелестели, словно шептали что-то. Среди невнятного шороха четко различалось слово «сестра».

— Да, я ищу сестру! — крикнула я и зачем-то подняла над головой куклу. Одной рукой, во второй были лепестки. — Кто-нибудь, помогите мне! Кто со мной говорит? Покажитесь!

Я вертелась вокруг своей оси, но так никого и не увидела. Только деревья зашелестели с новой силой. «Сестра. Сестра. Сестра-а-а...»

Тропинка резко оборвалась. И остановилась она у совершенно голого дерева, без листьев и цветов, с сухими ветками.

«Сестра, — прозвучало совсем уж отчетливо. — Гибнет. Наша сестра. Беда».

— Что же я могу сделать? — Я оглянулась на деревья, что нависали ветвями вокруг. — Мне бы свою найти. И вот, — я показала им опавшие лепестки, — варенье сварить. Не знаете, как?

«Се-е-естра-а-а...»

Что-то царапнуло меня по плечу, и я увидела сухую ветку. Она тянулась к моим рукам. К лепесткам!

— У тебя тоже когда-то такие были, да? — Я наколола один небольшой лепесток на сухую ветку.

Он большой роли в варенье не сыграет, но вдруг дереву так будет веселее?

Лепесток исчез. Тут же. Только что висел перед глазами, а теперь там... распускался крохотный зеленый росточек!

— Ну надо же. — Я попятилась.

«Сестра-а-а. Мало. Погибнет. Сестра...» Со всех сторон меня окружали ветви — и пахучие, с цветами, и сухие, безжизненные.

— Вы хотите еще цветов? Но это же для Алевтины. Ладно, я дам вам лепестков, а вы потом натрусите мне новых, договорились? Обрывать вас нельзя...

«Сестра-а-а...»

Я положила куклу на землю и принялась развешивать лепестки на ветки. Старалась обходить дерево с разных сторон, вскарабкалась на вершину даже, и вскоре оно уже вовсю зеленело.

А у меня устали руки и ноги, аж дрожали, как у старой бабки. Я прислонилась к стволу зеленеющего дерева.

— Ладно. Давайте мне новые лепестки.

Магнолии вдруг оказались несколько от меня в отдалении, их зеленеющая сестра тоже исчезла — лишившись ствола под спиной, я плюхнулась на землю. Рядом с куклой.

— Эй, так нечестно! — крикнула я деревьям, маячившим шагах в тридцати от меня, и бросилась к ним.

Но как ни старалась, не смогла приблизиться ни на шаг.

— Неблагодарные! — Я лихорадочно проверяла карманы. — Я на вас половину цветов извела. Если не больше. Ладно, — пробормотала потом, поднимая Алевтину, — хотя бы половина у меня еще осталась. Может, подловлю еще этих нахалок и стрясу остальное. Пойдем, сестричка.

Я прижала к себе куклу.

Магнолии на пути мне больше не попадались, зато встретились большие шарообразные кусты. Зеленые и яркие. И над ними летал пушистый рыжий мячик. Он попискивал и сверкал глазами. Из-за кустов раздавались еще какие-то звуки. Похоже, он милый. И, кажется, с кем-то играет. Я торопливо обошла кусты и замерла.

За кустами носились уродливые птицы, похожие на кур, только с очень большой головой и непомерно большими когтями. Они пинали изо всех сил несчастный рыжий шар, били его клювом, царапали когтями. Он пищал — вовсе не весело, как мне сначала показалось. Ему было больно и страшно. Он отчаянно метался между птицами, пытался ускользнуть, но только получал новый удар или пинок.

— Эй, вы, курицы корявые, отпустите его немедленно!!! — завопила я.

Курица, что как раз держала несчастный шар лапой, смерила меня косым взглядом и с нескрываемым удовольствием вырвала из пленника клок шерсти. Затем швырнула его другой квочке.

— Ах вы ж... — От злости я сжала в руке несколько лепестков, они тут же слиплись в комок — противный и скользкий.

Еще и цветы испортила! В сердцах я швырнула комок в курицу. Она громко кудахтнула, подпрыгнула и завертелась волчком. В том месте, куда я попала, перья ее осыпались, кожа покраснела.

— Ага! Вот, значит, как. — Я засунула Алевтину под куст и лихорадочно лепила комки, а затем швыряла их в кур.

Очень скоро возле кустов осталась только я и рыжий шар.

— Как ты, маленький? — Я взяла шар на руки, приложила к боку, где вырвали шерсть, еще один лепесток.

Он смотрел на меня большими грустными глазами цвета ясного неба. Я осторожно погладила шар.

Он тихо пискнул. Подпрыгнул у меня в руках. Спрыгнул на Алевтину под кустом, подкатился к ее глазам.

— Это моя сестра. Мне надо ее найти. Ты можешь помочь?

Шар подпрыгнул, завис на секунду у моего лица, затем перемахнул через куст и был таков!

Я глазам не могла поверить. Все ждала, что он вернется и приведет подмогу, ну или хотя бы просто вернется. Но потом захотела есть и поняла, что ждать нечего.

— Неблагодарный! — закричала я вслед давно исчезнувшему шару. — Здесь все неблагодарные! И это — сад Справедливости?

Ужасно хотелось разреветься. Но я же — не Алевтина. Напротив, Алевтину мне надо найти и вытащить из этого ужасного места.

Вздохнув, я подобрала куклу и побрела дальше.

Лепестков осталось до смешного мало. Но я все еще надеялась сварить из них варенье.

И пожрать бы чего-то...

Я шла все по той же тропинке, теперь уже узкой и едва заметной в траве. Внезапно небо потемнело, все вокруг стало серым. На меня летело некое подобие летучих мышей, только очень больших, с лабрадора размером, если его раскатать скалкой. И с глазами... У них не было глаз! Вместо них зияли два огромных провала с черной пустотой внутри.

Я отшатнулась. Бросилась бежать. Елки-чертовки, мамочки! Впервые с исчезновения Бельчонка мне стало по-настоящему страшно. До этого все случившееся упорно казалось дурным сном, и чем дальше — тем дурнее и нелепей. Но сейчас... Я до ужаса боялась этих пустых черных глаз.

Так вот о какой пустоте говорил Ваня? Нет, он, кажется, ничего не говорил о таком... Бегом. Бежать. Ай! Я снова рухнула куда-то вниз и обнаружила себя валяющейся в огромной яме с высокими серыми стенами. А над выходом из ямы, закрывая небо, стаей кружили пустоглазые.

— Мамочки, — пропищала я и в отчаянии скомкала в шар все оставшиеся лепестки магнолий.

Почти все. Один, большой и бело-розовый, упал на землю.

Я вскочила, подпрыгнула и швырнула шар из лепестков в пустоглазых существ. Шар долетел. Но они даже его не заметили! Они медленно кружили надо мной, спускаясь все ниже.

И ниже.

И ниже.

Я смотрела в бездонные черные глаза и уже не боялась. А чего бояться-то? Ничего страшного нет. Ничего вокруг нет. Нет этой ямы, нет меня, нет летучих мышей, похожих на распластанных лабрадоров. Что такое лабрадор? Что такое мышь?

А я? что — я? где я? неважно. хорошо. просто хорошо. и спокойно. безмятежно. легко. и пусто. я здесь. останусь. я нигде. меня нет. правильно. я пустота. я совершенна. я навсегда. я...

Я нащупала ладонью что-то прохладное и приятное. Сжала в пальцах, поднесла к глазам. Долго смотрела на бело-розовое пятно. Выбросить, забыть, прочь. Вернуться назад, где легко и пусто. Но пятно не давало покоя, не отпускало. Это какой-то цветок. Какой, для чего?

Мысли мелькали в голове белками. Никак не удавалось ухватить хоть одну за хвост. Белки. Что такое белки?

Бельчонок! Я должна спасти Бельчонка! Я должна сварить варенье из магнолий! Я должна выбраться из треклятой ямы!

Я вскочила на ноги. Огляделась. Обнаружила неподалеку куклу-Алевтину. Подняла. Посмотрела наверх. М-да. Как же тут выберешься, когда высоко, нет никакой веревки, а еще эти кружат над головой?

И магнолии на них не действуют. Только зря перевела последние цветки. И все же я выставила перед собой единственный, еще оставшийся лепесток.

Парочка пустоглазых висела уже совсем низко, подпрыгну — и коснусь рукой. И вдруг яркая рыжая молния промелькнула среди серой стаи. Ударилась о землю, подпрыгнула снова и снова, разгоняя нависших мышей.

Шар!

Мой рыжий пушистый шар вернулся! И, кажется, даже стал чуть больше.

Он налетел на меня с размаху, едва не сбив с ног. Сделал круг по яме и налетел снова.

— Эй, ты что, убить меня решил? Я-то думала, на помощь пришел, а ты...

Шар подлетел ко мне и ткнулся в грудь, в руки, на этот раз гораздо мягче. И до меня дошло. Он хочет, чтобы я его оседлала!

Я засунула куклу и лепесток за пазуху и изо всех сил вцепилась руками в шар. В тот же миг он взмыл в воздух, разбросав по пути пустоглазых мышей. Их крылья и лапы хлестали меня по лицу и рукам, на ощупь они были словно холодные скользкие рыбы. Фу.

Мы с шаром пушечным ядром вылетели из ямы, пролетели над серым пустырем, над недавними зелеными кустами и свалились неподалеку от коварных магнолий.

Свободный от моей хватки, шар радостно пискнул, сверкнул глазами и немедля унесся прочь.

А в двух шагах от меня, на большом валуне сидел Справедливость.

Я встала и отряхнулась.

— Я растратила все лепестки! Мне не из чего варить варенье. И я не знаю, как его варить, колпак ты нелепый!

За его спиной шелестели магнолии...


* * *


Сегодня магнолии шумели совсем по-особенному. Если раньше они просто показывали ей картинки, то сейчас Алевтина могла четко различить слова.

Свое имя.

Имя сестры.

Имя Справедливости.

Какие-то совсем непонятные слова и фразы.

Она хотела посмотреть на маму Таню, но цветы магнолий сегодня закрыли собой все. Она подошла ко входу — проверить, не закрылся ли. И он таки закрылся! Не осталось больше туннеля, по которому хоть и нельзя было выйти, но зато еще можно было зайти.

А магнолии шумели и шумели все сильнее.

Алевтина в отчаянии смотрела на бывший вход. Как же так? Никто не войдет? Никого она больше не увидит?

Она протянула руку. Там, где раньше был туннель входа, сейчас красовался огромный — нереально-большущий — ярко-розовый цветок.

Шепот вокруг нее нарастал и нарастал. И снова казался другим. Теперь почему-то — дружеским и теплым.

Алевтина коснулась большого цветка. Прохладный и очень приятный. И пальцы сквозь него проходят. А раньше сквозь магнолии можно было только смотреть, но не ходить.

Значит ли это, что...

Алевтина шагнула в цветок. И успела заметить, что на розовом лепестке нарисован черный кот. А потом ее поглотило бело-розовое безмолвие...


* * *


— Интёрёсно, — Справедливость наконец удостоил меня взглядом, — и на что потратила лёпёстки?

— Половину, чтобы спасти засохшее дерево у тебя в саду. Ты совсем не следишь за садом, как я посмотрю! Потом еще часть — чтобы спасти летающий шар, который меня сюда сейчас и принес. И последние — чтобы отбиться от пустоглазых тварей! Хотя им на лепестки было начхать. Как ты вообще допускаешь, чтобы у тебя здесь жило что-то подобное?

Он молча смотрел на меня, будто изучая забавную букашку. Я ждала ответа, но отвечать, похоже, мне никто не собирался.

— У меня остался всего один лепесток! — топнула я ногой. — Как мне варить варенье?

— Ты потратила лёпёстки, созданныё для сёстры, чтобы спасти дёрёво, шар и сёбя. Сама так рёшила. А потом жалуёшься? Ты забавная. Иди домой. Я тёбя нё дёржу.

— И ты еще себя справедливостью называешь? — прошипела я. — И мир свой справедливым считаешь? Неудивительно, что ты здесь торчишь, а не там, где и правда нужна справедливость!

— В том и бёда. В мирё людском мёня почти и нё осталось. Нё нужён людям. Ни я, ни братья. Вы забыли нас, мы забываём, что мы ёсть.

— Так вас много, значит? И сколько же?

— Сколько и вас. Тёх из вас, кому ёщё нужны.

— Чушь какая-то. Вот прямо такой ужасный мир людей, да? Неужели там совсем ничего справедливого нет?

Справедливость задумался.

— Кошки. И собаки. Они справедливы.

Он развернулся, готовый уходить.

— Неправда, — прошептала я, облокачиваясь на валун, где он недавно сидел. — Моя мама всегда старалась быть справедливой. Она помогала другим. И заботилась обо мне и о папе. А потом и об Алевтине. И о Бродяге, конечно же. Она его осенью из лужи вытащила еле живого. А сейчас в какую-то пародию на себя превратилась! Кота даже кормить забывает. Не знаю, как у нее такой вообще мог появиться кот. И все потому, что ты... — Я замолчала.

Не он. Это я отчаянно хотела, чтобы Алевтина навсегда исчезла. Да нет, не исчезла — совсем не появлялась в нашей жизни. Но с теми мамой и папой, которые у меня были, она все равно бы появилась. А если не она — так кто-то другой. Может, это была бы не сестра, а брат. Может, не семилетка, а младенец совсем. Или вообще — стая бездомных кошек.

А я бы все равно злилась, что кого-то она смеет любить больше, чем меня. Что мой привычный мирок изменился. Не понимая главного...

Я подняла взгляд на Справедливость. Он стоял и смотрел на меня молча. У меня тоже слова застряли в горле.

— Я... Я не вернусь домой без сестры.

Он кивнул. И ушел.

Я сидела на валуне, недалеко от магнолий, прижимая к груди куклу и единственный оставшийся лепесток. И больше уже не пыталась сдерживать слез. Я так хотела вернуть прежнюю маму, прежнего папу. Вернуть Бельчонка! Но, похоже, сделала только хуже. Справедливость вышвырнет меня отсюда назад, в тот мир, к тем родителям, которых я заслужила.

Я сидела и ревела, как последняя дура, как первоклассница какая-нибудь. И вдруг под рукой что-то шевельнулось. Что-то мягкое и пушистое. Шар вернулся? Под руками пискнуло.

— Алиса, ты плачешь?

— Я...

Я смотрела в удивленное лицо сестры. Кукла исчезла, диковинный сад Справедливости исчез. Мы сидели в самом обычном ботсаду, под тем же деревом, где недавно обе упали. И, кажется, было утро. Рассвет.

— Бельчонок. Ты вернулась?

Она сосредоточенно кивнула. Изумленно осмотрелась по сторонам.

— Кажется, вернулась, — пробормотала неуверенно.

Я поспешно вытерла слезы, покосилась на цветущую магнолию над нами. А Катя с Ваней, похоже, ушли. Впрочем, неудивительно. Не торчать же им всю ночь в саду.

— Надо же. А я ведь так и не сварила варенье из магнолий. Хотя... Может, он сказал «творенье», а не «варенье»? Или вообще что-то другое сказал. Его ж разве разберешь с этим ёканьем. Ты, — я заглянула сестре в глаза, — ты ведь тоже его видела, да?

— Да. Он добрый.

— Да уж, очень, — фыркнула я.

— А еще — наша мама. — Бельчонок нахмурила лоб. — С ней случилось что-то плохое. Над ней клякса черная. Я видела.

— Я тоже. Но теперь все будет хорошо, Бельчонок. — Я обняла сестру.

Мама открыла нам дверь, и у меня упало сердце. Все тот же шелковый красный халат. Все та же чужая прическа, холодный взгляд. И судя по ору — голодный Бродяга на кухне. А главное — никакой радости в глазах при виде Алевтины.

— Ты где была всю ночь? Ты кого к нам притащ...

Алевтина бросилась к ней, вскарабкалась на руки и принялась размахивать ладошками над маминой головой. И я, словно наяву, увидела черную кляксу, о которой говорила сестра. Увидела, как Бельчонок отчаянно борется с ней маленькими ручонками, как клякса бледнеет...

У меня потемнело в глазах. Все исчезло, я снова падала в пустоту.

— Алиса! Тебе нехорошо? Девочка моя...

Я открыла глаза. Я лежала в коридоре, а надо мной склонилась мама. Она была все в том же красном халате, но смотрела совсем по-другому, и волосы взъерошенные, длинные, такие родные. И в глазах страх дикий, а вместе с ним и радость...

— Мама! — Я бросилась к ней на шею.

— Господи, девочки, как вы нас напугали! — Мама сгребла нас с Алевтиной в объятия. — Где вы были всю ночь? Ты примчалась вчера вечером, съела бутерброд и умчалась снова. Сказала, что заберешь Бельчонка со двора...

— Я ее как раз и искала. Она просто заблудилась в ботсаду. А потом убрела куда-то... А я подумала, может, уже во двор пришла. Прости, что сразу тебе не сказала вчера. Я так испугалась, что потеряла ее. — Ложь давалась на удивление легко, и пусть это была не совсем ложь, я поклялась себе, что в последний раз лгу маме. — Еле нашла. Вообще в другом конце города! Она сама не знает, как туда попала. Но теперь все в порядке, мама. Теперь все будет хорошо. Мы больше не уйдем. Не плачь.

— Неделю вообще гулять не будете! — выдохнула мама. — Из школы — сразу домой. Ни шагу в сторону. Поняли?

— Ага, — протянули мы с сестрой хором.

— Детдомовские дети иногда убегают, бывает такое... — неуверенно пробормотал папа, возвышаясь над нами.

— Она не детдомовская! Она — наша! — закричала я.

— Конечно, Совенок. Конечно! — Папа сел на пол рядом с нами, было видно, что он и сам моргает совой после бессонной ночи. — Я рад, что ты подружилась с сестрой. Но еще раз так убежишь...

Он покачал головой и погрозил кулаком.

— Мама, что на тебе за халат?

— Папа твой подарил, вчера как раз. Я и вечером в нем была, ты не заметила просто. Господи, я в нем так и бегала вас искать. Не заметила даже. Тебе он не нравится?

— Нет, почему же. Он красивый. Халат — это ерунда. А может, трех дней домашнего ареста хватит?

— Неделя!

— Все равно — ерунда.

Я снова обняла маму, папу и сестру.



Выбрать рассказ для чтения

50000 бесплатных электронных книг