Алекс Бор

Славные парни


Говорю вам — я это видел! Сидели Джордж Мид и Роберт Ли, играли в шахматы. Удивительное было зрелище. Я глазам не верил — неужто я их вместе видел? Самые достойные из людей!


* * *


Солнечное утро обещало теплый день. Лето в этом году стояло ласковым. Алан любил семейные и уютные завтраки на веранде. Мальчишки смеялись, уминая пироги, и отец говорил им, чтобы не подавились со смеху. Ливи — красивая, милая, просто умничка — сидела рядом с младшей дочерью, рассказывая, куда поутру туман уплывает. Алан в жене души не чаял.

Казалось Алану, что такая идиллия была и будет всегда. Он любил свою семью, дом, дело и даже хорошо думал о своих рабах на плантации.

Он листал газету. Заголовок в «Калифорния Таймс» гласил: «Состоялась дружеская встреча магнатов Ли, Гранта, Мида и Линкольна». Из статьи Алан заключил, что, вероятно, налоги станут выше, но и прибыли в этом году тоже стоит ожидать больше.

— Эти парни знают толк в бизнесе, — резюмировал Алан, обращаясь к Ливи. — Знают, как делать деньги.

— Они подарили нам мир и покой, — согласилась Ливи, — а Бог подарил нам воскресенье, чтобы мы ходили в церковь. Пора собираться...

Ливи ласково улыбнулась, и муж в ответ поцеловал ее в носик.

Воскресные походы в церковь — кто бы мог без этого? Это встреча друзей и знакомых, обмен сплетнями и новостями. Кто-то наверняка родился или женился. Где, как не здесь, можно познакомиться с новыми людьми, которые приехали в город?

И, конечно, проповедь. Она — своего рода волшебство. Сам голос священника полон магии и заполняет церковь умиротворением. Вот вы сидите дружными семьями на деревянных скамьях. Вот вы слушаете святого отца, а из окна мерцает утренний луч. Перед проповедью к священнику подходит самый славный парень в городе — к своему стыду, Алан никак не мог запомнить его имени, — улыбается и затем, чуть прищурившись, садится в первый ряд. А после проповеди — ну до чего славный парень! — помогает священнику: раздает прихожанам то брошюрки, то молитвенники, то цветы, то детям сладости.

Выходишь из церкви — как будто светом наполнился! И идешь с друзьями гулять, может быть, в город, а может — на пикник или в гости к кому. Любил Алан воскресенья!

— Славный день, — сказал Дэн.

— Светлый, — согласился Алан.

Они с Дэном много лет дружили. Алан даже и не помнил, как они встретились — точно всю жизнь знакомы были.

— Знаешь, — чуть тише сказал Дэн. — А новая девушка не пришла.

— Какая?

— Во вторник приехала. Так и не пришла.

— Откуда знаешь? — спросил Алан.

— Так поселилась рядом с нами, — сказал Дэн. — Славный парень тоже в наших краях был. К ней заезжал.

— Могло и случиться что-то, — предположил Алан.

— Могло... — Голос у Дэна совсем тихим стал. — Да не пойму я, Алан. Никогда раньше не видел ее... а вот так чувствую, что родня мне!

— Разобраться всегда можно! — находчиво сказал Алан. — Просто напоминает тебе кого-то.

Дэн в ответ лишь вздохнул тяжело.

Но всем пора уже было ехать на ранчо к Блейку — в это воскресенье отдыхали у него, и дети уже с радостными криками бежали к повозке.

Разве это не счастье? — размышлял Алан. Когда ты в ладу с друзьями, когда дело у тебя спорится, в семье твоей мир и никто не болеет, а мальчишки того и гляди скоро вырастут и станут отцу в делах помогать. Разве не счастье знать, что в городе твоем порядок, и так было и будет всегда. Знать, что у руля в стране толковые люди, и все живут в мире и достатке. И, Господи, какое же отличное воскресенье! И какое же вкусное печенье раздают детям — тайком Алан одну-две печенюшки из мешочка иногда себе доставал.


* * *


Алан не любил беспорядок. И потому не любил пятницы: в этот день происходило что-то необъяснимое.

Так было и сейчас.

Дэн позвал друга пройтись по городу и, может, заглянуть куда-нибудь. «Уже плохая идея», — подумал Алан, потому что бедняга Дэн дошел до того, что стал высматривать новую девушку.

— Я должен найти ее, — повторял Дэн. — Так, она почти не бывает дома...

— Ты следил за ней?!

— Так, она должна быть где-то в городе, — бормотал Дэн.

Они зашли в банк, на почту, к знакомому портному, в пару лавок. Алан вскользь справлялся о новой девушке, ибо его друг был слишком возбужден, чтобы спросить о чем-то тактично. Люди говорили, что в банк она заходила, в лавку тоже заглянула, в ателье заказала пару платьев. А в целом славная девушка — тихая, скромная. Может, у нее несчастье какое случилось, или нынче мужа ищет, поэтому и переехала в новый город.

Однако больше всего осведомлена была продавщица в овощной лавке:

— Ведьма она! Ведьма, говорю вам!

Тут вдруг у Алана ладони вспотели, и он от неожиданности выронил тыкву.

— Вот! А я что говорю, — продолжила розовощекая продавщица. — Не мужа и не работу она в наших краях ищет. Нет! К индейцам, гляди, приехала. Опыт перенимать. Чего же она месяц в церковь не ходит!?

Индейцев Алан тоже не любил. Никто их не любил. Они жили в своем поселке, милях в четырех от города. Говорили, что славный парень проведывал их порой. Но, видно, толку от того мало было. Наверное, молитвы и печенье индейцы не принимали в дар. Говорили, будто у них свои собственные есть. Представляете?

— Чего ты на людей наговариваешь, Салли! — К прилавку подошел муж продавщицы. — Чего тебе в голову придет?

Дэн и Алан с ухмылками переглянулись и пошли прочь.

— Ведьма, — рассмеялся Дэн и ударил себя в лоб. — Так, я остолоп. Может, правда что-то у нее случилось? Заеду завтра да и разузнаю, в чем дело.

Алан согласился с приятелем, что так будет лучше всего.

И так, проходя от лавки к лавке, приятели нагуляли аппетит и зашли в одно очень неплохое место. Называлось оно незамысловато — «Два зайца». Ходили слухи, что прежний хозяин заведения некогда убил одним выстрелом сразу двух зайцев. В доказательство у входа на тумбе, резной и лакированной, стояли их чучела. Стояли ровненько, глядя друг на друга.

— Мне кажется, — с улыбкой заметил Алан, — что один другому подмигивает. Мол, все, нам конец, брат...

Но Дэн ничего не ответил. Он уставился на зайцев, как будто первый раз видел.

— Ты чего? — спросил Алан.

— Она! — Дэн схватил друга за локоть.

— Точно, она! Но ты мне сейчас руку выкрутишь! — Алан вырвался из крепких пальцев Дэна. — Обычная девушка...

Дэн молчал и смотрел на девушку. Ну и Алан глядел на нее. Лет двадцать пять, невысокая, рыженькая. Выглядела и правда скромно, даже немного чопорно. Платье простое, зеленое, с высоким воротом и неширокой юбкой.

— Домашнее платье, домашняя девушка. Ведьма? — иронизировал Алан.

— Я знаю ее!

Однако Алан настолько уперся в своем мнении, что девушка совсем обычная, что не мог признаться себе, что и ему она кажется очень знакомой. Настолько знакомой, что ладони похолодели. Настолько, что подойди он сейчас к ней, тотчас узнает запах ее рыжих волос.

— Что мне делать? — спросил Дэн.

— Иди домой. Здесь тебе точно делать нечего, — ответил Алан.

— Я, так, подойду к ней...

— Все, тебе пора домой!

Алан едва уговорил друга уехать домой. Что ж не похвастаться? — пару раз Алан спасал друга от греха распутства, чем и гордился. Себя же считал грехам неподвластным.

«А вдруг и правда ведьма?» — подумал он и, обернувшись, увидел, что девушка вышла на веранду салуна и стояла в метре от него.

— Вы так тихо ходите!

— Простите, не хотела вас напугать.

Она прошла мимо и, подобрав юбки, спустилась по ступенькам.

— Мой друг уехал. Устал совсем за день, — продолжил Алан.

Она вовсе не смотрела на него. Стояла у крыльца и даже головы не повернула.

— Мисс. — Алан браво подошел к ней, нарочно, чтобы оказаться у нее перед глазами. — Никто не знает в нашем городе, как вас зовут.

— Какой же тут секрет? Элисон.

Она посмотрела на него с улыбкой. Алан готов был поклясться, что в глазах у девушки горел огонь. И еще больше он готов был поклясться, что видел ее раньше!

— Добрый вечер, мисс Элисон, Алан, — прервал их разговор славный парень.

— Скоро? — сухо спросила у него Элисон.

Тот в ответ кивнул.

Если бы попросили Алана сейчас описать славного парня, он не смог бы этого сделать. Как он выглядит? Обычно. А сколько ему лет? Можно и тридцать дать, но так же уверенно можно дать и пятьдесят. Может быть, есть какие-то особенности в его одежде? Ровно никаких. Он весь — ну совсем никакой! Просто славный парень! Очень добродушный — это можно было решить по морщинкам, расходящимся от глаз. Однажды встретив такого человека в толпе, вы никогда его не заметите и не запомните. Вы пройдете мимо. И никогда не вспомните.

Алан тут же подумал спросить его имя. Но это выглядело бы очень неудобно и неприлично после стольких лет знакомства. Должно быть, его звали Джон или Джей. А может быть, Бобби или Гарри. Какие имена невозможно запомнить? Какие имена похожи на все остальные?

Ох, как не любил Алан пятницы!

По пятницам происходило то, что у Алана не укладывалось в голове. Вот идут по улице двое мужчин, навстречу друг другу. И сразу же набегает толпа зевак. Всем непременно хотелось увидеть магию. И вот все стоят, смотрят, и чего видят, сами не понимают. И эти двое мужчин — хмурые-хмурые, чернее ночи, злые и уродливые от этой злости. И вдруг раз — один падает. И не встает.

К тому, кто остается стоять, подходит славный парень и что-то ему шепчет, похлопывая по плечу.

А к тому, кто лежит, подходит священник и закрывает ему глаза.

Ничего понять невозможно! А тут еще Алану индеец попался. Не пятница, а черт знает что! Алан обернулся и увидел, что Элисон плачет, закрыв лицо руками. Это совсем разозлило Алана — никто же не плачет! — и в таком настроении он немедленно отправился домой.

Вот дома — радость, покой, светлые лица, порядок во всем. Это он любил. Как и все люди.


* * *


Алан сидел у себя на веранде, листал газету, не читая, и ничем себе помочь не мог. А его друг нашел утешение — купил фотокамеру и спасался фотокарточками.

Алан спрашивал себя об одном и том же. Почему Элисон плакала? Никому это и в голову не пришло! Почему она спросила у славного парня, скоро или нет, и откуда ему был известен ответ? Никто не знал, в какую пятницу и в какое время мужчины пойдут по улице. И кто они вообще были, эти парни? Что-то происходило в городе. Что-то могло поменяться. А Алан терпеть не мог любых изменений и любых неясностей.

Но еще чаще вспоминал он глаза Элисон. Никакие карточки не помогли бы ему. Нужно было ехать в город...

Вероятно, Алана могло бы спасти чтение книг по ведению хозяйства. Или про магию и ведьм. Но не в книгах, а в реальности он познакомился с ведьмой. Хотя порой ходил кругами и не знал, стоит ли подходить к ней. И были первые разговоры. И первый стыд, когда он поздним вечером пятницы вернулся домой к жене...

Все было ново, но и настолько же все знакомо. Иногда Алан сидел и просто разглядывал ее ресницы, смотрел, как двигаются серо-зеленые глаза Элисон, как она дышит, как улыбается уголком тонких губ. Он разглядывал светлую кожу ее лица, обрамленную ржавыми прядями. Он смотрел, как ее тонкая рука, сквозь кожу которой просвечивались вены, помешивает ложкой кофе. Если он садился чуть ближе, то чувствовал запах ее волос — так пахнет жженая шерсть, мнилось ему, так пахнет ведьма. Это все было настолько знакомо Алану, что ему казалось, что он знал это в прошлой жизни. Но — просыпался утром дома, обнимал жену и понимал: нет, никакой другой жизни у него не было и нет, кроме этой.

Он невзлюбил воскресенье, священника, проповедь, перестал есть печенье и радоваться небу, выходя из церкви.

Он полюбил пятницу с ее непредсказуемостью, непонятностью, полную серыми людьми — Алан научился различать их в толпе зевак, сизым сумраком, снующими индейцами, в вечернем свете тоже серыми. Пятницу, полную тайных взглядов, жестов, ритуалов. И Алан, досмотрев ритуал с падением от начала и до неминуемого конца, седлал коня и мчался к Элисон.

Несколько раз к Алану подходил славный парень и, чуть щурясь, — вот откуда эти морщинки! — спрашивал: «Что думаешь?» Или: «Что скажешь?» А один раз спросил: «Что чувствуешь?» Алан молчал — он не знал ответа. Или придумывал что-то вежливое. А потом ему понравилась неизвестность, и он перестал выдумывать — только смотрел. Но и этим он говорил очень многое. Алан просто не знал, что именно он рассказывает о себе своим молчанием.


* * *


Осень превратила пыль в грязь, разбросала сухие листья. Казалось, во всем царил хаос. Все было неправильно. Несчастливо. Не так, как у всех. Алану мнилось, что он ведет вовсе беспутную и бессовестную жизнь. Летом он еще искал отговорки, чтобы седлать коня и ехать в город. Сейчас, после сбора урожая, дел было много, и иной раз он даже не предупреждал, что собирается в город. Алан дома стал чувствовать себя чужим человеком.

Но — не в объятиях Элисон. Алану приезжать бы к ней тихо-тихо, ведь ее сосед — его хороший приятель и мог бы легко все понять. Но Алан так не делал. Он мчал, загоняя коня. И уезжал Алан тоже под грохот копыт.

— Кто ты, девочка? Почему я так хорошо тебя знаю? Само мое тело помнит тебя...

Она молчала. Он спрашивал ее про индейцев. Она молчала. Он спрашивал про славных парней. Она не отвечала, только поджимала губы. А иногда и сама спрашивала:

— Неужели ты совсем ничего не помнишь?

И, услышав отрицательный ответ, довольно сама себе улыбалась.

Алан тогда обнимал ведьму крепко-крепко, утыкался губами в ее волосы, и чудилось ему, будто он вдохнет еще покрепче и вспомнит... непременно вспомнит... Что-то далекое, ранящее, родное, то ли настоящее, то ли будущее, то ли прошлое. Он боялся потерять Элисон. Боялся, что когда-нибудь придет и не найдет ее в доме. И нигде не найдет. И думал он, что если ее не будет, то и его жизни не будет.

Не только к Элисон Алан сбегал из дома. Иногда он седлал коня и доезжал до реки, за которой жили индейцы. Спешивался и ходил туда-сюда. Он не знал, бывала ли Элисон за рекой. Он не знал, стоит ли ему переходить реку. Но иногда он видел индейцев на том берегу. Тогда они молча приветствовали друг друга кивками. И ни Алан, ни индейцы не говорили ни слова. Стояли и смотрели через реку. Как будто сквозь друг друга.

Однажды Алану показалось, что вот в таком молчании индеец указал ему в сторону. Алан обернулся. Из-за кустов торчала голова жующего лося. «Никто не станет указывать на лося», — подумал Алан. И вдруг услышал удаляющиеся шаги. Он замер. И дождавшись, когда шаги стихнут, с криком вскочил на коня и помчался прочь. Он летел через поле, через рощицу и никого не встретил. Только въехав в город, Алан отпустил коня и просидел в «Двух зайцах» весь вечер.

Он решил, что должен пересечь реку. Там ведь должен быть мост, не так ли? Или спросить у кого лодку? Думая так и заглушив алкоголем страх, решительность и стыд, он вышел, держась за уши зайцев, и, медленно проплыв в темноте, обнял коня. С первого раза обнять не получилось, и Алан плюхнулся на колени.

— Он там, — услышал Алан шепот за углом.

И не обратил бы на эти слова внимания, если бы в ответ не услышал мурчание. Ее, ведьмино, мурчание! И он пополз, став самим слухом в этой адской темноте. Он миновал, не очень успешно, угол — он же поворот в подворотню, — и замер. Она! Она, эта кошка, эта ведьма, целовала славного парня! Он хотел убить обоих, но не мог даже подняться на колени.


* * *


Разозлившись на ведьму, Алан старался не думать о ней. Зато решил перейти через реку. Так нужно было — мнилось ему. Через реку должна быть переправа! Не придумав ничего лучше, Алан собрался в следующую пятницу проследить за индейцами, которые приходят посмотреть на спектакль.

В толпе Алан наугад выбрал индейца — высокого, седого. Наблюдал за ним весь вечер, затем шел следом. А выйдя к реке, потерял индейцев из виду и неожиданно для себя обнаружил, что это они шли за ним.

— Что тебе нужно от нас? — спросил седой старик.

— Хочу знать, как перейти на ту сторону, — спокойно ответил Алан.

— Зачем?

— Я чувствую, что... — Тут Алан запнулся.

— Неужели ты чувствуешь что-то, кроме радости?

«Как глупо!» — подумал Алан.

— Вы представления не имеете, что я чувствую! — крикнул Алан.

— Что же? Назови чувства!

Алан молчал. Он не знал, как они называются. Ни одного из того ощущения, что наполняло его сейчас. Ни ярости, ни страха, ни гнева, ни решимости. Он не находил нужных слов.

— Я думаю, что я болен, — наконец ответил он.

— Как и все ваши, — ухмыльнулся старик.

— Вы возьмете меня с собой?

— Отчего нет?

И через реку появился мост. И все индейцы прошли по нему. И Алан следом за ними. Он уже не удивился мосту, который появился, как по желанию колдуна.

Наутро, проснувшись, Алан прошелся немного за окраину индейского поселения. Смотрел так далеко, как видели глаза — до самого горизонта. Вернувшись в поселок, он только попросил воды — ему больше ничего не хотелось. К нему подошел седой индеец и спросил:

— Тебе нравится то, что ты видишь?

— Если ты говоришь о небе, горизонте, лесе, птицах, — то да, нравится.

— А что тебе не нравится?

Алан скривил улыбку. Он давно перестал отвечать на вопросы, на которые не знал ответа. А теперь не хотел отвечать даже на те, на которые у него ответ был.

— А что, если дело не в небе и птицах? Что, если все, что ты видишь, неправда?

— Иногда мне хотелось бы... — Алан замолчал, не зная, как продолжить.

— А если всегда? — спросил индеец. — Ты хотел бы узнать правду?

Алан понуро опустил голову. И молчал.

— Глупый, я могу вернуть тебе тебя, а ты забиваешь голову гнусными сплетнями!

«Ему все известно!» — мелькнуло в голове у Алана. И он спросил:

— Кто такая Элисон? Ты можешь мне рассказать?

Индеец молча отвесил ему подзатыльник.

— За что? — спросил Алан, хватаясь за голову.

— Я шаман. Я верну тебе тебя, — повторил старик и отвернулся. Он смотрел в ту же сторону, куда несколькими минутами ранее смотрел Алан. На горизонт, небо и птиц.

— Хорошо. Я согласен.

— Побудь здесь день-другой...

— Не могу! У меня семья...

— Подумай, — как будто не услышав Алана, продолжал шаман. — Потому что если они узнают, что ты все вспомнил, они убьют тебя.

— Что это значит? — спросил Алан.

— Ах да, — пробормотал себе под нос индеец. — Ты же не знаешь и не можешь бояться...

Старик ушел к самому большому вигваму, подозвал соплеменников, и они долго переговаривались, глядя на Алана.

Что, если счастье человека в проповедях, воскресных прогулках, в неведении, в незнании слова «смерть», в незнании других эмоций, кроме радости? Но кто так решил? У кого есть право распоряжаться тем, что чувствует человек, что он помнит и каким ему быть? А кто имеет право распоряжаться воспоминаниями и заявить — «нет, я хочу, чтобы он все вспомнил»? Кому можно решать, что отнимать у человека? Но разве не большая ответственность решать, что возвращать ему? Вернуть право быть собой — это ли не воистину самое гуманное и самое жестокое, что возможно сделать с человеком?

Если бы этот человек, Алан, был счастлив, — тогда большой грех исцелять его. Но он... Он вечно пьян запахом волос. Они пахнут его жизнью. Прошлой. А в настоящей он даже не знает слова «умирать». Он так и будет ходить вечно пьяным и таскаться за шлюхой и ведьмой. А всего месяц назад он смотрел на светлое небо и верил, что счастлив. Пока совсем недавно слезы не покатились в чернющую грязь ночи. Но не о женщине он плакал — о себе. Ему нужно встать с колен. Ведь совсем недавно так многие вставали, глядя на него!

Алан лежал на земле и рыдал, закрывая лицо руками. К нему подошел седой шаман и спросил, что тот видит.

— Небо, — ответил Алан. — Небо...

И, чуть помолчав, спросил:

— Они убьют меня?

— Если узнают или поймут, что ты все вспомнил.

Алан поднялся и обнял индейца.

— Как мне благодарить тебя?.. А моя жена? Она может все вспомнить? А мои друзья? А другие люди?..

Но старик снова перебил Алана:

— Возьми этот мешочек. Когда вернешься домой, скажи, что у тебя была лихорадка и индейцы выходили тебя. Иди. Подумай день-другой. Но если обмолвишься, что мы вернули тебе память, знай — они придут к нам...

— Я понял, — покорно сказал Алан.


* * *


— Ливи. — Алан целовал жену, ее носик, ее светлые волосы. И ничего не чувствовал. — Ливи...

Он смотрел на нее, точно на куклу. Улыбающуюся, умненькую куклу. В ней не было ничего от той женщины, на которой он женился десять лет назад. Он знал совсем другую Ливи: властную, непокорную, с ее языка могло и острое словцо сорваться. Алан и полюбил Ливи такой. У них росло двое сыновей, и их нужно было отправлять в школу, но двенадцатого апреля тысяча восемьсот шестьдесят первого года началась Гражданская война.

— Что с тобой, Алан? — Ливи нежно поглаживала волосы мужа.

— У меня много работы, — отстранился Алан. — Я должен ехать в город.

Дела и правда были, но перед отъездом Алан зашел к себе в кабинет.

«Где все? — подумал вдруг он. — Где хоть что-то, связанное с войной? И почему... война ведь не закончилась?» Алан принялся перебирать все, что попадалось ему под руки: бумаги, ящики, шкафчики и полочки. Ничего — ни одного упоминания о войне. А она как будто... оборвалась, под Геттисбергом. Очень, очень смутно Алан помнил последний бой. Воспоминания — как обрывки. Вот его солдаты. Вот враги. А вот бойня. А потом — священники со своими печеньями и молитвами. И вот вдруг из Теннеси Алан переезжает в Калифорнию... Откуда у него этот дом? Эти плантации? Вот он вспомнил воскресенье... И тут в его память врезались слова Элисон: «Ты что-нибудь помнишь?» Она ничего не забыла. Эта ведьма все помнила!

Машинально взяв с собой бумаги, — Алан не знал, имеют ли они вообще смысл и были ли они настоящими, — он вышел из дома и пришпорил коня.

«Ведьма! Бог мой, да ведь я сам окрестил ее так!» — вспоминал Алан, летя по серой грязи. Он называл Элисон, если то было ее настоящее имя, чертовкой. Эта рыжеволосая, с хитрецой в глазах, немного угрюмая девушка была, вероятно, шпионкой. Может быть, северян. А может быть, чьей-то еще. Алан встретил ее за пару месяцев до прерывания (да, именно так!) войны. Она, потупив серо-зеленые глаза, готовила в их лагере под Геттисбергом. И утверждала, что ищет брата, и обнималась со всеми офицерами. Ведьмой он назвал ее потому, что многие вились вокруг нее, хотя внешность была у нее самая обычная. И еще потому, что она всегда что-то мурлыкала, помешивая еду над костром. А шпионкой Алан счел ее потому, что она совсем легко, даже не глядя на солдата, угадывала его чин, и за то, что она ни у кого ничего не спрашивала — Элисон садилась рядом с солдатом, и тот сам ей все рассказывал. Женщинам ведь не интересны разговоры о войне? Но она же искала брата!


* * *


— Элисон! — Алан барабанил в дверь. — Открой!

— Не шуми так, — ласково сказал она, приоткрыв дверь. — Входи...

Алан был настолько зол, что не мог смотреть на нее — он сразу вспоминал подворотню. От гнева сжал кулаки.

— Элисон, кто ты? — Алан схватил ее за худые плечи.

— Ты злишься? — с удивлением заглядывая в его глаза, спросила она. Он не должен был знать этого чувства, а она высматривала ответ.

Что ж, его молчание и взгляд выдали его.

— Ведьма, кто все эти люди в городе? Почему война кончилась? Ты — кто?

— Как ты вспомнил? — Она попробовала вывернуться.

— Это твой запах... — Он только крепче держал ее.

— Тебя лечили индейцы, — сказала она. — От лихорадки. Или?..

— Богом клянусь, я убью тебя, если не скажешь!

Она молчала.

— Мои жена и дети сидят дома, как улыбающиеся болванчики! Я считаю лучшим приятелем Дэна — человека, который на моих глазах убивал моих солдат! Элисон, Богом клянусь!..

Чем опасна магия в руках неопытного человека? Он ненароком может навредить себе или окружающим.

Чем опасна магия в руках умудренного человека? Он нарочно может навредить себе или окружающим.

Элисон не называла имен и говорила коротко и просто. Пока идет война, почему бы не воспользоваться слабостью целой страны? Те, кто пришли с южных островов, были очень сильными магами и за три дня поработили и южан, и северян, подменив людям память. Дали им стабильное состояние. И радость. Но чтобы заклятие не развеялось, они подкрепляли его в каждом приходе молитвами, светом и едой. Все так просто. Все довольны. И так всего несколько магов правят страной. У них есть прислужники — славные парни, которые иногда появлялись в городах, близ которых живут непокорные индейцы, и присматривают за жителями. Ну на всякий случай... А в пятницу... что происходит? Это тоже славные парни делают? Да. Они выбирают наугад двух мужчин. Заставляют их поссориться. Разрешают вспомнить гнев и убийство. И они стреляют друг в друга. Один умирает — по-настоящему. А того, кто выжил, возвращают в «разум». Они это так называют. И он ничего не помнит... Но... зачем??? Они так развлекаются. Просто развлекаются... Я не понимаю, зачем... А Элисон — твое настоящее имя? Да. Ты врешь. Я видел тебя с тем парнем! Я люблю его. А меня? Молчишь?.. Я-то тебя не смог забыть. Молчишь?.. Ты — ведьма? Нет. А индейцы? На них не действует магия. Поэтому их загнали за реку... и в другие резервации. Убить их? Зачем? Ну, может быть, как решат... они...

— ...но вот тебя, Алан... — Она ухмыльнулась уголком губ.

«Она ведь может... убить?»

— Ты скажешь ему? — после долгой паузы спросил Алан.

Он молчал и гладил ей шею.

— Ты же скажешь ему? — Он сжал ее шею. — Ты скажешь!


* * *


Алан смотрел, как Элисон растирает связанные лодыжки.

— Я чувствую источник магии, — сказал шаман, — туда и надо идти. Ты пойдешь со мной?

— Пойду, — ответил Алан. — Но если мы покинем город, нас хватятся?

— Так и будет, — кивнул индеец. — Но я попробую сбить их со следа.

— А если мы не дойдем?

— Не ступивший на дорогу не дойдет, — спокойно проговорил индеец.

Он был шаман, седой и старый. Молчаливый и верный Судьбе. Он знал, что если не уничтожить заклятие, то те, кто подчинил себе страну, рано или поздно придут и за индейцами. Но если заклятие исчезнет — индейцев все равно изживут или загонят в резервации. Но уже другие. Его народ ничего не выигрывал, и, наверное, шаману не стоило спешить и помогать Алану. Но его так поразил этот капитан южан, который был обречен проиграть войну, но отчаянно верил в Конфедерацию и ее солдат, что, вероятно, у него тоже не было выбора. Он тоже был обречен, но верил в свой народ. А во что верят те, чьими слугами являются славные парни? Наивно думать, что только во власть и деньги. У них должна быть своя правда. Иначе они не стали бы победителями.

Индеец указал на Элисон:

— Как с ведьмой поступим?

— Оставим здесь.

— Нет, — громко сказал шаман, — она ведьма. Ей не место в нашем селении. Она никому не навредит, только пока я рядом.

Алан хотел было рассмеяться — неужели индеец в это верил? Но понял: он не верил, а знал.

— Ты можешь возвращать память, — сказал Алан. — Вероятно, ты можешь и отнимать ее. Ну пусть забудет, что я все вспомнил. И вернем ее в город, к «славному» парню. У них ведь такая возвышенная любовь. — Алан ухмыльнулся.

— Если там, куда ты смотришь, ты не видишь своей любви, это не значит, что там нет никакой любви. Это значит, что ты плохо видишь.

Алан недовольно шмыгнул.

— Кстати, — сказал Алан, — давно хотел спросить — как твое имя?

— Белый Глаз.

Тогда Алан посмотрел в глаза индейца — и увидел белые зрачки.

Старый шаман был слеп.


* * *


Из города вели две дороги — на север и на восток. Белый Глаз сказал, что надо идти на восток. Они выехали с Аланом вдвоем, верхом на лошадях, взяли с собой небольшой запас еды, денег и воды. У Алана был кольт. У индейца — амулет. Они двигались не торопясь. Индеец знал: при любом исходе они проиграют. Но он не боялся серых прихвостней, которые были порождением чужой магии. Он вообще ничего не боялся.

Алан ни о чем не думал, он любовался просторами, то и дело насвистывая «Голубой флаг» или «Дикси»: «О, я хотел бы оказаться на земле хлопка, Старые времена здесь не забыты, Оглянись, оглянись, оглянись! Земля Дикси!»

В прошлой жизни он, капитан армии Конфедерации, собственной кровью писал историю войны. Пламенными и сердечными речами он заставлял солдат идти за собой. В бою он был бесстрашен как черт, — настолько храбр, что, казалось, под ним земля дрожала и закипала. Он был славен в отечестве своем!

... Они ехали на восток — туда, где вставало солнце.


* * *


За время пути Алан преобразился. Он вновь стал радоваться небу и солнцу. Смотрел, бывало, по утрам на рассвет, на то, как расходились по небу от горизонта первые лучи, как поднималось торжественно светило. Он питался лишь хлебом и водой, но вдруг раздобрел. Алан слушал пение птиц, и оно наполняло его сердце и душу радостью. Он радовался всему живому и самой жизни. Алан был счастлив. Когда они заходили в какой-нибудь город, чтобы купить хлеба, кукольные люди тянулись к нему и говорили потом кому-то из соседей, что встретили сегодня славного парня и разговаривали с ним, и он так вежлив, так приветлив!

Удивляло Алана лишь то, что индейца люди не видели. Смотрели и не видели. Нет, он не пользовался магией. Они просто никогда раньше не встречали индейцев, поэтому и не могли его увидеть. А вот настораживали Алана те, которые здоровались с Белым Глазом. Он скорее старался с ними распроститься и идти дальше.

— Куда теперь? — спросил Алан, когда индеец остановился и сказал, что они почти пришли.

— В этот город.

— И что ты думаешь? — спросил Алан.

— Что у меня есть силы, чтобы избавить мир от их магии.

— Нам предстоит уничтожить источник магии? Какой-нибудь артефакт? Амулет?

— Что амулеты без людей? Всего лишь амулеты...

— Значит — людей? — догадался Алан.

Старик не ответил. Алан дернул поводья, и напарники молча продолжили путь.

— Погоди. — Вдруг Алан резко остановил лошадь. — Магия перестанет действовать сразу?

Индеец кивнул.

— И все сразу все вспомнят?

Белый Глаз молчал.

— Но... Если это произойдет, то снова начнется... продолжится война?

Ответом снова стало молчание.

— Сейчас люди ходят счастливые, как бестолковые болванчики. А мы вернем им не только память, свободу, но и... Войну?

— Идем? — спросил Белый Глаз.


* * *


Так вот, сидели Ли и Мид, играли в шахматы. Я-то, простой лакей, как раз дверь открыл, чтобы гостя представить. И вдруг Ли побелел, уставился на Мида. И, без того прямой, выпрямился еще круче! Я не понял, что у господ происходит, но как-то занервничал сразу и подумал: «Мат, наверное?»...



Выбрать рассказ для чтения

60000 бесплатных электронных книг