Юн Ха Ли

Лисий огонь, ложный огонь


Прислушайся я к тому давнему предостережению мудрой тигрицы, ни за что не застрял бы в этом городе, в Самдэ, во время всеобщей эвакуации. Дома — что старые, что новые — здорово пострадали под артобстрелом, порой то тут, то там слышался вой сирен. Даже в столь поздний час целые семьи не спали: одни уводили из старых домов сгорбленных бабок да дедов, другие обшаривали брошенные дома в надежде на невеликие сокровища — соль, или какое тряпье, или вяленый перец. Пробираясь по ночным улицам, я то и дело натыкался на обломки той самой черепицы в форме цветов, которой так славен Самдэ. Вдали мутно мерцали огни уцелевших небоскребов — памятников тем временам, когда полуостров охватила повальная тяга к модернизации. Жаль, вся эта модернизация не предотвратила гражданской войны...

На ходу я размышлял, взвешивая, оценивая перспективы охоты. Разумеется, лучше, разумней всего было бы снова принять лисий облик да удрать себе за город, отказавшись от цели, что многие годы назад привела меня в Самдэ. Однако для того, чтоб окончательно стать человеком, требовалась всего-навсего одна, последняя жертва, а лишать жизни какого-нибудь полунищего лавочника или повитуху мне не хотелось. Во-первых, я не питал к ним никакой вражды, во-вторых же, их знания и умения были мне совсем ни к чему.

Нет, по Району Фонарей я бродил в поисках солдата. Конечно, солдат по пути попадалось множество, но мне был нужен отборный, сильный, здоровый экземпляр. На охоту я вышел в образе проститутки — единственное, что во всей этой затее вызвало бы одобрение матери. «Некоторые людские ремесла, — нередко говаривала мать, лисица, всю свою жизнь твердо державшаяся обычаев старины, — подходят лисам куда лучше других».

— Бэкдо, — сказала она однажды, когда я был еще юн, — отчего ты не можешь удовольствоваться курами да мышами? Полагаешь, будто сумеешь вовремя отказаться от пирогов со сладкой бобовой пастой? Но ведь на свете, не забывай, имеется и крупук[1], и печенье в шоколадной глазури, а после ты сбросишь нарядный мех, начнешь разгуливать в этих немыслимых штуках с пуговицами, карманами да резиновыми подметками. А там кто-нибудь из людей полюбит тебя, раскроет твой секрет, и кончишь ты, как сестра твоей бабки, Сонгхва — горсткой гадальных костей в мешочке какого-нибудь шамана.

Но лисы слушаются матерей так же скверно, как и люди. Мать еще до начала войны умерла. Конечно же, погребальных даров я ей приносить не стал. Всю родню одна мысль об этом привела бы в ужас, а мать, приверженка древних традиций, наверняка предпочла бы, чтоб ее тело оставили пожирателям падали.

Район Фонарей я полюбил с давних пор. Именно здесь отыскал я первую жертву, и, правду сказать, она принесла мне удачу. Опьяненный ароматами айвового чая и духов с ноткой сирени, я прокрался в квартиру некоей куртизанки. В то время я еще не разбирался в человеческой красоте и не умел отличить красавца от урода (лишь позже узнал, что куртизанка та славилась красотой на весь город), но ее многослойные, оранжевые с багровым шелка напомнили мне об осеннем лесе.

Ее-то обликом я в эту ночь и воспользовался. После раскола в местном правительстве солдаты день ото дня набирались дерзости, и потому заниматься сим ремеслом продолжали только совсем уж упрямые или отчаявшиеся. За себя я, разумеется, нисколько не беспокоился: девяносто девять убийств кого хочешь научат за себя постоять.

Ага, вот и достойная жертва — торчит на углу, болтая с торговкой сигаретами. Высок, не слишком стар, хорошо развит физически, красная повязка на рукаве мундира означает, что он на стороне революционеров. Удивляться тут нечему: приверженностью революции в те дни щеголяли все, кто ни остался в Самдэ. Многие из лоялистов бежали за море в надежде заручиться поддержкой иностранных властей. В этом им оставалось лишь пожелать удачи — тем более что лоялисты, в свою очередь, раскололись на тех, кто держал сторону королевы и королевской семьи, и тех, кто стремился заменить монархию Абалона парламентом. Захватывающе... однако сегодня мне было не до того.

С ленцою, неторопливо двинулся я к аппетитному с виду солдату, но тут услышал неподалеку шаги катафракта; судя по характерному жужжанию сервоприводов — «Чаньми 2–7». А если бы даже ничего не услышал (всякое на свете случается), волнение мелких божков земли и камня предупредило бы меня о его приближении. Божки встрепенулись, зароптали, да так тревожно, что, не будь я в человеческом облике, невольно прижал бы уши.

Суеверные люди называли катафракты великанами-людоедами — из-за исполинских размеров двуногих шасси. Кое-кто из патриотов не любил их потому, что эти машины приходилось импортировать из-за океана. В нашей стране делать таких не умели: секреты их производства иностранцы берегли пуще глаза.

Катафракт с грохотом выломился из-за угла. Люди бросились врассыпную. Попасть в возможную перестрелку — особенно помня, чем обычно вооружен катафракт — никто желанием не горел. Ростом он был впятеро выше человека, шагал широко, да так, что, не договорись производители с мелкими божествами земли и камня, на каждом шагу оставлял бы за собой новую рытвину — ведь вся его тяжесть ложилась на пару удивительно маленьких стоп.

Что одинокому катафракту могло понадобиться в этой части города? Разведчик? Дезертир? Но кому из дезертиров придет в голову тащить с собой такую приметную штуку, как катафракт?

Ладно. Не мое это дело. Вот только аппетитного вида солдат, увы и ах, поспешил скрыться вместе со всеми прочими, а мои кости уже начинали характерно, по-особому ныть, напоминая, что я слишком долго разгуливаю в человеческом облике.

Конечно, катафракт с его-то широким шагом мог двигаться на двух ногах куда быстрее, чем я, однако у расстояний в обычае приспосабливаться, приноровляться к желаниям лис, и это заронило мне в голову довольно опасную мысль. Стоит ли довольствоваться обычным солдатом, если под руку подвернулся водитель катафракта, один из элиты?

Шмыгнув за угол, в пасть темного переулка, я сбросил туфли — единственную деталь костюма, не сотканную из лисьего колдовства. Волшебные наряды, скажу я вам, никогда более одного обольщения не выдерживают... впрочем, мать отмечала, что в этом они подобны любой человечьей одежде. Так вот, эти туфли, позаимствованные у дочки богатого торговца, я полюбил всем сердцем, и расставаться с ними страсть как не хотел. Ну, ничего, после новые раздобуду.

Всякий, наблюдавший за превращением со стороны, смог бы увидеть лишь ярко-алый сполох вроде вихря, в котором воедино сошлись лед и пламя, а в следующий миг мой костяк принял обычную, естественную форму. Ноющая боль унялась. Запахи ночного города — алкоголя, дыма, мочи вперемежку с волнами кухонных ароматов — сделались резче, отчетливее. Обернувшись кругом девять раз (для лис девятка — число священное), я помчался вперед, в лабиринт каменных джунглей.

Вскоре Район Фонарей остался позади. Вокруг замелькали развалины, завоняло взрывчаткой и гарью. Беспорядки, охватившие город в этом году, Района Бабочек не пощадили — скорее, наоборот. Здесь жили семьи из самых богатых, и все их имущество живо перешло в руки грабителей. Сам я, пользуясь неразберихой, тоже много чем успел запастись, от лекарств до соли: в конце концов, когда я превращусь в человека и отправлюсь на юг, туда, где поспокойнее, припасы в пути не помешают.

Катафракт отыскался быстро. Водитель оставил машину у подножия памятника, присевшей на корточки, словно так она будет выглядеть менее подозрительно. Подойдя ближе, я понял, что побудило водителя ее бросить. Кто бы ни обратил повелителя грозной машины в бегство, левая рука катафракта держалась только на честном слове. Чей-то удачный выстрел вывел из строя автоматическую пушку, броню украшали пятна гари пополам с вмятинами от пуль... одним словом, даже я, ничего не смыслящий в технике, был поражен тем, что катафракт все еще на ходу.

Памятник, одно из немногих уцелевших украшений района, был посвящен куртизанке, пару сотен лет назад убившей вражеского полководца, крепко обняв его и вместе с ним бросившись вниз со скалы. Мать еще, помнится, заметила: были б у той куртизанки приличные зубы — перекусила бы врагу горло да улизнула подобру-поздорову. Нет, патриотизм лисам вовсе не чужд, однако самопожертвованием их не проймешь... и все-таки мне эта история нравилась.

Прячась в тени, я принюхался. В ноздри ударила вонь металла. Мелкие божества земли и камня беспокойно ворочались, ёрзали в глубине. Вскоре мне удалось различить запахи крови и пота, и еще один, на редкость неаппетитный — запах полевых рационов, прозванных среди людей «кирпичами» за то, что они примерно настолько же удобоваримы. Человечья кровь, человечий пот, человечья пища... Пожалуй, лис поумнее бросил бы эту затею. Может, от катафракта уйти и нетрудно, но личное оружие у водителей катафрактов тоже имеется, а этот, пожалуй, после «кирпичей» и жаркому из лисятины будет рад. И все-таки... да, управление катафрактом мне вряд ли когда-нибудь пригодится, но ведь водителей учат и прочим солдатским премудростям, а уж им-то я применение наверняка отыщу.

Переведя дух, я вновь обернулся человеком. Божки земли и камня дружно захихикали. На сей раз, когда боль унялась, я оказался облачен в платье зеленого шелка с сиреневым кушаком, расшитым цветами пионов. Узел волос на макушке скрепляла пара толстых, увесистых шпилек. Подобные наряды вышли из моды четыре поколения тому назад. Нет, сам я тех времен не застал (хотя лисы, если того пожелают, могут жить очень долго), но в детстве, забавы ради, нередко рылся в собранной сестрой бабки, Сонгхвой, коллекции книг об истории моды.

Правду сказать, я надеялся на нечто более практичное, но не сумел уследить за собственным волшебством. Что ж, придется обойтись этим. Жаль только, волшебство не снабдило меня парой туфель, пусть даже самых безобразных... Вспомнив о выброшенной паре, я тяжко вздохнул и осторожно двинулся вперед. В предвкушении добычи сердце забилось чаще. В босую ступню впился камешек, но я его почти не почувствовал: во-первых, и не такое терпеть доводилось, а во-вторых, боль притуплял охотничий азарт.

Запахи я даже в человеческом облике чую великолепно, и водителя — вернее, водительницу — отыскал без труда. Одну. Интересно, что сталось с ее напарником? Водительница катафракта лежала на боку, укрывшись за грудой обломков и, очевидно, спала. Неподалеку валялись клочья обертки от «кирпича». Весь без остатка прикончила... вот это да! Впрочем, вождение катафракта, говорят, отнимает немало сил.

Пригнувшись, едва не дрожа от предвкушения добычи, я пригляделся к намеченной жертве. Вблизи от нее несло сильнее, чем от ее машины. Снятый шлем она прижимала к груди, коротко стриженные темные волосы слиплись в жесткие прядки, на грязных впалых щеках белели следы капелек пота.

Комбинезон она тоже сняла, в чем ее трудно было винить. В кабине катафракта жарко. Невыносимо жарко: своенравные боги огня не слишком стараются прятать излучаемое тепло, и комбинезоны водителей предназначены для защиты от перегрева, а от ран или от холодных осенних ветров тела не защищают. Поэтому-то водительница и предпочла комбинезону теплосберегающее спасательное одеяло. Может, и эффективно... но очень уж некрасиво.

Какой бы облик я ни принимал, при мне всегда есть оружие: безоружных лисиц на свете не существует. Итак, чем же сегодня порадует меня волшебство? Почувствовав тяжесть кинжала на потайной перевязи, я потянулся к нему. Изящная золоченая рукоять, увенчанная кистью, пришлась мне по вкусу, хотя самым важным был, конечно, клинок.

Склонившись к водительнице катафракта, я совсем было собрался перерезать ей горло, но тут она открыла глаза и резко откатилась вбок, а шлем отшвырнула в сторону. Я поспешил отпрянуть назад, однако ее реакция (вот это уже нечто новенькое!) оказалась быстрее. Точно клещами стиснув мое запястье, она заломила мне руку за спину, вынуждая согнуться вдвое. Упавший кинжал зазвенел об асфальт.

— Неплохо одета для охотницы за чужим добром, — негромко сказала она мне на ухо. — Но тут, видимо, все дело в охотничьих угодьях.

Выслушивать назидания перед неминуемой отправкой в импровизированную кастрюлю мне вовсе не улыбалось. В надежде освободиться я развеял эфемерный шелк, принял лисье обличье, однако...

Не тут-то было. Словно бы зная о превращении и ожидая его, она сомкнула пальцы на моем горле. Я огрызнулся, полоснул ее когтями, но все напрасно. А ведь, если промедлить с освобождением, тут-то мне и конец.

— Гумихо! — ахнула водительница катафракта. — Лис о девяти хвостах... я думала, вашего племени на свете давно не осталось!

Попытка зарычать завершилась всего-навсего жалким хрипом.

— Прости, лис...

Ни малейшего сожаления в голосе водительницы не чувствовалось. Почти не слыша ее, изо всех сил стараясь не заскулить, я судорожно засучил в воздухе лапами.

— Прости, но, спорю на что угодно, говорить ты умеешь, — продолжала она. — А значит, выдать меня преследователям можешь не хуже любого обычного человека...

Насчет преследователей она все так же беззаботно, вполне дружелюбно добавила что-то еще, но тут я, наконец, потерял сознание.


Очнулся я связанным — надежно, точно изловленный на обед кролик. В ноздри ударил тот самый странный, густой, сладковатый запах хладагента пополам со смрадом металла и вонью немытого человечьего тела. Горло саднило, лапы отчаянно ныли, но, по крайней мере, меня еще не прикончили.

Открыв глаза, я оглядел рубку. Моргающие огоньки и пляшущие полоски световых индикаторов ни о чем мне не говорили. Жаль, среди почти сотни съеденных не нашлось ни одного инженера, пусть даже системы правления у катафрактов разных моделей различны... Ясно было одно: я крепко привязан к креслу второго водителя. Конечно, катафракт в случае надобности можно вести и в одиночку, однако судьба напарника моей несостоявшейся дичи меня неожиданно заинтересовала. Что с ним — погиб в бою? Дезертировал? А может, дело в чем-то совсем другом?

В рубке царила невыносимая жара. Я извернулся, напряг челюсти, однако ослабить стягивающей их веревки не смог. Кинжал, очевидно, был безвозвратно потерян. Если бы только освободиться... но как?

— Очнулся? — спросила водительница катафракта. — Прости уж за этакое обхождение, но я о повадках вашего племени многое слышала.

Великолепно! Меня угораздило нарваться на жертву, всерьез относящуюся к бабкиным сказкам о лисах-оборотнях... и на сей раз жертвой оказался я сам.

Все это промелькнуло в голове в тот миг, когда я встретился взглядом с водительницей катафракта.

— Только вот притворяться не надо, — сказала она. — Я знаю: ты меня понимаешь. И сам говорить умеешь.

«Да, только не с перетянутой же веревкой мордой», — подумалось мне.

Точно услышав мои мысли, водительница катафракта склонилась ко мне и чиркнула по веревке, стянувшей челюсти, солдатским ножом. Я щелкнул зубами, пытаясь поймать клинок, но, разумеется, ничего этой глупостью не добился. Из рассеченных десен хлынула кровь, наполнив пасть знакомым солоноватым привкусом.

— Меня можешь звать Чон, — сказала водительница катафракта. — Имя, конечно, не настоящее — так меня звала только мать. В память той девочки из старой сказки о колоколе. А как же зовут тебя?

Я и понятия не имел, о какой сказке речь, но в закоулках полуострова до сих пор живо такое множество народных преданий, что удивляться тут было нечему.

— Лис, — отвечал я. — По-моему, этого будет довольно.

В самом деле: к началу дружбы ситуация вовсе не располагала.

Чон пристегнулась ремнями к креслу.

— Скажи спасибо, что привязан как следует, накрепко, — сказала она, дергая рычаги и щелкая кнопками, отчего огоньки с индикаторами замигали, заплясали на новый лад. — Ремни безопасности на лисиц, знаешь ли, не рассчитаны. А мне очень не хотелось бы, чтобы тебя размазало по всей рубке, когда побежим.

— Очень любезно с твоей стороны, — сухо откликнулся я, а про себя тем часом, обращаясь к духу покойной матери, подумал: «Прости. Почему только я не послушал тебя еще тогда, в юности?»

Впрочем, есть меня Чон пока не собиралась, и это внушало надежду.

Жужжа сервоприводами, катафракт выпрямился во весь рост.

— О, любезность здесь ни при чем. Я не умею разговаривать с богами гор и лесов, а ты, спорю на что угодно, умеешь. Во всех сказаниях так говорится. А чтобы спастись, мне именно в горы и нужно.

Дурак я, дурак! Решил, будто водители катафрактов непременно должны быть этакими технократами, презирающими древние сказки, и вот результат: нарвался на ту, кто разбирается в фольклоре настолько, чтоб оказаться опасной.

— Да, кое-что организовать можно, — подтвердил я. Правда, мать, в числе всего прочего, предупреждала, что на каких-либо богов слишком уж полагаться нельзя, однако Чон знать об этом было совсем ни к чему.

— В пути обсудим, — рассеянно сказала она, больше не глядя в мою сторону.

Видя это, я призадумался, не попробовать ли веревки на зуб, хотя вкус синтетического волокна исключительно мерзок, но тут катафракт содрогнулся и шагнул вперед. От неожиданности я едва не взвизгнул, а в карих глазах Чон засиял жутковатый золотистый огонек — говорят, таков побочный эффект нейрокомпьютерного интерфейса, но вблизи я подобного никогда еще не видал. И, разумеется, знать не знал, что случится, если связь разорвется. Не настолько отчаянным было мое положение, чтобы рисковать окончательно вывести машину из строя, а самому остаться внутри, связанным, в то время как на нас охотятся неведомые враги. Оставалось лишь мысленно проклинать Чон, втянувшую меня во все это, а заодно и свои собственные амбиции, но запоздалые сожаления делу помочь не могли.

Весь первый час я хранил молчание и не сводил с Чон глаз в надежде освоить управление катафрактом обычным, традиционным путем. К несчастью, из всех мною съеденных хоть каким-то сходством с водителем катафракта обладал только некий радист, а этого было прискорбно мало. Недаром, недаром Сонгхва, сестра моей бабки, постоянно подчеркивала важность систематического образования, пусть даже в то время я пропускал ее наставления мимо ушей... (Кстати заметить, одной из ее первых жертв был студент университета, только изучал он не инженерное дело, а классическую литературу. Что и неудивительно: в те времена, цитируя направо и налево максимы из «Двадцати трех принципов добродетельного управления» да время от времени обращаясь в стихах к луне, можно было добиться немалых чинов.) Да, способность вмиг овладеть всеми знаниями и умениями человека, сожрав его печень, прилежания и трудолюбия в лисах не развивает.

— За что они тебя преследуют? — спросил я, рассудив, что лишняя информация о Чон мне вовсе не помешает. — И кто, кстати, эти «они»?

Чон повернула какую-то ручку, и на одном из экранов возникло множество линий вроде спутанных нитей.

— За то же, за что и всех остальных.

Не настолько глупа, чтоб раскрывать незнакомцу всю свою подноготную... ну что ж, в этом ее вполне можно было понять.

— А откуда мне знать, что ты не пристрелишь меня после того, как я помогу тебе?

— Неоткуда. Но, уйдя от преследования, я тебя отпущу.

Не самый удовлетворительный из ответов.

— Это если уйдешь.

— Должна уйти.

Тут дружелюбная безмятежность Чон в первый раз дала сбой.

— Может, сумеем договориться? — предложил я.

Чон не откликнулась, но в это время путь наш лежал по краю обрыва, вдоль отвесной скалы, и, вероятно, она не решалась отвлечься от управления: что, если машина, оставленная без внимания, споткнется о камень и кувырком полетит в пропасть? Сам я разобрать, что вижу, почти не мог. Во-первых, следить за дорогой с такой высоты не привык, а во-вторых, по запахам из рубки катафракта тоже не сориентируешься, хотя к вони металла и немытого тела нос мой мало-помалу начинал приспосабливаться.

— И что же ты можешь со своей стороны предложить? — спросила Чон, остановив катафракт под каменным выступом так, чтоб его не заметили сверху.

Выходит, нам следует опасаться преследования с воздуха? Но ведь теперь, когда двигатель катафракта умолк, вертолеты я наверняка услышать смогу? Полагаться на мелких божков ветра и бури не стоило: они почти так же капризны, как и огонь.

Вглядевшись в россыпь мерцающих на экране точек, Чон задышала чаще и тихо выругалась на одном из сельских диалектов, который я понимал разве что с пятого на десятое.

— Остается только надеяться, что они слишком рассредоточились и не сумеют понять, какой мы выбрали путь, — тихо, словно ее могли услышать снаружи, сказала она. — Пока я не удостоверюсь, что их приборы нас не засекут, двигаться дальше нельзя.

— Что, если я поклянусь перед духами предков отвести тебя куда нужно, скрыв от погони тепловое излучение машины при помощи мелких божеств? — предложил я. Предложение было сделано наугад, но возражать Чон не стала, и я рассудил, что догадка попала в точку. — Может, тогда ты меня хотя бы развяжешь?

— Не думала я, что лисы поклоняются предкам, — проговорила Чон.

Смерив меня недоверчивым взглядом, она выудила из бардачка «кирпич» и ловко, проворно вскрыла обертку.

Несмотря на отвратительный запах, рот немедля наполнился слюной: в последний раз ел я довольно давно.

— Лисы есть лисы, а не божества, — ответил я. — Что толку поклоняться лисице? Однако я помню, как мать и остальная родня заботилась обо мне. Их память многое для меня значит.

Но Чон, не дослушав, покачала головой, подхватила крошку «кирпича», упавшую на колено, задумчиво оглядела ее и отправила в рот.

Скорее всего, рацион, разработанный, чтоб кое-как поддерживать силы человека, мне в лисьем облике на пользу бы не пошел, однако сдержать обиду на то, что со мною не поделились, несмотря на всю ее иррациональность, оказалось непросто.

— Нужны гарантии, — сказала Чон. — И не лисьи, а настоящие.

— И как ты себе это мыслишь, учитывая, что я и есть лис?

Чон улыбнулась, странно блеснув зубами в неярком свете пригашенных ламп. В этот миг лицо ее очень напомнило мне изображения жутких боевых масок из книг о древней истории.

— А вот как. Поклянись кровью мудрых тигров.

Сердце мое так и екнуло.

— Мудрых тигров на свете уже не осталось, — сказал я, и это вполне могло оказаться правдой.

— Ничего. Тут я согласна рискнуть, — ответила Чон, улыбнувшись шире прежнего.


Когда я был лисом юным, практически взрослым — то есть как раз доросшим до попадания в беды самого скверного свойства, — мать повела меня к мудрой тигрице.

До тех пор я думал, будто мудрые тигры давным-давно ушли с полуострова. Бывало, люди на них охотились, а порой — куда реже — искали их, чтоб испросить совета, хотя в тигриных советах неизменно таится подвох. Как-то, прослышав о старом тигре, добытом на охоте жителями одной из окрестных деревень, я спросил у матери, не из тех ли он, не из мудрых ли. На это мать только фыркнула и ответила, что настоящего мудрого тигра так запросто не возьмешь.

Да, знаю, мудрые тигры отнюдь не бессмертны. Однако губят их не охотничьи пули, не сети, не бычьи туши, начиненные ядом. Чтобы убить мудрого тигра, нужен, к примеру, меч, инкрустированный ограненными зеркальцами, или стрела с перьями, добытыми из гнезда жар-птицы. Мудрого тигра можно убить, перехитрив за игрою в загадки во время сезона тайфунов, или когда его, обессиленного затянувшейся партией в бадук — затейливое состязание двух стратегов, разыгрываемое на доске девятнадцать на девятнадцать скрещенных линий при помощи белых и черных камней — сморит сон. Если мудрые тигры и умирают, то не иначе как с собственного согласия.

Шли мы не один день, так как перед обороной, воздвигнутой мудрым тигром, меркнет даже лисья способность пронзать дали насквозь. Такой беспокойной, нервной, я матери в жизни не видел... ну а сам, несмышленый, попросту радовался новизне впечатлений.

Наконец подошли мы к логову мудрой тигрицы — к пещере высоко-высоко в горах. Вход в нее обрамляли деревья, а тоненький слой земли перед ним порос пестрым ковром из мелких цветочков. Повсюду вокруг витали сильные, резкие запахи, как будто мы оказались в опасной близости к грани, что отделяет «всегда» от «никогда». В прежние времена пещера служила обителью кому-то из мудрых людей. У входа высилась любовно начищенная позолоченная статуя, изображавшая женщину, сидящую, скрестив ноги. В одной ладони, поднятой и сложенной горстью, она держала увесистую жемчужину, другая покоилась на колене. Подле статуи, на земле, лежал череп какого-то большого зверя с грозными острыми бивнями. Пожелтевшую кость украшали следы когтей.

Мудрая тигрица выступила из пещеры — медленно, плавно, текуче, словно дым невидимого очага. От ее белой шкуры, исчерченной черными, будто ночь, полосами, веяло ледяной стужей, глаза мерцали янтарными звездами. Она считалась последней из мудрых тигров: согласно лисьим преданиям, все остальные один за другим ушли жить в иные земли. Что побудило остаться эту — упрямство ли, или же интерес к причудам людей, или просто апатия — мать сказать затруднялась. Впрочем, какая разница? Лисьим умом побуждений священномудрых все равно не постичь.

— Лисы, — пророкотала тигрица, смерив нас взглядом, лишенным всякого интереса. — Скверно, что на гадальные кости вы не годитесь. Лисьи кости постоянно лгут... Ну, так хоть благовоний бы с собой прихватили! Мой запас уж два месяца, как подошел к концу.

Уши матери дрогнули, однако сказала она всего-навсего:

— О, священномудрая, пришла я не ради себя — насчет сына пришла с тобой посоветоваться.

Я подобрался, присел, постарался принять подобающе скромный вид: этаким образом мать на моей памяти не разговаривала еще никогда.

Тигрица зевнула во всю широченную пасть.

— Сколько затейливых слов — в глотке не помещаются. Похоже, ты слишком много времени проводишь среди людей. Говори прямо.

В обычных обстоятельствах мать разразилась бы бурной отповедью — я ведь с малых лет рос под их с сестрой бабки, Сонгхвой, споры о преимуществах человеческой культуры — однако сейчас на уме у нее было нечто совсем иное... а может, блеск острых тигриных клыков вовремя напомнил ей, что для тигра все на свете — добыча.

— Сын вбил себе в голову блажь: человеческий облик принять собирается, — сказала мать. — Я уж его отговаривала, но слова матерей не всесильны. Может быть, ты согласишься направить его на путь истинный?

Тигрица бросила взгляд на меня, улыбнулась той самой тигриной улыбкой, предоставив мне случай поразмыслить, сколько раз ей понадобится сомкнуть челюсти, чтоб разжевать меня и проглотить, а после поднялась на дыбы... нет, выпрямилась! Секунду-другую я, обмерев от испуга, не мог сосредоточить взгляда на ее силуэте: казалось, все черты мудрой тигрицы тают, как дым.

А после на месте тигрицы появилась женщина, вполне обычная с виду, если бы не янтарная желтизна глаз да обнаженные в улыбке клыки. В черных ее волосах, будто изморозь, поблескивали белые и серебристые пряди, шелка, ниспадавшие с плеч, отливали цветами гор — багрянцем рассвета, белизною снегов, строгостью серого камня, а перепоясывал их изумрудно-зеленый кушак. В то время я еще не понимал красоты, но, спустя многие годы, вспомнив все это, пойму, что мудрая тигрица приняла облик последней законной королевы (да, лишней скромностью тигры отроду не страдали).

— Что же тебе, лисенок, известно об обычной цене превращения? — спросила тигрица в образе женщины. Голос ее, надо заметить, почти не изменился.

«Лисенок»... Это не слишком-то пришлось мне по вкусу, однако не затевать же свары с тигрицей из-за мелочей — тем более что она в любом облике намного крупнее меня.

— Чтобы стать человеком, нужно убить ровно сто человек, — отвечал я. — Риск меня не пугает.

Тигрица в образе женщины досадливо хмыкнула.

— Да, похоже, напрасно я ожидала от лис просвещенности.

Мать сохраняла спокойствие.

— Люди говорят, я — последняя из мудрых тигров, — сказала тигрица в образе женщины. — А знаешь, почему?

— Я думал, все остальные разошлись в другие места, — ответил я, так как причин скрывать правды не видел. — А ты в самом деле последняя?

Тигрица в образе женщины расхохоталась.

— Почти что так. Почти что так...

Шелковые одежды подернулись рябью, и мудрая тигрица вновь приняла истинный, изначальный облик.

— Я в свое время прикончила куда больше ста человек. Уж если за что берешься — не бросай дела на полпути. Но со временем быть человеком мне надоело. Затосковала я по прежнему платью — полоскам, клыкам да когтям.

— И что же? — спросил я, встопорщив усы.

— И, чтобы вновь стать тигрицей, пришлось мне убить и съесть сто мудрых тигров, своих же сородичей.

Мать напряглась всем телом, а у меня от изумления глаза полезли на лоб.

Тигрица смерила меня пристальным взглядом.

— Ну что ж, если лисенок от своего не отступится — а он не отступится, я эту порчу безошибочно чую — есть у меня для него пара слов.

Я смотрел на тигрицу, точно завороженный. В эту минуту она могла бы броситься на меня, а я бы и не шелохнулся. Мать негромко, отрывисто рыкнула.

— Стать человеком... тут дело вовсе не в плоской морде, слабом чутье да манере разгуливать на двух ногах, — сказала тигрица. — Вот чего ваше племя никак не может понять. Дело в вечном влечении к сплетням, к постельным перипетиям да совершенно не свойственным лисам привязанностям — одним словом, в человеческом сердце. Мне, разумеется, эти материи глубоко безразличны, вот почему я никогда в ловушку человечьего облика не попадусь. А вот лисы, в силу причин, которых мне так и не удалось постичь, неизменно теряют себя, тонут в новых обличьях.

— От всей души благодарим тебя за совет, — сказала мать, пристукнув хвостом по земле. — А благовоний я для тебя непременно стащу.

По всему было видно: ей не терпится поскорее убраться подальше отсюда.

Тигрица не слишком-то благосклонно махнула лапой.

— Ради меня, лисичка, можешь не утруждаться. А тетке своей передай от меня предостережение... если, конечно, успеешь.

Спустя две недели после визита к мудрой тигрице я услыхал о прискорбной гибели сестры моей бабки, Сонгхвы, но это меня от выбранного пути не отвратило.


— Смелее, лис, — поторопила Чон. — Если твое предложение искренне, то и мифических тигров тебе опасаться незачем.

Тут я чудом не рявкнул, что эти «мифические» тигры — самые страшные создания на свете. Обычные — и то не подарок, а, сделавшись старше и оценив, насколько опасны мудрые тигры, я предпочел бы к себе их внимания не привлекать. Но оставаться связанным мне тоже ничуть не хотелось: как знать, много ли у меня времени, чтоб выпутаться из этой передряги?

— Клянусь кровью мудрых тигров, — сказал я, — исполнить заключенный с тобой уговор без обмана. Без лисьих хитростей.

В ушах загремел циничный, раскатистый хохот мудрой тигрицы. Счастье, если это — просто игра воображения...

Не тратя времени на новые угрозы, Чон расстегнула ремни, склонилась к моему креслу и развязала меня. Ловкостью ее рук оставалось только восхищаться. «А ведь она могла бы стать моей», — с сожалением подумал я, но уговор есть уговор. Возможно, лисьи обещания стоят недорого, однако стать добычей разгневанной тигрицы мне вовсе не улыбалось. К клятвам мудрые тигры относятся крайне серьезно... если, конечно, внимание на них обратят.

Затекшие лапы ныли, в горле саднило так, что больно было глотать и говорить. Но что такое боль в сравнении с чувством свободы?

— Благодарю тебя, — сказал я.

— Рекомендую снова стать человеком, если тебе это по силам, — сказала Чон.

Я едва сдержал усмешку.

— В кресле будет удобнее, — пояснила она.

С этим было не поспорить. Невзирая на боль, я сумел сосредоточиться и воззвать к волшебству превращений, а волшебство это, надо заметить, обладает своеобразным чувством юмора. На сей раз оно, вместо старомодного придворного платья, нарядило меня в одежды подметальщицы улиц, не позабыв и о шляпе. Как будто эта шляпа (особенно здесь, в рубке катафракта) годна хоть на что-нибудь, кроме того, чтоб шутом меня выставить!

Чон, к чести ее, даже не улыбнулась. А если бы засмеялась, я бы и в горло ей мог вцепиться — настолько был выведен из себя.

— Нужно идти, — зевнув, сказала она, — но преследователи слишком близко. Упроси мелких божков укрыть нас от их приборов. Тогда мы сможем двинуться дальше, подыскать укрытие и как следует отдохнуть.

Подобная вера в мою способность уговорить мелких божков откликнуться на мои просьбы трогала до глубины души... однако слово я дал, а значит, придется сделать все, что смогу.

— Тебе повезло, — отвечал я. — Сегодня мелкие божества как раз голодны.

Если она и почувствовала в этом иронию, то никак на нее не отреагировала.

Кормление богов — дело хитрое. Большую часть познаний на этот счет я почерпнул от Сонгхвы, сестры моей бабки. Мать подобной волшбой пренебрегала: дескать, собственный мех, не говоря уж обо всех обыденных уловках, перенятых у матери, укроет ее от напастей куда вернее всяких богов. Что до меня, я ей в подобных вещах значительно уступал.

Великие божества Небесного Чина, направляющие круговорот звезд, откликаются на человечью лесть — благовонные курения (кстати сказать, я не раз задавался вопросом, зачем возжигает благовония та мудрая тигрица — на радость золоченой статуе, или для собственного удовольствия), подношения в виде жареной утки с мандаринами либо рулонов шитого золотом шелка, а к самым могущественным из великих божеств не подступиться без ритуалов и песнопений. В этом я, так и не набравшийся храбрости сожрать шамана или волшебника, разумеется, ничего не смыслил (зато об участи сестры моей бабки, Сонгхвы, ни на минуту не забывал). По счастью, иметь дело с мелкими божествами было куда как проще.

— Нет ли в твоей машине детали, без которой можно обойтись? — спросил я Чон.

Чон поджала губы, но спорить не стала. Достав отвертку, она отвинтила одну из приборных панелей вместе с джойстиком и всем остальным, однако винты бережно спрятала в карман.

— Похоже, поврежденная рука уже ни на что не годна, — сказала она.

Оголенные пучки проводов и трубки системы охлаждения выглядели, точно обнаженные вены. Поморщившись, Чон принялась выдергивать разъемы кабелей из гнезд и вскоре освободила панель.

— Сгодится?

Мелкие божества навряд ли разбирались в устройстве катафракта лучше меня.

— Да, — подтвердил я с уверенностью, которой на самом деле за собой вовсе не чувствовал, и протянул руку к панели.

Прижав к ее нижней, изнаночной стороне ладонь, я невольно поежился: в тепле разогретого металла чувствовалась неприязнь.

— Вот мое подношение, — заговорил я на языке гор и лесов, известном даже городским лисам (а меня мать, лисица старых обычаев, как и подобает, растила в лесу). — Земля, и камень, и...

Тут Чон досадливо выругалась и отвлекла меня, хотя звонкое напряжение в воздухе подсказывало, что мелкие божества уже столпились вокруг, тянутся, тянутся к нам.

— Что стряслось? — спросил я.

— Без боя не обойтись, — пояснила Чон. — Пристегивайся.

Для этого панель из рук пришлось выпустить. Едва я успел разобраться с ремнями безопасности, оказавшимися гораздо сложнее автомобильных, панель лязгнула об пол: катафракт зарокотал, пробуждаясь к жизни. Мелкие божества придвинулись ближе, завыли, требуя дани — я, лис, прекрасно их слышал, пусть даже Чон ничего не замечала.

Разноцветные лампы вспыхнули, засияли в полную силу. Их свет покрыл глянцем сальные, слипшиеся волосы Чон, отразился в ее глазах, проложил длинные тени от крыльев носа к уголкам губ. Взвыли сервомоторы — я мог бы поклясться, что катафракт, пробуждаясь от сна, стонет, скрипит всем телом.

Склонившись, я подобрал с пола панель. Ее края больно впились в ладони.

— Много их? — спросил я, но тут же задумался, стоит ли отвлекать Чон от дела перед самым началом боя.

— Пятеро, — отвечала она. — Что бы ты там ни делал, заканчивай поскорей.

Покинув расщелину, в которой мы прятались, машина перешла на бег — в собственной, разумеется, версии. Желудок сжался в комок, ухнул куда-то вниз, но куда хуже тряски оказалось замирание сердца при каждом ударе тяжелой металлической ступни оземь: меня никак не оставляло ощущение, будто катафракт вот-вот провалится в землю по пояс. Пусть даже божества земли и камня смягчали удары, взяв на себя роль амортизирующих подушек, несоответствие ожиданий происходящему здорово нарушало гармонию мира (в моем, разумеется, понимании таковой).

Системы управления разразились звуками, которых я иначе, как «пронзительные», отрекомендовать не могу. Предоставив разбираться в их смысле Чон, я снова сосредоточился на мелких божествах. Судя по ряби, по коловращению воздуха в рубке, терпение божков подходило к концу: в конце концов, земля и камень в союзе с металлом, а металл, особенно призываемый на помощь оружию, тоже не отличается постоянством.

Волшебство на сей раз снабдило меня не ножом, не кинжалом, а шпилькой для волос. Вынув ее из прически, я кольнул острым концом ладонь и размазал набухшую каплю крови по рукояти джойстика.

— Помогите нам ноги отсюда унести, — сказал я мелким божествам.

Не слишком-то красноречиво, однако выдумывать что-либо лучшее было некогда.

Мир накренился набок, побледнел, потемнел, пошел трещинами. Кажется, Чон что-то сказала, но я ни слова не разобрал. Миг — и все вновь стало по-прежнему.

— Еще, — потребовали мелкие божества. Голоса их звучали, точно зловещий, сухой перестук трясущихся костей.

Я зашептал им сказки о том да о сем, по-прежнему — на языке гор и лесов, в котором нет иных слов, кроме воскрешения в памяти запаха опавшей хвои на заре осеннего утра, или жирного перегноя, взрыхленного земляными червями, или капель дождя, заполняющих оставленный в глине след. Я еще оставался лисом настолько, чтоб не забыть всего этого.

— Ну, что там твои хваленые боги? — с нетерпением спросила Чон.

Далекий звон колоколов услышала даже она. Музыка — одно из человеческих изобретений, пришедшихся мелким божкам по душе.

— Строят лабиринты, — ответил я. — Укрывают наш путь от чужих глаз. Пошли!

Бросив на меня жаркий, недоверчивый взгляд, Чон кивнула и двинула вперед рычаг, активирующий ходьбу. Катафракт затрясло. Экран системы целеуказания заморгал алым, в центре его возник хаотически движущийся силуэт — еще один катафракт. Чон нажала на спуск.

Я так и съежился: очередь из четырех снарядов, выпущенная из автоматической пушки, загрохотала, словно молот адского кузнеца о последнюю в мире наковальню. Мелкие божества одобрительно заворчали. Заставив себя снова взглянуть на экран прицела, я решил, что Чон промахнулась, но тут силуэт вражеского катафракта покачнулся и рухнул набок.

— Минус нога, — с мрачным удовлетворением пояснила Чон. — Ни к чему нам сейчас заботы о чести и боевом счете. Обезножим врага — и дальше себе побежим.

Нас самих тоже несколько раз зацепили. Да, сбить с толку приборы врага мелким божкам было по силам, но механическую начинку катафракта защищала только броня. От каждого попадания машина содрогалась так, что у меня не только лязгали зубы — тряска пробирала до мозга костей. По-моему, наш катафракт держался на ногах только каким-то чудом.

И, кстати, когда это я начал думать о нас, как о «нас»?

— Мы погибли, — невольно пробормотал я, когда что-то, насколько мне удалось понять из показаний приборов, ударило катафракт слева, в верхнюю часть торса, и рубка заходила ходуном.

Чон усмехнулась, беззаботно блеснула зубами.

— Не будь таким пессимистом, лис, — негромко сказала она. — Или ты о распределении повреждений ни разу в жизни не слышал?

— Каком распределении?

— После объясню. Если, конечно, нас...

Тут ее фразу прервал пронзительный писк.

— Ого! Нет, лучше сперва разобраться с этим.

— Много их там еще?

— Трое.

А изначально было пятеро. Выходит, второго подбитого я даже не заметил.

— Эх, хладагент на исходе, а то бы я...

Из того, что Чон пробормотала дальше, я не понял ни слова. В хаотическом хороводе моргающих ламп и шепотов мелких божков она разительно переменилась, засияла необычайной, завораживающей красотой, ничуть не похожей на великолепие тех цветов, что распускаются при дворе. То была красота безупречного оружия, каждой чертой своей служащая одной-единственной цели. Тут я и понял, что в самом деле погиб, только совсем по иной причине: романы с людьми никогда еще не доводили лис до добра. К тому же что я могу тут поделать? Уговорить ее бежать со мной в лес, а там кормить белками да кроликами? Ну нет. Помогу ей уйти от погони, а после отправлюсь своей дорогой.

Каждый новый сигнал тревоги, каждый новый удар, сотрясавший громаду машины, вгонял меня в дрожь, искусанный язык кровоточил. Я даже припомнить не мог, когда еще в жизни был так перепуган.

«Как же ты, матушка, была права, — подумалось мне. — Уж лучше скромная, тихая жизнь в лесах (хотя с тех времен, когда на земле еще не разрослись города со своими уродливыми небоскребами, они и поуменьшились), чем та неотвязная жажда, что погнала меня к людям, к их превосходным нарядам, к их восхитительным пирогам со сладкой бобовой пастой, к их играм в кости, в ют и в бадук!» Только теперь я окончательно осознал, как высока цена всех этих радостей: сколь они ни заманчивы, им неизбежно сопутствуют человеческие привязанности, человеческие неприязни — одним словом, все «прелести» человечьего сердца.

Тут в уголке одного из экранов что-то мелькнуло.

— Позади, справа! — воскликнул я.

Джойстик в руках Чон описал затейливую крючковатую дугу, и катафракт пригнулся к земле, да так резко, что у меня зарябило в глазах.

— Спасибо, — откликнулась Чон.

— Скажи, у тебя ведь есть какой-нибудь план помимо «бежим, пока у всех не кончится топливо»? — спросил я.

Чон хмыкнула.

— Так ты в устройстве катафракта вообще ничего не смыслишь? Тут, внутри, ядерный реактор. Топливо — не проблема.

На это мне сказать было нечего. Ядерная физика — не самая обычная специальность для лис, хотя астрологию, например, мать вполне признавала и одобряла.

— Отчего из-за тебя такой шум? Что им от тебя нужно?

Ответа я, правду сказать не ждал, однако Чон объяснила:

— Да, теперь хранить тайны уже бессмысленно. Я дезертировала.

— Почему же?

Впереди грохнуло, и катафракт угрожающе накренился, заставив меня судорожно вцепиться в подлокотники кресла.

— Из-за несогласия с командиром, — ответила Чон.

Голос ее звучал безмятежно, словно мы сидели бок о бок на крылечке, попивая рисовое вино, но руки так и мелькали над приборной панелью. Откуда-то издали донесся рев пламени.

— Ну вот, их всего двое. Мой командир чересчур любил власть. Между тем наша часть клялась защищать временное правительство, а не... не ввязываться в политические игры. Хотя... — Чон шумно перевела дух. — Хотя тебе все это, наверное, мало о чем говорит.

— Отчего же ты вдруг решила мне обо всем рассказать? — спросил я.

— Оттого, что ты вполне можешь погибнуть вместе со мной, а местонахождение наше им уже и без тебя известно. Вот я и решила, что так оно будет по справедливости.

Типичная человеческая логика... однако чувства ее я оценил.

— А что тебе проку в дезертирстве?

Тут мне пришло в голову, что она может знать какие-нибудь государственные тайны. Тогда к кому же, спрашивается, задумала перебежать?

— Мне бы только добраться до... — оборвав фразу, Чон покачала головой. — Словом, если я доберусь до безопасных мест, особенно — сохранив машину более-менее в целости, то смогу передать лоялистам информацию, которая пойдет им на пользу.

Говоря, она не сводила глаз с экрана тепловизора.

— Тебе настолько дорога монархия?

Стукнув по клавише, Чон заглушила новый сигнал тревоги.

— Так и ногу разбить недолго, — заметила она. — Монархия? Нет. Монархия свое отжила.

— Выходит, ты за парламент.

— Да.

По здравом рассуждении, все эти материи — монархии, парламенты, фракции — никак меня не касались. Исполнить бы только обещанное, и тогда я смогу распрощаться и с этой тревожащей, надрывающей душу женщиной, и с ее страстью к абстракциям вроде правительств и государств.

Чон собралась было добавить что-то еще, но... тут-то нас и накрыло. От происшедшего далее в памяти сохранились только фрагменты, разрозненные, словно осколки зеркала, выброшенные в озеро. Удар взрывной волны вдавливает в спинку кресла, швыряет в сторону. Внезапная острая боль в боку (несмотря на ремни, меня угораздило сломать пару ребер, но без ремней пришлось бы гораздо хуже). Резкий, тут же и оборвавшийся вскрик Чон. Смрад паники.

Катафракт замер на месте. Мелкие божества хором взвыли. Стоило мне повернуть голову, боль пронзила затылок от макушки до самой шеи.

— Чон? — прохрипел я.

Дышала Чон часто, неглубоко. Выскользнувшая из моих рук панель угодила ребром ей в лоб, из резаной раны обильно струилась кровь. Моей мелким богам показалось мало, и вот они получили плату сполна. Если б я мог это предвидеть...

— Лис, — прошелестела Чон.

Огоньки ламп то гасли, то вспыхивали, слагаясь в безумные, невообразимые узоры. Казалось, кто-то высыпал в рубку полное ведро созвездий, и каждое сулило нам только беду.

— Чон, — сказал я. — Чон, что там с тобой?

Глаза ее округлились до предела, в огромных, темных, как омут, зрачках мерцали отражения алых и янтарно-желтых огоньков световых индикаторов. Я чуял исходящий от нее дух смерти, слышал отчаянный, лихорадочный стук сердца, с каждым ударом сильней и сильней разрушавшего тело. Внутреннее кровоизлияние, причем серьезное...

— Мое дело, — точно в бреду, проговорила она. — Лис, мое дело придется довести до конца тебе. Разве что... может, ты, ко всему прочему, доктор?

— Чш-ш-ш, — откликнулся я. — Успокойся.

Есть медиков я избегал — не из соображений морали, а потому, что в старые времена лекари зачастую хорошо разбирались и во всякой волшбе, крайне опасной для лис-оборотней.

— Одного я подбила, — продолжала Чон. Голос ее с каждой секундой слабел. — Значит, остался всего один, и сейчас он наверняка вызывает подмогу. Если, конечно, им есть кого на помощь прислать. Ты должен...

Я едва не завыл от досады.

— Я тебя понесу.

В других обстоятельствах ее гримаса могла бы сойти за улыбку.

— Лис, мне жить осталось — всего ничего. Думаешь, я этого не понимаю?

— Но я же не знаю того, что известно тебе! — в отчаянии воскликнул я. — И, если даже это твое стальное чудовище еще может бежать, управлять им вместо тебя не смогу.

Дышать становилось трудней и трудней: в рубку сочился какой-то зловонный, щиплющий ноздри пар. Оставалось только надеяться, что он не ядовит.

— Тогда все пропало, — прошептала Чон.

— Погоди, — остановил ее я, кое-что вспомнив и тут же проникшись отвращением к себе самому. — Есть один способ.

Внезапная вспышка надежды во взгляде Чон резала без ножа.

— Съев тебя, — сказал я, — я смогу овладеть всеми твоими знаниями и разыскать твоих друзей. Вот только... не лучше ли попросту умереть?

— Не лучше, — твердо ответила Чон. — Ешь, да поторопись. Думаю, в поедании трупа проку нет никакого, иначе ваше племя давно ославили бы разорителями могил.

Что ж, тратить время на извинения было бы глупо. Невзирая на боль в сломанных ребрах, я отстегнулся от кресла, перетек в лисий облик и перегрыз Чон горло: к чему ей страдать, пока я пожираю ее печень?

Сгустившийся в рубке дым начал редеть. Когда он рассеялся без остатка, за креслами, в кормовой части рубки, вспыхнули желтые глаза белой тигрицы, устремленные на меня. Мрак за ее спиной уходил в бескрайнюю даль, иначе в этакой тесноте ей ни за что бы не поместиться. Разумеется, я узнал ее с первого взгляда. Этой тигрицы я не забыл бы, даже прожив всю сотню краденых жизней.

Дрожащий, вновь в человеческом облике, с полным ртом солоноватой крови, я опустил взгляд. Волшебство напоследок преподнесло мне подарок — комбинезон водителя катафракта черно-рыжей, лисьей расцветки. Оглядев его, я поднял голову и встретился взглядом с тигрицей.

Что ж, я поклялся кровью мудрых тигров и не сдержал клятвы. Разумеется, она явилась по мою душу.

— У меня не было выбора, — сказал я, поднимаясь на подгибающиеся ноги и приготовившись к драке.

Конечно, долго продержаться против мудрой тигрицы я не рассчитывал, но ради Чон должен был хоть попробовать.

— Выбор есть всегда и во всем, — с ленцой протянула тигрица. — Всякая смерть есть осознанный выбор, лисенок... подросший, однако ума не набравшийся. Ты мог свернуть в сторону на каждом шагу. Ну, а теперь...

Тигрица умолкла, а я выхватил из чехла на поясе Чон нож. Ни клыков, ни когтей у меня теперь нет, придется обойтись им.

— Можешь не утруждаться, — сказала тигрица. Ее-то клыки все до единого оставались при ней, и она не замедлила обнажить их в беспощадной улыбке. — Ни одно из проклятий, которым могла бы предать тебя я, не подходит к случаю лучше, чем то, которое ты выбрал для себя сам.

— Это вовсе не проклятие, — негромко возразил я.

— Вот я вернусь через девять лет, — пообещала тигрица, — тогда и поглядим, как ты запоешь. Ну а пока — удачи тебе. Ступай вершить революцию в одиночку.

— Отчего же непременно в одиночку? — спросил я. — Это ведь и твоя родина.

Казалось, тигрица задумалась.

— Что ж, мысль неплоха, — отвечала она, — но карты, границы, национализм — все это для людей, не для тигров.

— Если вдруг передумаешь, — предложил я, — то наверняка сумеешь меня разыскать. Хоть через девять лет, а хоть и раньше.

— В самом деле, — согласилась тигрица. — Доброго пути, лисенок... пусть и подросший, а ума не набравшийся.

— Спасибо, — сказал я, но тигрица уже исчезла.

Пристегнув истерзанные останки Чон к освободившемуся креслу второго водителя, чтоб их не швыряло по рубке во время маневров, я сел в ее кресло и щелкнул пряжками ремней. Катафракт пострадал, но не настолько, чтоб окончательно выйти из строя. Настал час двигаться дальше. Настал час завершить начатое Чон дело.


-----

[1] Национальное блюдо Индонезии и Малайзии, чипсы из крахмала или муки, смешанной с измельченными сушеными креветками, кальмарами, рыбой и т. п.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг