Алекс де Клемешье

«Лучшая подружка», или Противоположная оппозиция


Скорее всего, я киллер, славящийся какой-то особенной, противоестественной жестокостью. Также возможно, что я смертоносное Нечто, которое поселилось в организме и разуме ничего не подозревающей человеческой особи с целью однажды непременно вырваться наружу и уничтожить цивилизацию. Еще я могу оказаться дьявольским посланником, явившимся карать всех без разбору. Так или иначе, я — угроза. Наверное, даже Угроза с большой буквы. Я такая Угроза, что окружающие предпочитают прекратить свое существование прежде, чем я осозна́ю, кто я на самом деле.

Однако так было не всегда. Еще недавно я был звездой соцсетей, являлся штатным сотрудником «Космофлота», обладал всеми качествами отличного пилота и отзывался на позывной «Лучшая подружка».


* * *


За 12 часов до...

Считается, что возвращаться на Землю по направлению к Солнцу проще, чем в направлении от Солнца. Во-первых, менее энергозатратно, потому как не приходится преодолевать притяжение родной звезды. Во-вторых, психологически это комфортнее, потому что постепенно растущее на экранах светило ассоциируется с домашним очагом, к которому ты неуклонно приближаешься. Все так. Если, конечно, не брать в расчет некоторые нюансы. Мне, например, в этот раз пришлось облетать Юпитер, и хотя траекторию я выстроил с запасом, гравитация планеты-гиганта потаскала мой кораблик на своем поводке не менее жестко, чем это проделало бы Солнце, скажем, на орбите Меркурия.

Считается, что автоматика берет на себя все заботы пилота, включая взлет и посадку, она даже контролирует себя сама, и живой придаток к бортовому компьютеру необходим лишь в экстренных ситуациях. Что, собственно, и произошло. В поясе астероидов прямо по курсу случился барабум: дюжина внезапно столкнувшихся глыб брызнула во все стороны коварным крошевом. Замысловатые кульбиты и непредсказуемые скорости осколков заставили меня перейти на ручное управление и после полусуток напряженной пространственной акробатики покинуть плоскость эклиптики.

Как итог — пришлось запрашивать посадку на Марсе. Без отдыха пилот еще может обойтись, несмотря на все приключения и экстренные ситуации, а вот корабль с вынужденным перерасходом топлива без дозаправки до Земли уже не дотянет.

Марсианская станция, что согласилась меня приютить, была чисто научной, однако в нашу эпоху всеобщей универсализации даже высоколобые астрофизик с ареологом должны обладать инженерно-техническими навыками, то есть уметь и вездеход починить, и ангар возвести, и встретить-проводить автоматический межпланетный грузовик, доставивший оборудование и припасы. Заправить маленький корабль — вообще раз плюнуть.

Всего на станции находились четверо ученых, но в первые минуты после посадки удалось мельком увидеться только с тремя из них — последний член экспедиции нес дневную вахту на дальнем полигоне.

Встретили меня не то чтобы прохладно (все-таки они не обязаны отыгрывать роли услужливых портье из «Кемпински»), скорее с подчеркнутой деловитостью и сдержанным достоинством: дескать, у нас тут более серьезные задачи решаются, но так уж и быть, поможем. Странные, честное слово. Я на их месте, проведя несколько месяцев в столь малочисленной компании, радовался бы любому новому лицу, любой возможности пообщаться с человеком извне. Ну да это их заморочки.

Мне выделили закуток для отдыха, стандартный комбинезон, несколько упаковок влажных салфеток для тела и целых десять литров воды. От воды я отказался — салфеток достаточно, чтобы освежиться, голову я смогу помыть в нормальной обстановке чуть больше чем через сутки, потерплю как-нибудь, а у них и так каждый децилитр на счету. Осторожно, стараясь не задеть локтями и коленями стены маленькой каютки, я разделся, привел себя в порядок и начал натягивать комбинезон. В дверь громко постучали. Я стоял спиной ко входу, путаясь в штанинах, разворачиваться мне было не слишком удобно, поэтому я просто крикнул:

— Открыто, входите!

Створка бесшумно сдвинулась.

— Прошу прощения за беспокойство, — после паузы раздался голос (я так и не смог понять, чей именно), — ужин у нас в восемь. Надеемся, вы присоединитесь. Если у вас, конечно, нет других планов на вечер.

Поблагодарив, я про себя усмехнулся. Это что сейчас было? Намек на мой позывной? Троллинг? «Нет ли у дамы других планов на вечер» — так это следует воспринимать? Ну-ну. Не на того напали, я этап самоутверждения прошел еще в Академии. А может, я просто слишком мнительный, и человек, позвавший меня ужинать, ничего плохого не имел в виду?

Справившись наконец с комбинезоном, я вынул из своего кофра наладонник и был приятно удивлен наличием даже в этом крохотном помещении точки входа в астранет. На станции наступал вечер, «наше» полушарие отворачивалось от Солнца, а значит, прямой связи с Землей уже не было, да и через «внутренние» ретрансляторы (то есть те, что принимают и передают сигналы, располагаясь на орбитах между Марсом и Меркурием) я вряд ли смог бы подключиться. Но закачать относительно свежие новости и личные сообщения можно и через «внешние», юпитерианские ретрансляторы, а почитать — уже после трапезы.

Кухню, совмещенную со столовой, я отыскал без труда. Небольшой столик явно был рассчитан на четверых, и ради нежданного гостя, который уже назавтра должен покинуть станцию, распаковывать дополнительную мебель не стали, просто притащили из жилой каюты пятый стул. Ну что ж, в тесноте, да не в обиде.

— Вы уж извините, мы тут по-простому, без разносолов. — Самый возрастной из ученых повел рукой, приглашая занять одно из свободных мест. — Садитесь, где больше нравится, Игорь только-только вернулся с полигона и присоединится к нам буквально через пять минут. — Дождавшись, когда я примощусь возле круглого окошка, больше напоминающего иллюминатор в атмосферном самолете, он продолжил: — Давайте знакомиться заново; днем все как-то скомкано вышло. Я — Вилли Токарев, руководитель экспедиции, а поскольку здесь и сейчас базируется только одна экспедиция, то получается, что я еще и начальник станции АРОЭ-11.

— Я вас знаю, — улыбнулся я, пожимая руку. — Еще на первом курсе пробегал как-то по Академии, а там везде объявления, что-де цикл лекций для аспирантов прочтет знаменитый Вилли Токарев. Крайне редкое сочетание имени и фамилии. Но я, быть может, и не обратил бы внимания, если бы дедушка время от времени не включал старые записи вашего тезки.

— Ну да, — задумчиво пробормотал Токарев. — «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой...» И что же, посетили вы мои лекции?

— Только одну! — покаялся я.

— Не понравилось?

— Очень понравилось! Только не понял ничего. Первый курс же! Да и метил я в навигаторы, а не в астрофизики. Но вообще, согласитесь, это поразительно, что два человека — знаменитый ученый и некогда желторотый курсант — много лет спустя встречаются на другой планете в весьма узком кругу. Случайность? Стечение обстоятельств? Вы могли бы в этом году быть в экспедиции к Венере или Нептуну, а меня согласилась бы принять какая-нибудь другая станция — мало ли их на Марсе? Но все произошло так, как произошло, и в итоге мы с вами на одной кухоньке. Мир как-то слишком уж тесен, не находите?

Токарев хмыкнул.

— В иных обстоятельствах я бы сказал, что нет ничего удивительного в таком совпадении, поскольку Земля круглая, и рано или поздно при определенной мобильности мы просто обязаны были встретиться. Я бы даже сказал, что это закономерно. Но применимо ли это к Марсу?..

— Ой, ну сейчас начнется! — вскинулся молодой, значительно младше меня, ареолог-практикант Леша. — Дай им волю, эти теоретики, — он поочередно указал пластиковой вилкой на своих коллег, — экстраполируют свои ошибочные знания на все планеты Солнечной системы. Земля у них круглая, видите ли! Вот если бы вы, уважаемые, ножками, ножками по Земле-то ходили, а не в виде формул ее себе представляли, вы бы знали, что пересечься на Земле можно исключительно за углом! А значит, она кубическая.

— А Марс? — со смехом уточнил я.

Леша взглянул на меня как на идиота:

— Марс? Плоский, разумеется! — Он протянул мне ладонь для рукопожатия. — Алексей! А этот молчаливый дядька — Федоров, но все называют его Квентин Дорвард. Уже никто не помнит почему, уже все заколебались выговаривать «Квен-тин Дор-вард», но продолжают ломать язык.

— Передайте, пожалуйста, тюбик с маслом, — попросил молчаливый Федоров. — Этот хлеб невозможно есть, только масло и в состоянии перебить привкус опилок, выдаваемых за злаки.

Я мельком взглянул на упаковку.

— А, ну понятно. Мы два года назад отказались от поставок этого производителя, теперь на базе с хлебом полный порядок.

— Вы счастливые люди, если можете сами расторгать и перезаключать договоры с поставщиками, — вздохнул Токарев. — Для марсианских станций все продукты закупают централизованно. Нас никто не спрашивает, нравится еда или нет. Ее просто сюда доставляют.

— А ваша база — она где? — оживился Леша.

— Центральная — на Луне, но сейчас я с фронтира, с Япета.

— А правда, что на Япете есть целый взвод... ну, девушек... ну, для личного состава...

— Полковых шлюх, что ли? Конечно, — не моргнув глазом соврал я. — С прошлого года в Академии отдельный факультет для их подготовки создали.

— Да ладно?!

— Угу. Будут оканчивать Академию сразу в звании лейтенанта.

Токарев поперхнулся.

— А вот фронтир... — не унимался Леша. — Вы, значит, патрулируете пространство. Но ведь всем известно, что Чужих нет!

— Лично я пространство не патрулирую, потому что давно уже демобилизовался из Военно-космических сил, теперь работаю по контракту в «Космофлоте».

Леша помолчал, ожидая, когда я отреагирую на вторую часть вопроса, точнее — утверждение, но я меланхолично жевал котлетку и нарочито не замечал его любопытства.

— Ну никто ведь Чужих не видел! — не выдержал практикант.

Я придал лицу каменное выражение: складка меж сурово сведенных бровей, челюсть чуть вперед, желваки напряжены, глаза глядят то ли внутрь себя, то ли в холодную космическую пустоту, в которой только что развеялся выхлоп грозного инопланетного крейсера. Юный ареолог с минуту пялился на меня, затем с придыханием повторил:

— Да ладно?!

Токарев раскашлялся, пришлось Федорову постучать его по спине.

— Прошу вас, перестаньте смущать умы юных гениев! — утерев губы салфеткой, проговорил начальник станции. — Алексей — человек пытливый и дотошный во всем, что касается исследований. Но в житейском плане он подчас ребенок ребенком: слишком доверчив.

— Ой, кто бы говорил! — возмутился Леша. — Я, что ли, в прошлом году пристроил дочку в «Интер-Сол»? Хорошая до-о-олжность, хорошая зарпла-а-ата, знакомые посове-е-етовали... И где теперь тот «Интер-Сол»?

Токарев крякнул и смущенно отвернулся.

— Кстати, действительно хорошая компания была, — встал я на его защиту. — Очень порядочные космические извозчики. Такие редко встречаются.

— Вот потому их и сожрал «Транс-галактик»!

— Угу, а после выигранного тендера на обслуживание внутренних планет «галактики» себя и вовсе богами почувствовали, теперь точно всех мелких перевозчиков под себя подомнут.

Токарев и Федоров переглянулись.

— А «галактики» выиграли тендер?

— За новостями вы тут, как погляжу, совсем не следите! — улыбнулся я. — Еще на прошлой неделе. Внешние планеты по-прежнему за «Космофлотом» остаются, а ближе к солнышку отныне территория «Транс-галактик».

Будто собака, встрепенувшаяся, когда кто-то из домочадцев ненароком упомянул в разговоре ее кличку, закатное солнце причудливо отразилось от чего-то снаружи и распласталось на остатках картофельного пюре оранжевой амебой. Я, изогнув шею, выглянул в «иллюминатор». Неподалеку от станции была расчищена и выровнена большая посадочная площадка — судя по всему, исключительно для грузовиков. Ближе к нам стояло два компактных «Семен Семеныча», то есть СЕМ-2. Оба изрядно покрыты марсианской пылью, я бы даже сказал — занесены песком. Видимо, именно на них когда-то было доставлено оборудование для обустройства станции. Бо́льшая часть приборов на этих кораблях либо универсальна, либо адаптивна; незачем везти на Марс дополнительный груз, если можно демонтировать и использовать на станции аппаратуру с «Семен Семенычей».

Над ними, будто для контраста, возвышалась сигара корабля-стотысячника. Именно от его отполированного борта отразился закатный луч, попавший в мою тарелку.

— Ишь ты, «Лазурь»! — удивился я. — Вот вы, Вилли, только что говорили о закономерности совпадений. Тогда попробуйте объяснить такой факт: до вчерашнего дня, при летном стаже более десяти лет, я лицезрел «Лазури» исключительно на картинках, однако за последние сутки вижу уже вторую старушку этой модели.

— А первую где встретили? — Леша тоже изогнул шею и с интересом посмотрел в «иллюминатор», будто всерьез решил, что на посадочной площадке непостижимым образом окажется еще один стотысячник.

— Чуть выше плоскости эклиптики, когда улепетывал от роя дробленого щебня из пояса астероидов. В смысле, когда улепетывал я. А что там делала «Лазурь» — понятия не имею.

— Здорово, Подружка! — раздался весьма и весьма знакомый голос от входа на кухню.

— Привет, Земноводное! — отозвался я, вставая и распахивая объятия. — А я все думаю — тот Игорь или не тот?

— И как? — спросил однокашник, похлопывая меня по спине.

Я чуть отстранился, придирчиво осмотрел улыбающуюся физиономию и утвердительно кивнул:

— Тот!


* * *


Ночью на дежурство заступил Федоров. Леша и Вилли отправились спать. А мы с Игорем все-таки урвали пару часов после отбоя — болтали, вспоминали, делились известиями о знакомых и уже полузабытых сокурсниках.

— Ленка замуж вышла.

— А я слышал, развестись успела. Но осела на Земле с двумя детьми. Вроде окончательно и бесповоротно.

— А Серега...

— А Саня...

...Наконец поток новостей иссяк, мы оба раззевались.

— Ты не переживай, Подружка, кораблик я твой спозаранок заправлю, — успокоил Игорь.

— Я и не переживаю. До завтра, Земноводное.

Сквозь дрему я слышал какие-то звуки: Леша вставал в туалет, Токарев заглядывал к Федорову — их приглушенные голоса мне, полагаю, не чудились. Еще показалось, что зашипел шлюз, но это уж точно из разряда сновидений — кому бы могло понадобиться выходить наружу после марсианской полуночи? Для чего?

Потом я наконец заснул крепко-крепко.


* * *


Утро было мрачным — ветер перемещал с места на место охапки песка, крошечное тусклое Солнце едва-едва проглядывало сквозь пылевые тучи. Разорвав последнюю упаковку влажных салфеток, я наскоро «умылся». Забыл вчера спросить, в котором часу завтрак. Интересно, успею ли позаниматься? Игорь упоминал о тренажерной комнатке.

К тяготению в три раза меньшему, чем на Земле, привыкаешь быстро, гораздо труднее потом адаптироваться к земной силе тяжести, поэтому телу нужна дополнительная нагрузка. Ну и потом — не для того я кропотливо создавал рельеф мускулатуры, чтобы за один трехмесячный рейд сдуться. К слову, именно на базе я когда-то пристрастился к эластичным эспандерам. Закрепленные на разной высоте резиновые петли при определенной сноровке прокачивали любую группу мышц. В отличие от гирь, гантелей и штанг, которые в тамошних условиях становились менее тяжелыми на две трети.

На станции царила тишина. Где-то пощелкивала и попискивала какая-то аппаратура, но ни шагов, ни разговоров слышно пока не было. Интересно, не забудет ли этот соня заправить мой корабль, не проспит ли? А еще надо попросить его сфотографировать меня в полетном скафандре на фоне унылых бурых пейзажей. Вряд ли кадр будет представлять художественную ценность, но оживление в блоге вызовет стопудово: «Внезапно! „Лучшая подружка“ на Марсе!»

Спортивная комнатушка оказалась занята: едва открыв дверь, я увидел Игоря.

Я уже хотел в шутку спросить, что он надеется натренировать таким странным упражнением, как вдруг понял, что Игорь окончательно и бесповоротно мертв. Ошпаренный этой мыслью, я подскочил к нему, соображая, что случилось, как он мог эдак по-дурацки запутаться в эластичных петлях... Нет, не запутался. Это не несчастный случай. Он намеренно закрутил потолочную ленту на шее на манер жгута; ленты, идущие от пола, закреплены на щиколотках. Сбоку валялся стул — возможно, тот самый, на котором я сидел за ужином. Натяжение резиновых петель было максимальным. Только так при пониженной гравитации можно повеситься.

— Земноводное, ты чего? — лопотал я, пытаясь снять однокашника с жуткой растяжки. — Ты зачем это, а?..

Потом я сообразил, что самоубийство не так уж очевидно: кто-то мог все это подстроить, кто-то убил Игоря и инсценировал суицид. Значит... Значит...

Ну а какие у меня варианты? Кто бы это ни был, на станции мгновенно станет известно о случившемся всем без исключения. Стало быть, нужно бежать к Токареву. И вообще трубить общий сбор.

— Эй! Леша! Вилли! Просыпайтесь все! Как тебя там... Квентин Дорвард! — От нешуточного потрясения я совершенно забыл настоящую фамилию второго астрофизика. — Народ, у нас несчастье!


* * *


Началось все, конечно же, не с Игоря. Но он был близко, очень близко, он входил в полтора десятка друзей, ставших свидетелями моего позора и перерождения. И в полторы сотни врагов, воспользовавшихся этим знанием.

Третий год обучения в Академии, мы шумим в баре на Полянке: первая свадьба на курсе, Маринка с Максимом в центре внимания. Вино рекой, уже официально можно: двадцать один год — шутка ли! Мы все невероятно крутые, взрослые, многоопытные и мудрые. Попробовал бы кто-нибудь сказать тогда, что нам это всего лишь кажется!

Праздник подходит к концу, захмелевшие новобрачные поднимаются со стульев и, перебивая друг друга, начинают благодарить собравшихся.

Вот тут Маринка и выдает.

— Я вас всех очень люблю, я признательна каждому из вас, вот правда-правда! Просто за то, что вы есть, и за то, что вы здесь! Но одному человеку я хотела бы сказать отдельное спасибо. — И смотрит мне прямо в глаза. — Если бы не он, не было бы этой свадьбы, вообще ничего не было бы... Год назад в моей жизни произошла неприятность. Ну, сейчас-то я понимаю, что это была всего лишь неприятность, а тогда мне казалось — мир рухнул. Я чуть было не ушла из Академии, похудела на семь кэгэ, забыла о косметике. Дни и ночи напролет я ревела, как дура, и иногда обнаруживала себя заблудившейся где-нибудь на окраине... Мрак! — Маринку качнуло, она схватилась за край стола, чтобы удержаться на ногах, и пьяненько хихикнула. Однако продолжала смотреть мне прямо в глаза. — А однажды я выплыла из этого идиотского забытья на лавочке перед вторым корпусом — ну, вы знаете эту лавочку. Рядом сидел смутно знакомый парень, который очень спокойно и рассудительно объяснял мне, что нужно сделать, чтобы выбраться из моего девачкового ада. Я реально испугалась, потому что совершенно не помнила, когда успела рассказать ему половину своей истории. Вот правда-правда! А потом послушала-послушала — и рассказала вторую половину. С тех пор я обращалась к нему по любому поводу, советовалась, делилась новостями, хвасталась и плакалась. И когда Макс сделал мне предложение — как вы думаете, кому первому я об этом сообщила? Он — самый чуткий, самый внимательный, самый добрый, он всегда выслушает и подскажет... И вообще! Он — моя самая лучшая подружка!

Как всегда случается в подобных ситуациях, шум в переполненном помещении стих именно в этот момент, и последнюю Маринкину фразу, обращенную ко мне, слышал весь бар.

Думаю, вы понимаете, что это такое, когда парня в двадцать один год называют подружкой. Не жеребцом, не альфа-самцом, не сексуальным маньяком и не грозой всех девчонок, а подружкой.

Мгновенно для одних я стал парией, для других — объектом насмешек и травли. Год жизни, двенадцать месяцев кошмара. Не знаю, как я вообще закончил учебу, потому что не помню ни лекций, ни практических занятий, ни зубрежки — помню лишь сбитые костяшки пальцев, сломанные носы, с хрустом вылетающие зубы — как чужие, так и мои собственные. После окончания Академии я намеренно ушел служить в ВКС, хотя мог бы, как все остальные, продолжить обучение в аспирантуре или приобрести, как тот же Игорь, второе высшее. Как минимум стать гражданским навигатором или пилотом. Просто не хотелось пересекаться с сокурсниками ни на одной из транспортных линий, для которых нас готовили. Армия должна была прочертить границу между прошлым и будущим, разделить мою жизнь на два независимых отрезка.

Но слухи — это шлейф, который невозможно отцепить по своему желанию. И тогда мне пришлось превратить баг в фичу.


* * *


Несмотря на ранний час, Токарева в каюте не оказалось. Собственно, все персональные каюты оказались пусты — я заглянул даже в те, которые по определению не могли быть заняты членами экспедиции.

На пересечении двух коридоров я остановился и снова покричал. Тишина на станции. Слева от меня располагалось научное крыло с мини-обсерваторией, лабораториями и кучей исследовательской аппаратуры. Справа — инженерно-техническое крыло, контролирующее в том числе системы жизнеобеспечения станции. Прямо — диспетчерская, кухня-столовая и административные помещения. Может ли начальник станции быть в кабинете начальника станции? Запросто. Тогда мне прямо.

В этот момент пол слегка завибрировал. Так мог бы задрожать вагончик-бытовка под порывом сильного ветра — не полноценное марсотрясение, но тоже неприятно. Песчаная буря, что ли, начинается? И все бросились готовиться к ее разгулу, не заметив, как в песне, потери бойца?

В ту минуту мне еще не было страшно. Я был ошарашен, расстроен, озадачен, я мимолетно вспоминал былое общение с Игорем, былые обиды, единственную драку на четвертом курсе, вчерашнюю встречу, когда мы оба сделали вид, что все недоразумения позади, и очень душевно болтали после полночи. Но напуган я точно не был.

Страшно мне стало, когда я вошел в кабинет Токарева.

По давней традиции оружие на научных космических станциях хранится в сейфе в кабинете руководителя. Разумеется, не огнестрельное — чужих тут быть не может, а в своих палить из пистолета... Негуманно как минимум. Даже если эти свои устроили, например, бунт. Ну и проделать дыру в оболочке герметично закупоренного пространства никому не хочется — ни бунтовщикам, ни тому, кто должен их утихомирить. Атмосфера Марса жиденькая, совсем не такая агрессивно-кислотная, как венерианская, не говоря уже об атмосферах планет-гигантов, вот только вряд ли этот факт успокоит кого бы то ни было, когда весь воздух со станции улетучится сквозь пулевое отверстие. Поэтому на гражданских космических объектах могла обнаружиться травматическая пневматика, электрошокеры либо «стреляющие шприцы» со снотворными или парализующими препаратами, но никак не огнестрел. На АРОЭ-11, как выяснилось, в качестве оружия держали шокер-разрядник. Убить человека он может, только если очень сильно постараться.

По всей видимости, Токарев старался.

Он наполнил водой пластиковый тазик, поставил ноги в емкость и нажал на кнопку шокера. Разрядник выплюнул в воду два гибких проволочных электрода. Удар током заставил сократиться все мышцы, скрюченный указательный палец давил и давил на кнопку разрядника — до тех пор, пока Токарев не умер.

— Да вы чего, прикалываетесь, что ли? — оторопело пробормотал я.

Два самоубийства за одну ночь?! Но ведь ничто не предвещало!

В своем отношении к смерти Игоря я еще не успел разобраться. В Академии он бывал всяким — влюбчивым, угрюмым, резким, дружелюбным, нетерпимым, излишне эмоциональным. Как бы я отреагировал, узнав о его смерти тогда? Удивился бы? Или счел, что при подобной неуравновешенности суицид предсказуем?

Но Токарев?! Зрелый, физически и психологически подготовленный к космическому полету и длительной изоляции человек. Вчера он дал добро на мою посадку, закончил дела, поужинал, поболтал со мной и своими коллегами, затем ушел в каюту (я это точно знаю, я видел, что из кухни он направился в жилое крыло!), а потом среди ночи вдруг проснулся и подумал: «А что это вы, батенька, до сих пор живы-то? Непорядок!» И немедленно исправил эту ошибку.

Нет. Не немедленно. Он вышел из каюты, пересек станцию из конца в конец (пусть это и не бог весть какое расстояние), сел на стул, разулся, снял носки, достал из сейфа разрядник, переместил метку предохранителя на максимум, поставил ноги в тазик с водой... Стоп! А воду он с собой принес? Я огляделся. Никакой тары не было. Значит, воду принес убийца (в бутыли или фляге, например). А потом, уходя, забрал емкость, чтобы не оставлять улику против себя. Значит, Токарев не сам расстался с жизнью, его заставили?!

Я не эксперт в криминалистике, но следы борьбы, наверное, заметил бы. В тренажерной комнатушке, вся обстановка которой состояла из эластичных петель и опрокинутого стула, следов борьбы не могло быть по определению. Разве что клочья разорванных комбинезонов повсюду валялись бы. Но тут-то предметов побольше. Убийца все за собой прибрал? Или я пытаюсь найти преступление там, где его нет? Положим, воду Токарев налил в тазик еще у себя в каюте, а потом принес сюда.

Мне стало жутковато, когда я представил, как поздно-поздно ночью начальник станции идет по коридору с тазиком в руках, уже зная, для чего он направляется в свой кабинет. И никто не попался ему навстречу, никто не спросил, куда тот намылился, никто не остановил...

Никто? Я ведь слышал сквозь сон голоса — Токарева и Квентина Дорварда! Тогда мне чудилось, что они разговаривают в научном крыле, в крайнем случае — в диспетчерской. Но откуда бы мне это знать наверняка? Возможно, Дорвард как раз в коридоре и встретил своего руководителя? Возможно, он что-то знает о произошедшем?

Я дернулся прочь из кабинета, но на пороге замер. А вдруг он не только знает, но и причастен? Ночью убил Вилли, ранним утром — Игоря. Тогда что же получается — мы с Лешей можем быть на очереди?

Я вернулся в кабинет. Неплохо бы раздобыть что-нибудь для самообороны. Не шокер, разумеется: даже если он не пришел в негодность, то наверняка полностью разряжен. Рассчитывать найти нож или бейсбольную биту не стоит, значит, придется использовать подручные средства. Я бы, может, открутил каким-нибудь образом ножку стула, но на стуле восседал мертвый Токарев, а трогать его труп до приезда криминалистов мне не хотелось бы.

Тьфу ты! Ну какие криминалисты, чувак? Ты на Марсе! Тут даже полиции нет как таковой. Разве что роль полиции согласятся взять на себя военные с одной из полутора десятков марсианских баз.

Идея показалась мне чудесной: нужно вызвать сюда офицеров ВКС! Добровольно расстались с жизнью двое здешних обитателей или от них избавились насильственным способом — пусть с этим разбираются парни, которым я доверяю с тех пор, как сам проходил срочную службу. А я тут, пожалуй, загостился, пора и честь знать.

Все бы хорошо, но из кабинета с другими станциями и базами не свяжешься. Нужно попасть в диспетчерскую. А если злоумышленник и впрямь существует и если он не дурак — именно там он и станет караулить очередную жертву.

На самом деле меня пугала не столько встреча с гипотетическим злодеем, сколько полное непонимание происходящего. Всего лишь десять часов назад эти четверо казались мне милыми, адекватными и увлеченными работой людьми. Что же произошло? В какой момент все изменилось для двоих самоубийц или для одного убийцы?

Пол под ногами вновь ощутимо задрожал. А еще мне послышался приглушенный скрежет — вроде бы снаружи, хотя я мог и ошибиться.


* * *


Я несколько лукавил, когда говорил, что в памяти от четвертого года обучения в Академии не осталось ничего, кроме драк.

Было еще кое-что.

Если для однокурсников Маринкины слова оказались спусковым крючком и красной тряпкой в одном флаконе, то для однокурсниц их смысл стал предметом любопытства. Кто-то, разумеется, презрительно морщил носик. Однако нашлись и такие, которые тайком обращались ко мне за советом. Из этих последних часть старалась обратить все в шутку: дескать, мы просто хотели проверить, что тут за психолог такой доморощенный выискался. Но другая, оставшаяся часть восприняла все всерьез.

Мне приходили вопросы с анонимных адресов или фейковых аккаунтов. Меня отзывали в сторонку после лекций. Меня приглашали на кофе. Не могу сказать, что часто, но это случалось. В ситуации, когда большинство пацанов, скорее всего, просто отмахнулись бы («Да какие проблемы могут быть у баб? Мужика не поделили, любимый бросил, забеременела посреди семестра?»), у меня получалось и выслушать, и посочувствовать, и поговорить. Я не считал себя обязанным делать это, мне не было нужды кому-то что-то доказывать, все получалось само собой — я действительно сочувствовал этим девчонкам и действительно старался поддержать. И что примечательно — помогало.

Не могу сказать, что меня тяготило и угнетало амплуа утешителя, однако я искренне надеялся, что с уходом в армию перестану быть жилеткой, в которую плачутся все кому не лень. Тем не менее, как я уже говорил, шлейф слухов проник в ВКС вслед за мной. Первой, кто обратился ко мне по наводке подруги, стала жена нашего полкана. Первыми, кто кинул мне предъяву, стали сослуживцы.

Убеждать, что я самый обычный мужик, а не «кастрат в штанах», «бабская подстилка» или «лесбиян-мазохист», я уже устал. Единственным способом перестать что-либо доказывать было возведение своего амплуа в абсолют. С мыслью «хоть горшком зовите, только в печь не ставьте» я добился того, чтобы мой официальный позывной в космосе изменили на «Лучшую подружку». Вскоре такая надпись появилась на лацкане моего повседневного комбинезона, на нагрудной планке летного скафандра и на шлеме. Я завел одноименный блог в астранете, в котором проводил половину свободного времени (вторую половину — в тренажерном зале и на татами). Во время очередного отпуска сделал небольшую пластику лица: исправил перебитый еще в Академии нос, убрал пару ненужных шрамов, ну и еще кое-что заодно улучшил. Через год меня можно было снимать для героических баннеров и ростовых календарей. Я стал популярен в сети — красавец-космонавт, который понимает женскую душу лучше, чем мама и одноклассница, тоньше, чем психоаналитик и любящий муж. Число подписчиц перевалило за полмиллиона. Число тех, кому я сумел помочь персонально, измерялось сотнями. Число тех, кому помогло чтение моего блога, измерению не подлежит.


* * *


Между большим экраном и пультами есть небольшой зазор, пластиковая планка шириной сантиметров в пять. Обычно туда кидают карандаши и прочую мелочь, которая всегда должна быть под рукой диспетчера или дежурного. Еще некоторые ставят туда талисманы, сувениры и фотографии в рамках.

Сейчас между экраном и пультами стояла уполовиненная бутылочка с жидкостью для протирки сложной оптики. Токсичностью с ней могли бы посоперничать только реактивы из химической лаборатории, но Квентин Дорвард был не ареологом, а астрофизиком, ему оптические приборы и уход за ними куда более привычны. Наверное, поэтому он и выпил очиститель, а не какую-нибудь серную кислоту.

Не могу сказать, долго ли он умирал, мучительно ли. Но следов насилия я не обнаружил и здесь.

— Что ж ты... рыцарь... без стыда и совести...

На секунду мне показалось, что все это — розыгрыш, съемки на скрытую камеру. Потому что взаправду так быть не может! Сейчас со всех сторон выскочат актеры, ведущие и операторы, поздравят с участием в новом шоу «Как вы поведете себя, если обнаружите на марсианской станции кучу самоубийц», вручат мне приз и попросят рассказать на камеру о своих ощущениях. Как же мне захотелось поверить в это! Я бы даже убил их не сразу.

В самом-то деле! Я ведь не медик, я не обследовал найденные трупы. К последним двум я даже не прикасался. Вдруг это инсценировка? Пусть не шутка, пусть не розыгрыш, но тем не менее спектакль, который для чего-то понадобился обитателям станции. Возможно, чтобы заставить меня поскорее отсюда убраться или отвлечь меня от чего-то... еще более страшного?

Я подошел и со всей дури врезал скрючившемуся на полу диспетчерской Федорову ногой под ребра.

Нет, не инсценировка.

— Вы бы хоть записки предсмертные написали, сволочи!

Оставалось найти Лешу. Нет, не для того, чтобы он мне объяснил происходящее. Почему-то я был уверен, что парнишка тоже мертв. Просто негоже оставлять без внимания последний неучтенный труп. Мало ли где он в итоге объявится?

Внезапная рассудочность была плохим симптомом. Я, конечно, не психолог, но повидал всякое — спасибо вам, девочки. За фазой видимого спокойствия может последовать эмоциональный взрыв, проще говоря — истерика. Чужие истерики я не любил, так что вряд ли мне понравится своя собственная.

Ладно, Леша подождет, сейчас самое главное — связаться с Землей или с базами Военно-космических сил, запросить помощь. Я уселся в кресло перед пультом, отодвинул подальше бутылку с очистителем — и только теперь обнаружил в углу монитора отдельный экран в экране. Это была телеметрия с улепетывающего на восток марсохода. Система выводила данные о расстоянии и направлении движения аппарата, но поверх этих цифр мигали красные буквы: «Разгерметизация». Живых людей на борту не было.

Я призадумался. Нет, версия о том, что Леша убил своих коллег, замаскировал убийства под суицид, сбежал на марсоходе, отъехал на полсотни километров, а затем бросил машину и пешком отправился к соседней станции... Чтобы что, кстати? Если он хотел представить убийцей меня, он не стал бы заморачиваться с заметанием следов на АРОЭ-11. Тогда для чего он направляется на другую станцию? Просить политического убежища? Устроить там то же, что устроил здесь? Нет, эта версия никуда не годилась.

Юморной, доверчивый и наверняка романтичный Леша выбрал себе самую красивую смерть, если только смерть можно назвать красивой. Лишить себя жизни на поверхности другой планеты, будь то под звездами или на восходе, — ни фига это не романтично. Но он мог думать иначе.

Я перенес траекторию движения марсохода на карту окрестностей. Да, я прав. В том направлении нет никаких следов присутствия человека, никаких баз, станций, космодромов и прочих рукотворных объектов. Аппарат с мертвецом на борту в автоматическом режиме пилит себе по марсианской равнине и будет пилить, пока не упрется в непреодолимое препятствие или пока не сядут аккумуляторы.

Я нацепил на голову наушники и потянулся к тумблеру переключения частот. И завис.

Что я скажу тому, кто услышит мой призыв о помощи? Что я прилетел сюда только вчера вечером, а утром все обитатели станции оказались умерщвленными четырьмя разными способами? Кто поверит, что я тут ни при чем? Скорее уж решат, что я маньяк. Или сумасшедший. Случаев буйного помешательства в космосе зафиксировано не было. Пока. Но ведь до тебя, дорогой, у пилотов не было и откровенно бабского позывного! Человеку несведущему очень легко поставить между этими двумя фактами знак равенства. Тем не менее это же не значит, что в тебя сразу же начнут стрелять?

Мелькнула подленькая мыслишка: а что тебе мешает заправить корабль, стартовать и только потом просигнализировать о случившемся?

Действительно, было кое-что, что мешало мне так поступить. Я все еще не понимал, что тут произошло. А мне хотелось понять. Не ценой своей жизни, конечно, и желательно — не ценой рассудка. Но мне очень важно знать, что явилось причиной коллективного суицида и почему это произошло именно сегодня.

«Расследование? — хмыкнул кто-то язвительный внутри меня. — Ну-ну! Тоже мне пилот Пиркс отыскался!»

Фраза, а точнее, фамилия литературного персонажа сработала как спусковой механизм. Откуда-то из недр памяти хлынул настоящий поток фантастических сюжетов, которые я когда-то поглощал гигабайтами. В юности я был большим поклонником фантастики; во многом именно книги и фильмы способствовали решению поступить в Академию. Это уже потом я уверился, что реальный космос не имеет ничего общего с приключенческими историями Шекли, Лема, Брэдбери и Гаррисона. Но что, если?..

Не давать, не давать глупостям лезть в голову!

Куда там. С тем же успехом я мог бы уговаривать четверых ученых ожить. Воображение уже разыгралось — не остановишь.

Если четыре самоубийства случились сразу после моего появления, логично предположить, что именно я и стал триггером, косвенной причиной. Почему? Что я такого сделал?

Следует исходить из того, что намеренно я ничего не делал. Ведь так все и было, верно? Но что, если я занес на станцию какие-нибудь микроорганизмы, некий вирус, который воздействовал на психику местных обитателей, лишив их инстинкта самосохранения и даже более того — побудив к противоестественным действиям? Положим, в воздухе япетской базы этот вирус себя не проявлял, но, смешавшись с каким-то компонентом внутренней атмосферы марсианской станции, стал активен.

Но почему тогда до сих пор жив я сам? У меня иммунитет? О’кей, пусть я всего лишь переносчик, мне ничего не угрожает. Но как быть с теми, кого я рассчитывал позвать на помощь? А если они тоже заразятся? Если эпидемия выкосит всех, кто в настоящий момент обитает на Марсе?

Я потряс головой. Бред, ну бред же! Низкопробный ужастик. Ребята с Япета регулярно посещали Марс — и ничего! Почему же именно мое появление вызвало цепочку смертей?

Что такого необычного произошло со мной по пути с базы на станцию? Барабум в поясе астероидов? Между прочим, интересная версия. Я ведь еще тогда подумал, что не могут каменные глыбы, миллионы лет летающие по кругу согласованным хороводом, столкнуться так, словно были выпущены из пушек навстречу друг другу. Там же целый рой осколков образовался, гигантское облако, будто после полноценного взрыва! Возможно, трагический сбой в их движении возник из-за попадания в пояс астероидов постороннего космического объекта, обладающего совсем другим вектором скорости. Какой-нибудь обломок кометы, прибывший с окраин Солнечной системы... или вообще из-за ее пределов!

И что? Я заразился какой-то ужасной болезнью, не выходя из корабля?

А если это был не вирус, занесенный кометой, а неведомое излучение? Вот оно-то запросто могло прошить борт моего кораблика.

И? Прошило борт и произвело какие-то кошмарные изменения в моем организме? Я начал мутировать? Я скоро стану Чужим? Из моего брюха полезет Нечто? Сам я пока этого не замечаю, но хозяева станции мгновенно смекнули, что спасения нет и лучше избавить себя от грядущих мучений, досрочно прекратив борьбу за жизнь? И как же они это поняли?

Меня прошиб холодный пот. А ведь кто-то заходил в закуток и сообщал о времени ужина, когда я переодевался. И пауза была такая характерная... Уж не увидел ли тот человек (кстати, кто это был?) каких-то следов поражения между моих лопаток? Может, у меня там как раз костяной гребень рос?

Я едва одолел желание немедленно раздеться и осмотреть себя со всех сторон.

«Прекрати! — до крови закусив губу, приказал я себе. — Этак ты действительно сбрендишь!»

Будь ты потенциально опасным мутантом, эта четверка в первую очередь попыталась бы уничтожить тебя. С учетом того, как крепко ты спал, тебя можно было бы с легкостью обездвижить шокером из сейфа, придушить эластичной петлей из спортивной комнатушки, облить с ног до головы токсичным очистителем для оптики и отправить в последний путь в разгерметизированном марсоходе. Версия не выдерживала никакой критики.

А фантазии все еще неслись галопом по сюжетам книг и фильмов. Вдруг я Терминатор, запрограммированный на уничтожение землян? Вдруг андроиды — как раз обитатели станции, и сейчас их производители проводят эксперимент, пытаясь доказать невидимой комиссии всю бесполезность Homo sapiens в стрессовой ситуации?

В какой-то момент я увидел свои скрюченные пальцы, намертво вцепившиеся в подлокотники диспетчерского кресла. Побелевшие костяшки. Капельки пота, срывающиеся с кончика носа и подбородка и расползающиеся темными пятнышками на штанинах...

В чувство я пришел, когда извне донесся посторонний звук. Я уже слышал этот далекий скрежет, сопровождаемый вибрацией пола, но тогда я еще не в полной мере ощущал себя героем ночного кошмара: мне казалось, будь эти явления по-настоящему опасны, меня бы непременно предупредили. Однако сейчас, на абсолютно пустой станции, по которой беспрепятственно носились призраки Игоря, Токарева и Квентина Дорварда, скрежет прозвучал будто зловещее предзнаменование.

В диспетчерской окон не было — только экран, на который можно спроецировать изображения с наружных камер. Что я и проделал.

Пыль, всюду бурая пыль, подбрасываемая вверх порывами резвящегося ветра. Сквозь мглу видны ангары, выезд из технического крыла станции, мой кораблик, сиротливо ожидающий заправки, а также силуэты грузовиков, застывших на посадочной площадке. Мне это чудится или гигантская «Лазурь» едва заметно накренилась в сторону станции? Она что — собирается рухнуть?!

Невероятно! Севший на поверхность грузовик с массой покоя в сто тысяч тонн — все равно что стакан, стоящий на прочном и ровном кухонном столе: сам по себе он не повалится набок, даже если сей момент он пуст. И сквозняком его не опрокинешь. Я мысленно прикинул, какой силы должен быть ветер, чтобы сковырнуть этакую махину. На Юпитере подобное возможно, здесь — абсолютно точно нет.

Но тогда для чего гигантская туша «Лазури» обмотана металлическими тросами, концы которых заякорены в твердой породе? Неужели местные допускали падение монстра и пытались предотвратить это старым дедовским способом? Неужели посреди ночи они высчитали, что все произойдет сегодня утром, а эвакуироваться нет никакой возможности?

Да что за ерунда! Как минимум для эвакуации вполне подходил мой корабль. Да, было бы тесно, но все бы остались живы. Но дело даже не в этом. Посадочная площадка достаточно удалена от станции — ведь грузовики не только бессмысленно стоят на ней, они еще и взлетают с нее время от времени, и вот в процессе взлета махина как раз таки может рухнуть. Чисто гипотетически. Понятно, что всех ситуаций не предусмотришь; тем не менее расстояние должно быть таким, чтобы завалившийся при отрыве от поверхности стотысячник не упал прямехонько на головы ученым. Даже если под одной из опор грузовой «сигары» треснет базальтовая плита, что в теории приведет к неминуемому опрокидыванию «Лазури», от места падения досюда будет довольно далеко.

Или нет?

Ты сам знаешь, как часто инструкции по технике безопасности вступают в противоречие с реальностью. Положим, площадь базальтовой плиты оказалась капельку меньше, чем хотелось бы, — что же теперь, не сажать грузовики подле станции? Да в целях экономии их вообще вплотную к стене прикажут посадить — и посадишь, никуда не денешься!

Нет, все не то. Зловещий скрежет создает дополнительное напряжение нервов, но не он стал причиной суицида.

А может, все банально и просто? Может, все четверо были до смерти влюблены в некую женщину, а она предпочла им кого-то пятого? Вчера они об этом узнали — и не вынесли этого знания.

Р-ррр! От триллера — к слюнявому дамскому романчику. Нет, так не пойдет. Четверное самоубийство из-за неразделенной любви — версия еще более фантастическая, чем разумная инопланетная зараза в моем организме.

Но что-то зацепило меня в последнем предположении. Вчера они о чем-то узнали — да, это очень похоже на правду. Причем явно не до моего появления — иначе не дали бы мне добро на посадку. Впрочем, в одном случае могли бы и дать: если бы я был нужен им на станции как независимый наблюдатель, готовый засвидетельствовать, что из жизни они уходят самостоятельно и добровольно. Но в этом случае неразумно с их стороны было обстряпать все таким образом, чтобы я не мог ничего ни подтвердить, ни опровергнуть.

Следовательно, некая информация поступила к ним уже после моего появления. Возможно, вместе со мной.

О чем же мы говорили за ужином?..

Сигнал вызова застал меня врасплох. Я так мучительно размышлял, связываться ли мне с соседями по планете, что совершенно упустил из виду вполне логичный вариант: рано или поздно они вызовут станцию сами.

— АРОЭ-одиннадцать на связи! — постаравшись придать голосу твердости, проговорил я в микрофон.

Эфир шипел помехами, и я уж было решил, что из-за какого-нибудь сбоя не дождусь ответа, однако слова собеседника прозвучали в наушниках громко и четко:

— Кто вы?

— Я пилот «Космофлота», персональный позывной — «Лучшая подружка».

— Как вы оказались на АРОЭ-одиннадцать?

— Вчера, выполняя рейс Япет — Луна, я совершил посадку для дозаправки... Послушайте, а вы-то кто? Я не очень разбираюсь в условных обозначениях на дисплее.

— Старший научный сотрудник Маркес, станция АРОЭ-четыре, — после заметной паузы откликнулся мужчина; интересно, эти паузы — издержки расстояний, или мой собеседник обескуражен тем, что ему приходится общаться с незнакомцем? — Могу я поговорить с Токаревым?

— Вот в этом-то и проблема... — замялся я, пытаясь сформулировать следующую фразу. — Все обитатели станции АРОЭ-одиннадцать сегодня ночью... короче говоря, произошел несчастный случай.

— Они живы?

— Увы. Я не медик, не могу официально констатировать смерть. Но по косвенным признакам — мертвы все четверо.

— Как это произошло?

— Я не специалист...

— Как. Это. Произошло.

Ого! Начинается то, чего я опасался?

— Все четверо покончили с собой. Разными способами, если вас, конечно, это интересует.

Пауза. Длинная-длинная пауза.

— Вы уже сообщили кому-нибудь о случившемся?

— Еще нет. Я как раз собирался связаться с Военно-космическими силами...

— В котором часу вы обнаружили тела?

— Эмм... Первое тело — примерно в шесть тридцать по внутристанционному протоколу.

Я мельком бросил взгляд на циферблат в углу монитора и обмер: черт! Неужели прошло столько времени?!

— И вы три часа собирались?

— Два с половиной, — угрюмо возразил я. — Я вообще-то искал остальные тела. Они, знаете ли, не в одной комнате себя умертвили.

Снова длинная пауза.

— Мы пришлем команду.

— Замечательно! Как скоро?

— Ориентировочно — через двенадцать-четырнадцать часов.

— Почему так долго?! — завопил я. — Мне вообще-то давным-давно пора взлетать, а я толком не знаю, как тут управлять заправщиком!

— Я бы рекомендовал вам не покидать станцию до прибытия команды.

— Идите вы... со своими рекомендациями. Я свяжусь с военными! Может, они смогут прибыть быстрее...

— С военными я свяжусь сам, — безапелляционно заявил Маркес; ну да, у него есть все причины не доверять мне в этом вопросе. — А вы будьте благоразумны и ничего не предпринимайте.

— Но двенадцать часов! — в отчаянии воскликнул я. — Да за это время до Земли долететь можно!

Он вновь помолчал, но на сей раз я слышал его дыхание — значит, не сигнал проходит с запозданием, а он обдумывает каждую фразу.

— До Земли за двенадцать не получится. Противоположная оппозиция. К тому же в ваш район движется песчаная буря. Поэтому раньше прислать к вам людей не выйдет ни у нас, ни у военных. Стартовать с поверхности при таких погодных условиях я бы категорически вам не советовал.

Противоположная оппозиция. Конечно же. Когда ты длительное время летаешь на задворках Солнечной системы на достаточно скоростном и маневренном аппарате, взаимное положение внутренних планет тебя мало заботит. Противоположная оппозиция — это противостояние Марса и Земли четко по разные стороны от Солнца. Фактически — наибольшее расстояние между планетами, если упрощать. Нет ни прямой видимости, ни прямой связи, поскольку сейчас гигантский котел светила загораживает от меня дом родной. Значит, нет связи и с лунной базой. А ведь последний сеанс с ними состоялся вчера днем, когда я докладывал о том, что буду вынужден сесть на Марсе. По сути, я обязан был сообщить о случившемся в первую очередь своему непосредственному начальству на Луне. Но я понятия не имел, на какие ретрансляторы настроена станция АРОЭ-11 и как мне переподключиться на нужные спутники. Разобраться — не проблема, все-таки Академию я не зря оканчивал. Но сколько уйдет времени на перепрограммирование чужой аппаратуры — спрогнозировать сложно. Проще взлететь и уже из пространства подать сигнал через ближайший «свой», космофлотский ретранслятор.

Вот только Маркес говорил о надвигающейся песчаной буре, да я и сам уже наблюдал на экране пылевые вихри в бурой мгле. Рискнуть добежать до корабля? В специфических условиях Марса, с которыми я знаком лишь в теории, это равносильно еще одному самоубийству.

— Послушайте, Маркес! Вы хотя бы не отключайтесь. Ну или пусть кто-нибудь из ваших будет со мной на связи постоянно. Как-то мне не по себе в незнакомом месте... с четырьмя трупами.

— Боюсь, при такой погоде стабильная связь маловероятна, — подумав, сообщил собеседник. — Вам нужно успокоиться. Идите в свою каюту. Запритесь, если угодно. Почитайте. Поспите.

— Отличный совет! — пробормотал я себе под нос.

Легко говорить — поспите. Я бы обзавидовался тому, кто в подобных условиях, поднявшись с постели три часа назад и оказавшись не менее трех раз шокированным, улегся бы обратно дрыхнуть.

С этими невеселыми мыслями я снял наушники, выкрутил зуммер вызова на максимум и направился в жилое крыло, едва не споткнувшись о труп Федорова.

Не дошел. Сперва заглянул в столовую, чтобы перехватить чего-нибудь на завтрак, а затем, будто аварийная сирена, взвыл зуммер. Собирая локтями и коленями все углы, я ринулся обратно в диспетчерскую.

— Маркес? Это вы? Что стряслось?

— Ну вот и пересеклись наши дорожки, Подружка! — многообещающе раздалось в наушниках.

Я открыл было рот уточнить, с кем имею честь общаться, и вдруг, словно по наитию, брякнул не самое очевидное:

— Полковник?..

— О, твоими стараниями — до сих пор майор! Но мне льстит, что мой голос ты помнишь даже восемь лет спустя.


* * *


Честно говоря, я не помнил. Напрочь выкинул из головы тот эпизод своей жизни. Вернее, эпизод остался, а вот все подробности и обстоятельства я старательно вымарал, «сбросил в архив». Но, видимо, что-то в тембре и интонациях собеседника заставило их заново подгрузиться в оперативную память.

Первый год моей службы в ВКС. Ее звали Аглая, она была всего лишь на четыре года старше меня, и ей посчастливилось стать третьей женой нашего полкана. Первые две супруги исчезли своевременно и тихо: инициатором разводов тогда был сам полковник, а перечить ему не смел никто — ни вверенный контингент, ни доверившиеся женщины. Но Аглаей он в ту пору еще не насытился. Процесс насыщения полковника заключался отнюдь не только в лобзаниях. Молодая женщина пришла ко мне после очередной порции мужниных нравоучений с роскошным фингалом в пол-лица и висящей плетью рукой. В тот момент я не знал, кто она такая. Зато она знала, кто такой я: знакомые порекомендовали.

Я уже упоминал, что искренне надеялся скрыться в армии от определенных проблем, вызванных на гражданке моим статусом «жилетки», и явление еще одной страждущей в первую минуту вызвало жуткую досаду: тебя еще не хватало! Но Аглая была так растеряна и напугана, так нуждалась в защите и поддержке...

Я пропустил ее беду через себя. Ощутил ее бессилие. Утонул в ее страхе. Возненавидел полковника так же сильно, как она. Однако у меня было несколько неоспоримых преимуществ: я был мужчиной, я зависел от полковника куда меньше, чем его молодая жена, и я уже научился стоять за себя — даже против всего мира. И там, где товарки уговаривали Аглаю смириться и сохранить семью, я посоветовал драться — и сохранить себя.

Она подала в суд. Я выступил свидетелем. Полковник лишился места, звания и репутации. Его не посадили, нет, но после шумного бракоразводного процесса сослали в какую-то глушь.

И теперь я с содроганием осознал, в какую именно глушь.


* * *


— Судьба, Провидение, Божий промысел, вышняя справедливость... Теперь я точно знаю, что это не просто слова, — сыто мурлыкал в наушниках голос полковника. — Правда, я бы предпочел другие понятия. Расплата. Возмездие. Кара. Я восемь лет не понимал, как попал в эту клоаку, на эту гребаную орбиту — за что, ради чего?! И только когда Маркес нынче сообщил мне о преступлении, совершенном на станции, я понял: восемь лет ожидания — не такой уж большой срок, если в конце концов появится шанс воздать по заслугам.

Интересно, у кого в голове каша — у меня или у него? За что он собирается меня карать — за самоубийства ученых, что ли? Или за пережитый им позор и прочие невзгоды?

— Ну, если по заслугам — тогда, полагаю, мне нечего опасаться, — не своим голосом скрипнул я в ответ. — Бедняги ушли из жизни самостоятельно и добровольно...

— Неужели? — вкрадчиво прошелестел полковник. — Есть стопроцентные доказательства? Ай-ай-ай, значит, меня ввели в заблуждение! Ну, что ж, коли у тебя нерушимое алиби, коли имеются подтверждающие суицид видеозаписи, признания, документы и тому подобные мелочи — тебе действительно нечего опасаться. Но если... — Его голос окреп, в нем появился металлический оттенок. — Но если я обнаружу хоть один твой волосок на телах покойников, хоть один отпечаток твоего пальца там, где его быть не должно, хоть малейший повод для вашей взаимной неприязни... Ты ведь знаешь, что такое беспощадность, верно? О, ты прекрасно это знаешь, Подружка! Тогда, восемь лет назад, ты был бес-по-ща-ден. — Он будто бы смаковал это слово. — Пришла пора испытать это на себе. Я буду у тебя через восемь часов. Встречай дорогого гостя!

«Как — через восемь?! — захотелось вскричать мне. — Маркес говорил про двенадцать-четырнадцать!»

Глупее не придумаешь. И хотя я прекрасно понимал, что ни при чем, что никаких прямых доказательств против меня на всей станции не сыщется, что обвинить меня в массовых убийствах вообще без какого бы то ни было расследования не выйдет, появление разжалованного в майоры полковника хотелось бы отсрочить, насколько это возможно. Мало ли... С этого одержимого станется выстрелить в меня из чего-нибудь куда более опасного, чем шокер, якобы «при попытке к бегству».

На глаза попалась бутылка со средством для протирки оптики. Идиот! Зачем ты ее трогал, зачем сдвигал в сторону?! Отравленный жаждой мести полковник, радостно хохоча, присовокупит эту улику с гроздью твоих отпечатков к делу — и привет!

На лбу выступила испарина: черт, а ведь на ленточных эспандерах в тренажерной комнатке твоих отпечатков еще больше!

Я стиснул зубы и застонал. Отмыть, оттереть? Нет, так еще хуже: ведь в этом случае ничьих отпечатков не останется, и скажут, что я намеренно уничтожал улики против себя... К тому же я снимал Игоря с растяжки — значит, и на его теле моя ДНК. И Федорова я пнул ногой под ребра! Наверняка на ткани комбинезона остались частички каучука с моей подошвы, а на остывшем теле астрофизика — след от кощунственного посмертного удара. В интерпретации полковника это будет выглядеть так, словно я не просто убил, но еще и поглумился над трупом. Чувак, да ты сам себя под монастырь подвел!

Токарева ты, кажется, не касался. Но ты некоторое время метался по его кабинету в поисках оружия для самозащиты! Там и волосы твои могли остаться, и потожировые следы на предметах... Леша? Да, вот к его смерти тебя точно не притянуть. Но не сбежал ли бедный мальчик со станции, чтобы не стать твоей следующей жертвой?

Мотив... Какой у тебя мог быть мотив? Полковник наверняка раскопает (если уже не раскопал!) всю инфу о твоих конфликтах с сокурсниками в Академии. Ведь ты дрался тогда с Игорем! Вы даже по этому поводу писали объяснительные в отделении полиции. Стало быть, факт зафиксирован. Стало быть, застарелая личная неприязнь и внезапно появившаяся возможность отомстить Игорю — это то, на что станет напирать полковник, готовя обвинение. И то, что Вилли читал в Академии лекции, как раз когда я там учился, тоже наверняка всплывет. Ведь мог же я нагрубить лектору, а тот — выгнать меня из аудитории? Мог. Полковник столько лет мечтал о мести, что именно месть и пришьет к делу в качестве мотива: он будет судить по себе. А остальные обитатели станции попали мне под горячую руку. Или я так избавлялся от свидетелей. Или попросту окончательно сбрендил.

Я схватился за голову.

Но мне не дали как следует поужасаться перспективами — еще один вызов прервал панический сумбур в мыслях.

— АРОЭ-семь вызывает АРОЭ-одиннадцать. — Женский голос. Вроде бы спокойный. Вроде бы незнакомый.

— АРОЭ-одиннадцать на связи, — осторожно проговорил я.

— Зачем вы это сделали?

Я поперхнулся.

— Простите, что?!

— Я знаю, кто вы. Я слышала, как умело вы манипулируете людьми. Догадываюсь, как вольно вторгаетесь в сознание и меняете его. Я всегда была против любительщины в психологии, потому что мало иметь навык — должны быть еще ограничения и ответственность. Вас же не сдерживали ни мораль, ни лицензия, ни врачебная этика. Но разве кто-нибудь меня услышал бы, если бы я выступила против вас? Ах-ах, «Лучшая подружка» — такой умничка, такой лапочка, он так всем помогает!

Я потряс головой. Это что за бред? Может, мне это чудится?

— Простите, кто вы? Что вам от меня нужно?

— Ах, извините, я не представилась. Меня зовут Татьяна Токарева. Я дочь того человека, которого вы довели до самоубийства. И близкая знакомая остальных несчастных.

Я онемел. И дело отнюдь не в том, что мне нечего было сказать девушке, потерявшей отца. Дело в том, что в ее словах крылась непоколебимая уверенность.

Разумеется, мне встречались люди, считавшие меня шарлатаном. Естественно, я знавал и тех, кого можно назвать пострадавшей стороной: ведь в любом конфликте есть вторая сторона, и если я помогал первой, то вторая не всегда воспринимала это как благо. Мне писали угрожающие письма квалифицированные психологи: в основном они выказывали озабоченность тем, что однажды моя «незаконная практика» нанесет очередной «пациентке» непоправимую травму, и требовали прекратить общение с женщинами, которым необходима настоящая врачебная помощь. Платная, разумеется.

Но впервые в жизни меня обвинили в том, что свои способности я намеренно использовал во вред. Да, я уже обдумывал эту гипотетическую версию пару часов назад, но одно дело представлять, что о тебе могут подумать, и совсем другое — убедиться, что уже подумали. Вот этот самый человек, эта молодая женщина со спокойным голосом, эта обитательница такой же марсианской научной станции, как та, на которой ты сейчас находишься, — она твердо уверена, что ты убил ее отца, применив некие ментальные практики, или выудив из его подсознания чудовищ, или внушив ему что-то...

— Вам нечего возразить? — поинтересовалась она. — Это даже хорошо, что вы не отрицаете свою причастность...

— Татьяна... — Я старался придать дрожащему от возмущения и напряжения голосу убедительности. — Я понимаю, в каком вы сейчас состоянии, я искренне соболезную вашей утрате...

— Ах, бросьте! — перебила меня она. — Ну к чему все это? Не лицемерьте. А что касается моего состояния — о нет, вы ошибаетесь, если считаете, что имеете о нем представление. Я только что написала обличительный пост в астранет. Мне осталось только щелкнуть пальцем — и правда о вас разлетелась бы по всей сети. Но отец учил меня быть милосердной. Поэтому я решила дать вам шанс самому признаться в содеянном. Покаяться. Если вы напишете в своем блоге... если честно расскажете, как все было... если сонм ваших подписчиц узнает, кто вы такой на самом деле... Что ж, мне этого будет достаточно.

«Она неадекватна! — догадался я. — У нее истерика, шок, замещение реальности — или как там это называют настоящие психологи?»

— Татьяна... Вы правы, будет лучше, если я сам расскажу обо всем. Благодарю за эту возможность. Но вот проблема — АРОЭ-одиннадцать с минуты на минуту накроет свирепая буря: даже вас я слышу через жутчайшие помехи, а уж астранет и подавно недоступен. И если уж вы заговорили о милосердии, я прошу вас дать мне отсрочку. Через восемь часов буря стихнет, сюда прибудет офицер Военно-космических сил, он уже связывался со мной — я напишу признание под его присмотром.

— Через шесть, — поправила меня она. — Буря утихнет через шесть часов. Если через шесть часов и одну минуту в вашем блоге не появится новая запись...

Да вы озверели, что ли?! Сначала двенадцать, затем восемь, теперь шесть! Вы задались целью вообще лишить меня времени?

— Хорошо, Татьяна, договорились. Если позволите, у меня к вам вопрос: ваш отец вчера поздно вечером или ночью случайно не связывался с вами? Вы с ним разговаривали?

Но по ту сторону уже никого не было, одно лишь шипение в эфире.

Зато буквально сразу пришел вызов от Маркеса. И я был почти рад его услышать после всего, что мне тут наговорили эти двое.

— Мне кажется, у вас серьезные проблемы, — заявил он.

— Это вы мне рассказываете? — хмуро пробормотал я.

— Вы должны понять: я не мог не сообщить русским военным. И уж тем более я не мог не сообщить дочери Токарева — она здесь, на Марсе, буквально в тысяче километров от вас...

— Я в курсе. И она, и майор с орбиты уже горят желанием меня уничтожить.

Он помолчал.

— Чуть ранее я просил вас ничего не предпринимать... — в глубокой задумчивости проговорил наконец мой темпераментный знакомец. — Я и теперь прошу вас быть благоразумным. Но если вдруг... совершенно случайно... вы выясните причину, побудившую моих русских коллег уйти из жизни...

— Я непременно поделюсь с вами своими соображениями.

— Вы не поняли. Для вас это несравнимо актуальнее.

Жалко ему меня стало, что ли? Доверие проклюнулось?

Но что я могу? Беглый осмотр места происшествия я уже произвел. Всех трех мест. Опрашивать тут некого, даже дочка покойного не соблаговолила ответить на вопрос. Камер, записывающих перемещения членов экспедиции по коридорам станции, я не приметил.

Да ну вас всех к чертям собачьим! Я не преступник! В конце концов, существует презумпция невиновности! Докажите, что я в чем-то виноват, докажите! А я не обязан вести расследование за вас. Я пойду спать. Или читать. Сами разбирайтесь, сволочи.

На койке лежал наладонник, мигающий сигналом потери сети. Значит, астранет и впрямь уже не фурычит. Вчера перед ужином я поставил гаджет на загрузку новостей и сообщений, но так и не добрался до их распаковки.

Я плюхнулся на койку, открыл скачанный архив. Куча комментариев к последней записи в блоге. Я уже даже и не помнил, что такого постил перед отлетом с Япета. А, да, вот:

Ничуть не жалуясь на жизнь, весомую часть которой составляете вы, мои дорогие, время от времени я задаюсь вопросом: уж коли здесь не запрещен позитив — почему так мало позитива? «Он меня бросил! Рыдаю вторые сутки подряд, вот фото заплаканной меня», — пишете вы. «У нас ничего не получается в постели! Лезу на стенку!» — делитесь вы наболевшим. «Сделала новую стрижку, а он не оценил!» — страдаете вы. Мне искренне жаль, поверьте, мы обязательно с этим поработаем и найдем выход. Но давайте-ка сегодня устроим разгрузочный день! Добавляйте на стену комментарии из разряда «Надела новую юбку — четверо мужиков вывихнули шеи!», «Он все осознал и вернулся, называет меня королевой. Еще подумаю, прощать ли негодяя!», «Только что был потрясающий оргазм! Вот фото моей счастливой мордашки!». Не жадничайте, дорогие мои, но и не выдумывайте. Просто делитесь сегодня своими маленькими и большими радостями! Ваша «Лучшая подружка».

Маразм какой-то. А ну-ка, попробуй-ка прямо сейчас написать что-нибудь позитивное, а? Поделись-ка маленькими и большими радостями!

Сосредоточиться на ответах подписчиц никак не получалось.

Эти двое всерьез решили меня извести. Было так удивительно сознавать, что вот прямо сейчас, сию минуту, два человека ходят, дышат, смотрят на разные предметы и на те же самые звезды — и хотят тебя уничтожить. Хотят, чтобы тебя больше не было. Тебя изолируют от общества, засунут в клетку, тебя лишат возможности общаться в реале и в астранете — и все усилиями этих двоих. Они начали атаку с противоположных сторон. Они не ждут, что ты откупишься. Они не отступят, пока не добьются своего. Тебе некуда бежать, тебе негде укрыться. В руках у одного — твоя физическая свобода, в руках у другой — твоя репутация в сети. Даже если ты отстоишь свою невиновность в глазах первого — вторая непременно размажет тебя.

Казалось бы, что ужасного — ну, прекратит свое существование аккаунт «Лучшая подружка», ну, разочаруются в тебе тысячи и тысячи поклонниц — что такого?

Стыд. Дьявольский стыд. Ты не просто подведешь всех, кто ждет твоей помощи или твоих дурацких нравоучительных постов. Ты обесценишь то, чем занимался все последние годы. И даже те, кому пригодилась твоя поддержка, кто сумел справиться с бедой, кто благодаря тебе начал новую жизнь, — все они будут исподволь ощущать себя в лучшем случае обманутыми бессовестным сетевым шарлатаном. А в худшем — станут ночами вздрагивать, представляя, сколь близко от гибели они находились: ведь если я действительно довел кого-то до самоубийства, значит, и они могли стать моими жертвами!

Нет, я не мог позволить поступить так с моей жизнью! Ведь получается, что «Лучшая подружка» и есть моя жизнь! Моя цель, мое средство, моя сущность...

Стоп!

Я отложил наладонник. Поглазел в низкий потолок. Сел.

Наши гаджеты — свидетели всей нашей жизни, всех значимых и мимолетных событий.

Ученые провели здесь несколько месяцев. А точка входа в астранет есть буквально в каждом закутке на станции. Ну хоть у одного из них мог быть личный блог, в котором выплескивался негатив и позитив? С кем и о чем они переписывались? Что волновало их вчера?

Я провел рейд по каютам, собрал все четыре наладонника.

— Простите, друзья, — сказал я наладонникам, имея в виду их почивших хозяев. — Мне самому противно. Но если я не докопаюсь до причины, меня того и гляди отдадут под трибунал либо за массовое убийство, либо за доведение до самоубийств.

Незапароленными оказались гаджеты Игоря и Леши. Начал я со своего сокурсника. В закладках — три порносайта, букмекерская контора (я специально залез и проверил состояние виртуального счета: нет, Игорь не проигрался в пух и прах, даже был в неплохом плюсе, так что покинул он нас явно не из-за долгов), также подписка на рассылку анекдотов и (внезапно!) новости института здорового питания. Блога в астранете у него не оказалось. В личной переписке за последние два месяца — лишь спам и пара-тройка писем из разряда «Как делишки, как детишки...»; еще раньше, почти полгода назад, он отправил несколько посланий разным людям (один из адресатов — наш общий знакомый) с единой темой: «Ты, кажется, искал работу». Все нормально, ничего подозрительного — мы все варимся на одной кухне и о вкусных вакансиях в первую очередь уведомляем товарищей. Копать глубже — нецелесообразно, к тому же у меня в ушах теперь постоянно тикали часики.

Леша. Эротику он, пожалуй, тоже любил, но в меньшей степени, нежели Игорь. Еще была длительная романтическая переписка с некой Светочкой. Нынче ночью он отправил ей послание с единственным словом: «Прости!» — а вот это уже кое-что! Не предсмертная записка, но большой и толстый намек на осознанное решение и загодя спланированный поступок. Закладка на сайте с высосанными из пальца сенсациями — однако похоже, что здесь Леша выступал в роли оппонента, то есть разоблачал заведомо ложные факты о космосе. Месяц назад он внезапно увлекся расчетом орбит внутри Солнечной системы, два месяца назад часто посещал блоги ядерщиков, полгода назад изучал демонтаж и компоновку адаптивного оборудования с «однорейсовых» грузовиков (ну понятно, готовился к своей первой экспедиции и наверняка наивно считал, что выбросят его посреди марсианской пустыни, где он собственноручно будет собирать научную станцию из снятых с «Семен Семенычей» блоков).

Федоров, он же Квентин Дорвард. С его гаджетом пришлось повозиться, но, к счастью, пароль не был из разряда не берущихся. И все же я то и дело бросал взгляд на таймер. Из отведенных мне Татьяной шести часов осталось всего четыре с половиной.

Если бы я не знал, что Федоров ученый, я бы решил, что он бухгалтер — так педантично астрофизик сохранял в наладоннике любую информацию, связанную с расходом средств. Правда, за последние два месяца — ни единой записи, хотя до этого список трат пополнялся регулярно: аренда, топливо, продукты, снова топливо, кредит, возврат кредита, зарплата... Ну, может, он прибыл на Марс позже остальных, оттого и перестал вести записи относительно недавно? Здесь-то он на всем готовом, какие могут быть траты. В почтовом ящике — по большей части все те же счета от самых разных поставщиков товаров и услуг. М-да, если Дорвард и был рыцарем, то явно скупым — с таким трепетом он относился к любым финансовым вопросам. К черту, к черту, некогда сейчас в этом копаться, и так лишних полчаса потратил!.. В отправленных вчера ночью письмах — исключительно заявления: «Прошу освободить меня от должности секретаря научного общества...», «Прошу мое членство в клубе „Фобос“ с сегодняшней даты считать недействительным...». Он не хотел, чтобы его самоубийство бросило тень на клуб и научное общество? Или не хотел, чтобы причину суицида связали с обществом и клубом?

Наладонник Вилли Токарева я взломал еще через час. Однако все оказалось не так просто: я получил доступ к нескольким разделам памяти гаджета, но не к почте и сайтам: вход в астранет с данного наладонника тоже был под паролем. Разделы я пролистал — ничего подозрительного: фотографии семьи, в основном — дочери (я наконец увидел, как выглядит потенциальная убийца «Лучшей подружки»); групповые снимки с каких-то научных конференций; подборка кадров с ретроавтомобилями и космическими кораблями прошлого столетия. Негусто. Нужно было обязательно добраться до того, чем он мог заниматься онлайн.

Я подключил свой наладонник к его в режиме дешифратора (да, в армии нас и не такому учили). Вполне вероятно, что в закладках окажутся безобидные новостные и научные порталы. И коли так — мою песенку можно считать спетой. Потому что если и в переписке Токарева я не обнаружу повода для ухода его команды из мира живых, то полковник не найдет и подавно, потому что такое доказательство выгодно мне, а не ему.

Улегся на койку, положив руки под голову и уставившись в низкий потолок. Тут же снова подхватился и заметался взад-вперед по закутку. Процесс разблокировки мог занять не один час (из оставшихся у меня двух), а стало быть, мне ничего не остается, кроме как устроить мозговой штурм. В прошлый раз, когда я пытался поразмыслить над всем, о чем говорилось за ужином и после него, меня прервал вызов Маркеса. Но с тех пор у меня появились новые, пусть и крайне скудные данные о хозяевах станции. Вдруг удастся выжать из этого хоть что-нибудь удобоваримое?

Итак, меня приглашают сесть. Игорь уже вернулся с дальнего полигона, но пока не присоединился. Повторное знакомство с Вилли. «Небоскребы, небоскребы...» Совпадения и закономерности. Кубическая Земля, плоский Марс — это уже Лешин выход. Тюбик с маслом и хлеб с опилками — это Федоров ненадолго вступил в беседу. Контракты, поставщики, тендеры... Вот! Впервые они встрепенулись, когда речь зашла о «Транс-галактик» и выигранном тендере! Но как ученые с марсианской станции могут быть связаны с «галактиками»? Насколько я понял из их несерьезной перебранки, Токарев пристроил свою дочь в небольшую логистическую компанию «Интер-Сол», которая вскоре прогорела из-за давления «Транс-галактик». Еще мы вскользь упомянули «Космофлот», япетскую базу, полковых шлюх и фронтир.

Ну и что из этого могло так поразить обитателей АРОЭ-11, что уже через несколько часов они согласованно отправились на тот свет?

Пол завибрировал как-то особенно интенсивно, сквозь завывания ветра вновь донесся надсадный скрип, усиленный гудением натянутых стальных тросов, что помогали удерживать «Лазурь» в вертикальном положении. Я поежился. Жуткое местечко. И снаружи, и внутри.

Противоположная оппозиция — вот где я сейчас нахожусь. И речь не только о планетах. Я и разгадка самоубийств — мы будто на разных концах прямого отрезка, а между нами — нечто объемное, отвлекающее внимание, заслоняющее суть. Поменять бы ракурс, выйти из плоскости эклиптики — и вот она, тайна, как на ладони! Кромсай ее, препарируй, находи ответ! Но нет: как пылевая буря не дает мне выбраться наружу, так и полный хаос в мыслях заставляет топтаться на месте, в ограниченном пространстве имеющихся сведений. А роль душераздирающего скрежета исполняет страх перед теми, кто вскоре прибудет на станцию: нервирует сей факт неимоверно.

Как же, оказывается, просто общаться с девчатами! Вовсе не потому, что их проблемы мелки и надуманны, а потому что там я могу пропустить проблему через себя, прочувствовать их смятение и боль, найти правильные слова, увидеть и подсказать выход...

Может, это и есть смена ракурса? Тебе так много раз писали и говорили, мол, не хотят больше жить, что ты в состоянии сгруппировать подобные заявления по основным признакам. Не сработает ли это здесь и сейчас? Не хочешь же ты сказать, что, считаясь знатоком женской души, не сможешь разобраться в бедах мужиков?

Я сел на койку. Снова встал.

Попробуй представить, что к тебе обратился Леша. Или Игорь. Или любой из них. Вот прямо вчера, после ужина, остановил тебя в коридоре и сказал: «Я не хочу больше жить, потому что...» Почему?! Не вздумай ссылаться на то, что вы плохо знакомы: с девушками, пишущими тебе с фейковых аккаунтов, ты подчас знаком еще хуже.

Безответная любовь? Как это выглядит в блоге «Лучшей подружки»? Она некоторое время тешит себя надеждой, следит за его похождениями, старается обратить на себя его внимание, но в итоге он все равно женится на другой. Как это применимо здесь? Ну, положим, они метили в некую высшую лигу, намеревались стать... да хоть министрами космоса! Однако на эту должность назначили другого. Крах надежд. Но вчетвером министрами не становятся. Что же это за командная игра такая, где либо дружно побеждают — либо дружно отправляются к пращурам?

Нет отклика в душе. Значит, я выбрал не тот путь. Что еще?

Измена? Она безраздельно верит ему, а он в это время спит с ее товаркой. Их кто-то предал? И снова — сразу четверых? Что же еще их связывает, кроме этой экспедиции?

Черт возьми, а ведь в этом что-то есть! Леша попенял Токареву, что тот пристроил дочку в «Интер-Сол» в прошлом году. Еще и интонации Токарева сымитировал, будто сам присутствовал, когда Вилли сообщал коллегам эту приятную новость. И вообще — юный ученый-практикант вел себя весьма вольно со старшими товарищами. Выходит, они вчетвером знали друг друга еще до экспедиции? Как долго? Не кроется ли разгадка в их общем прошлом? Тепло. Тепло. И все-таки я покачал головой под неумолимый звук: тик-так, тик-так. Надо копать глубже.

С какими еще проблемами обращались ко мне сотни несчастных женщин всех возрастов, потерявших смысл жизни? «Он меня разлюбил, он меня прогнал». Обитателей станции могли откуда-нибудь уволить, отчислить, исключить. Да, дьявол меня забери, снова всех четверых! Я уже практически не сомневался, что эта четверка перезнакомилась не на старте. Они работали командой (и речь не об АРОЭ-11!) — и ушли тоже одной командой. «Лучшая подружка» задумалась бы о каком-нибудь женском клубе. У мужчин тоже есть клубы по интересам. Кто вы, люди? Чем вы интересовались, помимо работы, ставок на спорт, фейковых новостей и порносайтов?

Их явно беспокоили поставки продуктов, контракты, транспортировка грузов, тендер...

Стоп! Я метнулся к наладоннику Федорова. Счета за топливо. Не слишком ли много счетов за топливо? Я наконец додумался открыть первый попавшийся документ из длинного списка. И реально охренел. Частнику, даже если у него чрезвычайно прожорливая орбитальная яхта, такого количества горючего хватит лет на восемьдесят. А здесь подобных заказов... можно сбиться со счету. Продукты... Следующий документ лишь подтвердил открытие: тонны съестных припасов могли бы прокормить целую внеземную колонию. Или экипаж очень, очень крупного корабля.

Они что, были владельцами межпланетного пассажирского лайнера или грузовика?! Скорее второе, но я пока не знал, как мне это проверить. Зато в этом случае понятен интерес к переделу территорий между «Космофлотом» и «Транс-галактик», к судьбе частных перевозчиков.

Снаружи стенало и содрогалось, бурлило и бесновалось. Примерно то же творилось и в моем мозгу. Похоже, я на верном пути, но это только догадки, догадки. И они никак пока не объясняют случившееся.

Шестьдесят минут до часа «Х».

Я схватил наладонник Игоря. Ну да, ну вот же! Рассылка с предложением работы. Игорь искал пилотов, штурманов, механиков, суперкарго... Они набирали экипаж, и очень большой! Ни в одном из писем не сказано, что Игорь — владелец грузовика. Вероятно, детали обсуждались при встрече или, например, по телефону, ведь, судя по датам, в тот момент мой бывший сокурсник находился на Земле.

Так бывает. Люди кооперируются и берут в аренду или выкупают у крупной компании транспортное средство, открывают совместный бизнес, выполняют разовые заказы, подряжаются в течение года обеспечивать какую-нибудь далекую базу всем необходимым — от продуктов и медикаментов до сложного оборудования. Никогда не думал, что в финансовом плане это доступно ученым, но почему бы нет?

Нет.

Потому что Леша полгода назад изучал демонтаж и установку блоков с «Семен Семенычей». Не для того чтобы отстроить станцию на Марсе, как я наивно предположил чуть ранее. Нет. Этими блоками они укомплектовали какой-то большой грузовик. Возможно, списанный. Возможно, не совсем легально. Переоборудовали из «одноразового» автоматического в «многоразовый» пилотируемый? Да, это вполне осуществимо. И дешево. В смысле, сумма подъемная. Даже для ученых. Но рискнул бы лично я полететь на таком грузовике, переделанном частными владельцами? Не знаю. Тем не менее кто-то рискнул, раз грузовик неоднократно заправлялся топливом и загружался продуктами.

Ну и что нам это дает? Наверняка я сейчас раскрыл секрет Полишинеля: куча людей должна была владеть информацией и о транспортном средстве, и о его владельцах.

Полчаса насмарку! И дешифратор завис намертво. Я обратил внимание, как дрожат пальцы. Я не успею разгадать эту загадку. И у меня нет лучшей подружки, которая поможет, подскажет, посоветует. И лучшего друга тоже нет, черт бы вас всех побрал.

Но преимущество противоположной оппозиции в том, что, даже не видя со своего места, например, Землю, загороженную Солнцем, ты твердо знаешь, что она там есть. Ее не может не быть. Как не может не быть разгадки этих четырех смертей.

Итак, большой космический корабль занимался перевозками некоторое время. Если верить датам тех же счетов за топливо, первый фрахт состоялся пять месяцев назад, последний — восемь недель. С тех пор грузовик не летал. Ну, что ж, за три месяца интенсивной работы он мог как обогатить хозяев, так и разорить. Но с той поры прошло уже достаточно времени, чтобы обитатели АРОЭ-11 свыклись и с тем, и с другим.

И тут у меня от ужаса свело челюсти. Вытаращив глаза, я трясущейся рукой потянулся к гаджету Леши.

Есть еще две причины пустить себе пулю в лоб. К счастью, в любительской практике «Лучшей подружки» они ни разу не встречались.

Если честь не спасти, позор может быть смыт кровью.

А еще таким образом можно уйти от ответственности.

Нерушимая система, каковой казалась мне моя нынешняя оппозиция, ржаво скрипнула, провернулась, установилась под таким углом, что мне наконец-то стал виден самый краешек той тайны, которая в итоге погубила четверых обитателей станции.

«Лазурь». Нет, не та «Лазурь», что скрежетала и дергалась на привязи неподалеку от меня. Другая — с картинок в наладоннике Вилли, которые я принял за ретроколлекцию. Другая — ее я видел над плоскостью эклиптики. О чем и сообщил хозяевам за ужином.

Кажется, мне уже не требовалось перепроверять себя, заглядывая в Лешин наладонник. Вот теперь интуиция не лгала.

Вероятно, два месяца назад от экипажа пришел сигнал о неполадках в реакторе древней посудины. Леша бросился консультироваться с ядерщиками.

Вероятно, вскоре связь с кораблем была утеряна — и Леша принялся высчитывать траектории, по которым мог двигаться дрейфующий корабль, лишившийся основного источника энергии. Они еще надеялись, что «Лазурь» дотянет до места, где ей сумеют помочь, — на тормозных дошкандыбает, на маневровых... Возможно, и на сайте с околокосмическими небылицами парень тусовался не просто так: искал рассказы очевидцев о встрече с пространственным «Летучим голландцем»...

Трудно представить, что пережили эти четверо за месяц поисков и ожидания каких бы то ни было известий. Вероятно, когда гаджет Токарева окажется разблокирован, я обнаружу там кучу запросов в локационные, спасательные и тому подобные конторы. А может, ничего подобного там и нет, потому что... Потому что страшно. Сколько человек было на борту? Двадцать? Тридцать? Пока ты надеешься, пока ты не знаешь наверняка, у тебя хватает духу не считать себя виновным в смерти такого количества людей. Ты стискиваешь зубы и молишься всем богам. Ты веришь, что подобная несправедливость невозможна ни в отношении тебя, ни в отношении экипажа. Но тут появляюсь я — и надежду разрывает в клочья. Потому что я видел «Лазурь» там, где она никак не могла оказаться, если бы команда была жива. Потому что если бы остался хоть один выживший, я услышал бы призыв о помощи.

Какое-то время, еще пару-тройку часов, ты стараешься убедить себя, что это может быть другой корабль... Но нет, здравый смысл в конце концов отметает эти попытки увильнуть от правды. Ты — убийца. Вы четверо — убийцы. Потому что гарантировали экипажу безопасность. Потому что на самом деле летала посудина на честном слове. Потому что до профилактики нужно было успеть сделать еще хотя бы один рейс...

И как же с этим жить?

Буря утихла. Восстановился астранет. Наверняка Татьяна отсчитывает секунды до появления новой записи в моем блоге, где я обязался честно рассказать, как все было.

Добытых и додуманных сведений было вполне достаточно, чтобы притормозить ретивого полковника с его понятиями о заслуженном возмездии. Но рассказывать подлинную историю обитателей АРОЭ-11 своим подписчикам я не собирался. Как бы ни обвиняли меня злопыхатели в непрофессионализме, у меня все же были представления об этике и морали.

Что же касается публичного разоблачения «Лучшей подружки» — я уповал на то, что отец ставил дочери песни своего тезки и что она знает про «Лазурь» как таковую. Только в этом случае был шанс, что она поймет намек, что любопытство пересилит горечь утраты и не даст ей щелкнуть пальцем, предварительно не связавшись со мной.

За три минуты до часа «Х» я отстучал на виртуальной клавиатуре своего гаджета и запостил в блог: "Я карабкаюсь повыше, а вокруг все то же дно. Неужели мне богатым в жизни стать не суждено?«[1] И подпись: В. Токарев.

Коротко тренькнул входящий сигнал моего наладонника. Я мельком взглянул на сообщение.

«У меня был потрясающий оргазм, Подружка! Вот фотка моей счастливой мордашки...»


-----

[1] Куплет песни «Небоскребы, небоскребы…» из репертуара Вилли Токарева.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг