Альетт де Бодар

Кер-Ис


Сентябрь. Осенний ветер несет Франсуазу назад, в Кемпер, в лабиринт узких улочек Старого города, под порывистый ветер и дождь.

Франсуаза покупает пеленки, подбирает цвета для детской, легким шагом прогуливается по безлюдным мостам над каналами, вдыхает запахи моря и вымокшего под дождем плюща, но ни на минуту не забывает, что просто обманывает саму себя, что лишь притворяется, будто в глаза никакой богини не видела.

Между тем богиню забыть нелегко: ледяной ореол, оставляющий налет морской соли на волосах, платье, сверкающее всеми цветами солнечных зайчиков на волнах, острый блеск стали в ее руке...

«Ты носишь под сердцем мое дитя», — сказала богиня.

Да, так оно и было. Так оно и есть. Вот только Стефан ее не понял. Он чувствует себя преданным, винит Франсуазу в том, что она вовремя не приняла таблетки... нет, не в открытую, разумеется, для этого он слишком чопорен, слишком благовоспитан, но все равно — невысказанные упреки слышны в каждом его жесте, в каждой вымученной улыбке.

Потому Франсуаза от него и ушла. Потому и вернулась сюда в надежде увидеться с Гаэтаном: уж если кто и разбирается в богинях да мифах, то именно Гаэтан, годами ходивший из дома в дом, записывая легенды Бретани. Но Гаэтана в городе нет, на звонки он не отвечает. Может, опять уехал куда-нибудь с какой-нибудь гуманитарной миссией, опять — в который уж раз — отрезан от внешнего мира...

Сотовый телефон Франсуазы подает голос, однако это всего лишь будильник, напоминающий, что ей следует поспешить в фитнесс-клуб, а после еще успеть на прием к гинекологу.

Вздохнув, Франсуаза сворачивает к ближайшей автобусной остановке. К горлу подкатывает очередная волна тошноты.


— Мальчик у вас, — сообщает ей гинеколог, вглядываясь в сонограммы, разложенные на столе.

Франсуаза, поправляющая бретельки лифчика, слышит в его тоне некую недосказанность.

— Очевидно, мне следует знать что-то еще.

Какое-то время доктор хранит молчание. А когда, наконец, поднимает глаза, серые, точно осеннее небо, взгляд его подчеркнуто, нарочито бесстрастен. Нетрудно догадаться: добрых вестей этот взгляд не сулит.

— Госпожа Мартен... не умолчали ли вы о чем-либо из... семейной истории заболеваний?

Вмиг опустевший желудок тянет, высасывает тепло из ступней и ладоней.

— Что вы хотите сказать?

— Нет, тревожиться не о чем, — неспешно отвечает доктор, однако Франсуаза явственно слышит в этих словах невысказанное «пока». — Однако придется вам нанести визит кардиологу. Сделаем эхографию плода, и...

Но нет, Франсуаза — не дурочка. Осознав, что не сможет пойти на аборт, на убийство невинного малыша, она прочла несколько книг о беременности. И в курсе, что такое эхография. И понимает: прогноз неблагоприятен.

— Порок развития? — всплывает откуда-то из глубины сознания.

Доктор спокоен, сух, деловит... а Франсуаза готова отдать все на свете, только бы сбить с него эту самоуверенность.

— Да, врожденный порок сердца. Вероятнее всего, деформация мышц — и, как результат, сердце не справляется с необходимым организму объемом крови.

— Но вы в этом не уверены.

Он назначает дополнительные обследования — значит, выход есть, верно? Значит...

Доктор молчит, но Франсуаза видит ответ в его взгляде. Он на девяносто процентов уверен в своей правоте, однако дополнительные обследования проведет — чтоб убедиться в ней окончательно.

Клинику она покидает с ощущением... холода. Холода и пустоты в груди. В руках у нее пухлый, кремового цвета конверт — сонограммы плюс аккуратно сложенный вдвое листок с заключением радиолога.

«Высока вероятность отклонений в развитии сердца», — сухо, безучастно отмечено в последних строках.

Вернувшись домой, Франсуаза вытряхивает сонограммы из конверта, раскладывает на кровати. Выглядят они... ну, трудно сказать. Вот трапециевидные контуры матки, вот белый силуэт малыша — огромная голова, сжавшееся в комок тельце. С виду все в норме.

Ах, если б ей удалось себя обмануть! Если бы ей хватило глупости поверить собственным выдумкам...

Кемпер накрывают вечерние сумерки. Колокола ближайшей церкви зовут прихожан к вечерне. Франсуаза садится за рабочий стол и вновь принимается за наброски.

Поначалу это просто помогало занять время, теперь же превратилось в сущее наваждение. То карандаш, то уголь дополняют рисунок новыми и новыми деталями, линии аккуратны, точны, как на ее чертежах. Наконец Франсуаза отстраняется, окидывает взглядом бумажный лист.

С рисунка в глаза ей смотрит богиня — грозная, сияющая белизной, пахнущая морским дном. Озаренная утренним солнцем, богиня парит над песчаным берегом бухты Дуарнене — великая, ужасная, неземная.

Руки дрожат... Франсуаза изо всех сил стискивает пальцы — раз, другой, третий. Наконец дрожь унимается.

Все это — на самом деле. Здесь и сейчас. Ее малыш — мальчик, причем ненормальный. Необыкновенный с момента зачатия.


В эту ночь, как и каждую ночь, Франсуазе снится, будто она снова выходит на берег Дуарнене. Из-под воды доносится звон колоколов, отбивающих полночь. Прохладный песок хрустит под босыми ступнями.

Едва она останавливается у кромки воды, волны расступаются, обнажая морское дно. На дне — каменные строения, густо обросшие морской травой, развалины дамб, кишащие лобстерами и крабами. Ноздри щекочет резкий запах морской соли, вой ветра в ушах предвещает шторм.

Богиня ждет Франсуазу в глубине самого высокого здания — должно быть, некогда здесь был тронный зал; сидит в полусгнившем деревянном кресле, развалившись, как сытая кошка... Рядом с нею другое кресло — большое, каменное, но это кресло пустует.

— Ты избрана, — говорит богиня. Голос ее подобен рокоту волн. — Немногим из смертных выпадает такая честь.

«Не нужно мне этой чести», — думает Франсуаза, как думает каждую ночь, но это бессмысленно. Дара речи она лишена — ее привели сюда не для разговоров. Привели ее только затем, чтоб богиня смогла взглянуть на нее, отметить мельчайшие изменения в теле, оценить ход беременности.

В мертвой тишине слышно биение сердца ребенка — пульс так быстр, будто вот-вот оборвется. В ушах вновь звучат слова гинеколога: «Врожденный порок сердца».

— Дитя мое, — с улыбкой произносит богиня. — Наконец-то великий Ис обзаведется наследником.

Наследником без наследства. Наследником гнилых бревен, обросших ракушками стен, города рыб, осьминогов, выбеленных морем костей. Наследником, лишенным сердца.

«Ему не суждено родиться, — думает Франсуаза. — Не суждено жить». Она бы и крикнула все это богине в лицо, но ничего не выходит: рта не раскрыть, губы словно скованы льдом.

— Не бойся, ты будешь щедро награждена, — говорит богиня.

Лицо ее бледно, как лица утопленников, губы лиловы, точно ей никак не согреться.

«Мне страшно...»

Но и этих слов Франсуазе не выговорить.

Богиня небрежно машет рукой. Она увидела все, что ей требуется, и Франсуаза может возвращаться назад — назад, в мир яви.


Снаружи, сквозь жалюзи, брезжит неяркий свет. Кто-то настойчиво барабанит в дверь. На будильнике одиннадцать утра — выходит, Франсуаза опять проспала. Казалось бы, ее давно должен был разбудить очередной приступ тошноты, однако сны о богине творят с ритмами организма черт знает что.

Франсуаза вскакивает с кровати. От резкого движения кружится голова. Опершись на прикроватный столик, Франсуаза мало-помалу приходит в себя. Живот отчаянно ноет.

— Минутку! — кричит она, накидывая халат и нащупывая ногами шлепанцы.

В дверной глазок виден лишь темный силуэт, однако эту манеру держаться слегка смущенно, будто явился на праздник без приглашения, Франсуаза узнает где и когда угодно.

Гаэтан!

Франсуаза распахивает двери настежь.

— Вернулся? — спрашивает она.

— Только что получил твое сообщение, и...

Тут Гаэтан умолкает, удивленно глядит на Франсуазу, не в силах сразу привыкнуть к ее новому облику — к огромному животу, к лицу в отеках...

— А я надеялся, ты шутишь, — уныло говорит он.

— Не настолько же плохо ты меня знаешь? — откликается Франсуаза.

Гаэтан пожимает плечами, входит в квартиру. С его бежевого плаща каплет на пол. Похоже, на дворе опять дождь. Ну что ж, не столь уж необычное для Бретани явление.

— Мало ли... со временем все меняется, — оправдывается Гаэтан.

Усевшись на софу, он принимается вертеть в руках бокал с бренди, а Франсуаза пытается объяснить, что произошло там, в Дуарнене, как из моря вышла богиня, и... Тут она запинается, умолкает. Гаэтан окидывает ее кротким, участливым взглядом. Наверное, точно таким же он предстает перед голодающими африканцами, являющимися к нему, точно к последней надежде. Он ее не осуждает, не кричит, не винит ни в чем, как Стефан, и Франсуаза находит в себе силы продолжить.

Выслушав ее рассказ до конца, Гаэтан неторопливо опускает бокал на журнальный столик, подпирает сплетенными пальцами подбородок.

— Стало быть, Ис, — резюмирует он. — Во что ж ты такое впуталась?

— Как будто у меня был выбор, — не в силах сдержаться, язвит Франсуаза.

— Прости.

Гаэтан замирает, задумчиво морщит лоб. Уж он-то ни в чем никогда не спешит — ни в словах, ни в делах.

— Это ведь старая местная сказка, помнишь?

Да, Франсуаза помнит. Поэтому и вернулась сюда.

— Ты еще вот чего не видел.

С этими словами она вручает Гаэтану ворох рисунков с рабочего стола — портретов богини на фоне затонувшего города. Гаэтан, аккуратно сдвинув в сторонку бокал, раскладывает их перед собой, на журнальном столике, осторожно обводит кончиком пальца лицо богини.

— Понимаю, — говорит он. — Послушай, у тебя ведь с детства талант к рисованию. Зря ты, по-моему, предпочла зверям и пейзажам машины.

Еще одна старая сказка — сказка о давнем-давнем решении, принятом десять лет назад... С тех пор Франсуаза ни разу о нем не жалела. Вот только, стоит лишь вспомнить лицо богини, все формулы, с помощью коих она зарабатывает на жизнь, все ее чертежи, даже самые сложные, немедля утрачивают всякий смысл.

— Не в том суть, — говорит, наконец, Франсуаза, понимая: что б ни случилось дальше, вернуться к работе инженера она не сможет.

— Да, пожалуй, не в том. Однако... — Гаэтан поднимает глаза. Взгляд его неожиданно жесток. — Однако ты ни слова не говоришь о Стефане.

— Стефан... недоволен, — помолчав, отвечает Франсуаза.

Лицо Гаэтана становится неподвижным, точно каменная маска. Конечно, он не говорит ни слова, однако слова тут и не нужны.

— Ты его никогда не любил, — говорит Франсуаза, лишь бы заполнить паузу — паузу, острую, как обнаженный клинок.

— Верно, — соглашается Гаэтан, с очевидным трудом переводя взгляд на рисунки. — И давай на этом закроем тему. Кто такова твоя богиня, тебе известно?

Франсуаза пожимает плечами. Да, в интернет она заглянула, но о городе Ис почти ничего не нашла. Кроме той самой легенды.

— Принцесса Кер-Ис, — отвечает она. — Та самая, что каждую ночь проводила с новым любовником, а наутро предавала его смерти. Из-за ее высокомерия город и погиб. Утонул в волнах.

— Да, — кивает Гаэтан. — Это Аэс.

— Для меня — просто «богиня».

И это правда. На взгляд Франсуазы, созданиям вроде нее ни к чему имена, низводящие их до знакомого, до обыденного. Такую не приручить и не одолеть. Она не позволит себя одурачить.

Гаэтан барабанит пальцами по рисункам. Кончик указательного снова и снова тычет богине в глаза.

— Согласно сказаниям, принцесса Аэс, утонув, превратилась в духа моря, — говорит он, строя фразу со скрупулезностью зодчего, воздвигающего здание на зыбком песке. — Согласно сказаниям, на берегах бухты Дуарнене до сих пор слышат ее голос, ее скорбную песнь про Кер-Ис... черт возьми, Франсуаза, это же против законов природы!

Франсуаза пожимает плечами, потирает живот. Вправду ли пальцы чувствуют там, под туго натянутой кожей, замедляющееся, затухающее биение сердца, или это ей только кажется?

— Ну, так скажи об этом ему, — предлагает она. — Объясни ему, что его жизнь — против законов природы.

А, впрочем, так ведь оно и есть: с шансами пережить рождение у малыша, похоже, не очень...

Гаэтан молчит.

— Хочешь совета? — наконец спрашивает он.

Франсуаза, едва не задремавшая в кресле, поднимает взгляд.

— Почему нет?

Это, по крайней мере, конструктивно — в отличие от Стефановой злости.

— Уезжай, — говорит Гаэтан. — Беги как можно дальше от Кемпера, как можно дальше от моря. Там тебе, думаю, ничто не грозит: сила Аэс — в морских волнах.

«Думаю»... Взглянув Гаэтану в глаза, Франсуаза видит в них оставшееся недосказанным.

— Но ты в этом не уверен.

— Да, не уверен, — подтверждает Гаэтан, беспомощно разводя руками. — Я не специалист в магии, призраках и существах со дна моря. Я — всего-навсего доктор. Врач.

— Но кроме тебя, у меня никого нет, — помолчав, говорит Франсуаза.

Этих слов она не говорила ему с того дня, как начала встречаться со Стефаном.

— Ага, — откликается Гаэтан. — Остатки, так сказать, былой роскоши.

Франсуаза вновь потирает живот и явственно чувствует: от него веет холодом — холодом поглощенных волнами тел.

— Даже если из этого что-то получится, не смогу же я избегать моря всю жизнь.

— Другими словами, бежать ты не хочешь, и точка.

Душу охватывает твердая решимость — та же суровая, непреклонная решимость, с которой она приняла сообщение гинеколога о врожденном пороке сердца.

— Нет, — говорит Франсуаза. — Бежать я не хочу.

Тут Гаэтан вскипает от злости.

— Тогда что ты намерена делать?! Франсуаза, она бессмертна. Она — колдунья, и в пору расцвета Кер-Ис могла призывать к себе самого дьявола. А ты...

Да, кто она такова, Франсуазе известно. Известно от и до. Хотя... известно ли? Когда-то она была студенткой, затем — инженером, а после — невестой, теперь же — ни то, ни другое, ни третье. Теперь она — просто женщина, беременная чужим сыном.

— А я — это я, Гаэтан. Уж какая есть, — отвечает она. — Но я знаю о ней еще кое-что. Знаю, на что она не способна. Она бесплодна.

Гаэтан задумчиво склоняет голову набок.

— Не совсем, — возражает он. — Она может сотворить жизнь.

— Но жизнь нужно поддерживать, — говорит Франсуаза, вспоминая гнилые доски дворца Кер-Ис и холодное, ледяное сияние богини. Уверенность в сердце растет. — А этого-то она и не может. Выносить, выкормить, вырастить ей не по силам.

Проклятье, ей даже не сотворить здорового малыша со здоровым сердцем!

— Зато вполне по силам в любую минуту стереть тебя в порошок.

Франсуаза молчит.

— Остаться здесь — чистое безумие, и ты сама это понимаешь, — после долгой паузы говорит Гаэтан.

Однако он уже капитулировал, это явственно слышится в его тоне.

— А вот эти сны, — продолжает он, помолчав. — Разговаривать в них ты не можешь?

— Нет. И сделать ничего не могу.

— Ну да. Она тебя призывает, в том все и дело, — оживляется Гаэтан. Он больше не врач, он — вновь фольклорист, юнец, разыскивающий старых бабок и часами слушающий их болтовню. — В Ис ты приходишь только по ее повелению, а собственной силы лишена.

Франсуаза приподнимает брови. Обрастая словами, пришедшая в голову мысль зреет, обретает форму:

— Тогда я приду к ней сама. Сама призову ее.

Гаэтан страдальчески морщится.

— Но она ведь так и останется... Франсуаза, она — воплощение силы. Хорошо, сможешь ты заговорить — но исхода это не изменит!

Тут Франсуазе разом вспоминаются и сонограммы, и Стефанова злость, и все ее чертежи — лишенные смысла остатки былой жизни, пылящиеся в парижской квартире...

— Выбора нет, Гаэтан. Я больше так жить не могу. Не могу...

Франсуаза плачет. Слезы текут из глаз, пощипывая щеки.

— Не... мо... гу...

Гаэтан обнимает ее, неловко прижимает к груди, на миг становится дамбой, преградой рыданиям, сотрясающим ее тело.

— Прости, — вздыхает она, выплакав слезы без остатка. — Сама не понимаю, что на меня нашло.

Гаэтан отстраняется. Взгляд его непроницаем.

— Слишком долго ты их копила, — говорит он.

— Прости, — повторяет Франсуаза, разводя руками. На душе пусто, будто ток слез унес с собою и все прочие чувства. — Прости, но если это выход — причем, похоже, единственный — я им воспользуюсь. Мне... нужно. Очень.

— То есть ты полагаешь, будто я могу рассказать тебе, как призвать Аэс? — обстоятельно, неторопливо уточняет Гаэтан.

Что ж, Франсуаза не слепа и понимает: он может, может, только очень не хочет говорить. Это явственно видно и по строго поджатым губам и по слегка отрешенному, холодному взгляду.

— Но ты же знаешь? Знаешь, верно?

Гаэтан отводит глаза.

— Я могу рассказать, что мне известно об Ис. Чтоб отворить врата затонувшего города, нужно пропеть кое-что и начертать некий знак на песке, — наконец говорит он, однако тут же спохватывается. — Но все это — бабкины сказки, Франсуаза. При мне никто ничего подобного не проделывал.

— Ис — тоже бабкины сказки, как и Аэс, но их-то я видела! Прошу тебя, Гаэтан. В самом худшем случае ничего у меня не выйдет. Ну, выставлю себя дурой...

— Худший случай — это если у тебя все получится и ты погибнешь.

В голосе Гаэтана слышна тревога, но огонек злости в его глазах не погас, и пальцы по-прежнему накрепко сцеплены. Победа, победа! Он сдался, он согласен обо всем рассказать!


Злость или не злость, а одну ее Гаэтан отпускать не желает. Оба садятся в его старый, обшарпанный «ситроен», извилистыми проселками едут в Дуарнене и оставляют машину в кругу неверного, мерцающего света уличного фонаря.

Франсуаза идет вниз, через дюны, не сводя глаз с бескрайнего буйного моря. Единственное ее оружие — лист бумаги со знаком, вычерченным по указаниям Гаэтана два часа тому назад, в левой руке, а в правой — листы сонограмм, полученных утром от радиолога, последние крохи науки и разума, единственный волнолом, которым она в силах отгородиться от Ис и от морской богини.

Все вокруг вновь как во сне: под подошвами сандалий похрустывает холодный белый песок, холст неба украшен яркой луной в окружении звезд, грохот волн вот-вот разорвет уши... Как только Франсуаза спускается к самому берегу, на мокрый после отлива песок, где проще вычертить знак, малыш в утробе приходит в движение, брыкается изнутри.

«Скоро, — думает Франсуаза. — Скоро». Так ли, иначе, а скоро все это кончится, и тугой ком страха в груди растворится, исчезнет без следа.

Гаэтан останавливается рядом, кладет руку ей на плечо.

— А знаешь, — говорит он, — еще не поздно...

Франсуаза отчаянно мотает головой:

— Нет, Гаэтан, поздно. Выбора в этом вопросе у меня уж пять месяцев как нет.

Гаэтан раздраженно пожимает плечами:

— Тогда начинай.

Франсуаза осторожно — о, как осторожно — опускается на песок, кремовый конверт с сонограммами кладет рядом, а лист бумаги с изображением знака — под лунный свет, чтоб ни пятнышка тени не пало на линии. Для вычерчивания знака она прихватила с собой кельтский кинжал с трискелионом[1] на рукояти, купленный в сувенирной лавочке по пути к побережью.

Гаэтан тоже опускается на колени, внимательно вглядывается в знак. Правая ладонь его накрывает руку Франсуазы — ту, что сжимает кинжал.

— Рисуем вот так, — говорит он.

Рука его приходит в движение, направляя руку Франсуазы. Кинжал опускается, вонзается в песок — не без труда, но под уверенным нажимом Гаэтана песчинки словно бы сами расступаются в стороны.

Линия за линией, штрих за штрихом — и вот на песке возникают дома, стены, улицы. Рисуя, Гаэтан говорит нараспев:

— Пришли мы призвать Ис из морской глубины. Да хранит нас святой Корентин[2], спасший из волн короля Градлона, да не зазвонят по нам церковные колокола! Пришли мы призвать Ис из морской глубины!

Окончив напев, он проводит последнюю линию, завершает свою половину знака и медленно, с осторожностью раскрывает ладонь. Теперь Франсуаза держит кинжал одна.

Ее черед.

— Пришли мы призвать Ис из морской глубины, — шепчет она. — Да хранит нас святой Корентин, спасший из волн короля Градлона...

Тут она на миг прикрывает глаза. Кинжал в руке странно, необычайно тяжел. Последний шанс остановиться, отказаться от ритуала...

Но нет. Идти на попятную поздно.

С той же точностью, аккуратностью, с которой когда-то работала над чертежами, теми же выверенными движениями, что позволяли ей рисовать богиню по памяти, она начинает чертить линии на песке.

Вокруг не слыхать ничего, кроме дыхания моря да скрипящего в контрапункт рокоту волн песка. Линия за линией, штрих за штрихом, эту дугу у ног превратить в тройную спираль, а эту линию изогнуть и рассечь — и вот тайный знак расцветает вокруг Франсуазы, как роза.

Объяснения Гаэтана она помнит назубок: вот дамбы Ис, а вот брешь, пробитая волнами, когда Аэс, опьяненная властью, отворила ворота гневу морской стихии, вот переулки и улицы, где гуляки пляшут ночь напролет, вот дворец, куда Аэс приводит любовников, а вот, в самом конце спирали, ущелье, куда ее верные слуги бросают тела любовников по утрам. А вот...

Времени там, где сейчас Франсуаза, более нет. Ни собственного тела, ни тяжести растущего в утробе малыша она не чувствует тоже. Мир ее съежился до острия кинжала да темных линий — каждая ложится на песок с неотвратимостью звона церковного колокола.

Когда Франсуазе остается вычертить всего пару линий, Гаэтан начинает произносить слова заклятия — бретонские фразы, призывающие Ис и Аэс восстать из холодной пучины морской.


— Ур палес каэр тост д’ар склуйу

Эно, эн аур хаг эн перлес,

Эвел ан хэол а бар Аэс.


— За дамбами чертог прекрасен,

Где, в золоте и жемчугах,

Сияет солнцем Аэс.


В тиши голос Гаэтана звучит гулко, словно стоит он на краю бездонной пропасти. Он повторяет заклятие снова и снова, отголоски эха бретонских слов перекрывают друг дружку, смешиваются воедино, сливаются в череду бессмысленных звуков.

Франсуаза, как он и велел, считает фразы внимательно и на девятом повторе присоединяется к нему. Голос ее — тонкий, пронзительный, хрупкий, как струйка дыма в потоке ветра — смешивается с голосом Гаэтана, однако каждое слово вибрирует в воздухе, трепещет, словно исполненное неизмеримой силы.


— Ур палес каэр тост д’ар склуйу

Эно, эн аур хаг эн перлес,

Эвел ан хэол а бар Аэс.


Но вот отголоски их слов стихают, и Франсуаза, наконец — наконец-то! — поднимается на ноги. Рисунок ее завершен, она вновь в собственном теле, холодный песок леденит ступни, а сердце в груди бьется все быстрее и быстрее, и его стуку вторит другой — слабый, едва уловимый.

Медленно встав, Франсуаза сует кинжал в карман штанов. На берегу мертвая тишина, но это — только затишье перед бурей. Лунный свет озаряет вычерченные на песке линии, заполняет их, и рисунок вспыхивает белым огнем.

— Франсуаза, — говорит Гаэтан за спиной. В его голосе слышится страх.

Франсуаза молча подбирает конверт с сонограммами, идет к морю. От волн, плещущих у самых ног, тянет холодом еще сильнее, чем от песка. Зная, что вот-вот последует дальше, Франсуаза ждет.

Издали доносится звон колоколов — колоколов Ис, откликнувшихся на ее зов. Поверхность моря от края до края вздрагивает, встряхивается, точно огромный зверь, сбрасывающий со спины тяжкое бремя. Под водой появляются черные тени, с каждой секундой растущие ввысь и вширь.

Минута... и вот это больше не тени — громады зданий, поднявшихся из воды. Вправо и влево от выломанных, полуистлевших ворот тянутся толстые стены, густо обросшие водорослями. Арку ворот с обеих сторон украшают блеклые клочья гербовых знамен — рисунки так выцвели, что не разобрать ни единой детали.

Дунувший в лицо ветер приносит с собой знакомый запах соли и мертвечины, водорослей и гнилого дерева. Так пахнет Ис.

Рядом молча стоит Гаэтан. Одного взгляда в его лицо довольно, чтобы понять, насколько он потрясен.

— Идем, — шепчет ему Франсуаза, ибо весь облик затонувшего города требует тишины даже от той, кем он призван.

Гаэтан смотрит на нее, переводит взгляд на ворота, оглядывается на мерцающий знак, начертанный на песке.

— Этого же не может быть, — говорит он.

Голос его звучит тихо. Он уже побежден. Долго качает он головой, и, наконец, идет следом за Франсуазой к воротам города Ис.


Улицы за воротами устланы скелетами, распростертыми на мостовой. Костлявые руки вытянуты вперед, словно в попытке сдержать натиск моря. От мертвых костей семенят прочь несколько крабов и лобстеров. Только «клик-клик» хитиновых лапок по каменным плитам и нарушает мертвую тишину.

Сонограммы Франсуаза держит под мышкой: картонный конверт мокр, на глазах раскисает, как будто сама атмосфера Ис заражает гнилью все, чего ни коснется. Гаэтан идет медленно, осторожно. Нетрудно вообразить, каково ему: отроду ни в какие авантюры не пускавшийся, он вдруг с головой окунулся в знакомую с детства легенду!

О том, что может обернуться не так, Франсуаза старается не задумываться — этот путь ведет к отчаянию и погибели. Вот только от тихого стука сердца малыша никуда не деться; перед глазами так и маячат бледные, обескровленные ручки да ножки.

На улицах нет ни души — ни приветливых шумных гуляк, ни купцов, ведущих торговлю на опустевшей рыночной площади, ни даже призраков, блуждающих меж руин. Великий Кер-Ис мертв. Нет, даже хуже: сейчас он — лишь пустая раковина города, так как давно покинут и мертвыми, и живыми. Но сила древнего города бурлит всюду: пульс этой силы проникает сквозь подошвы сандалий, в ритме его слышен рев океана, слышны голоса бурь, а еще — погребальная песнь, плач по всем жизням, погубленным волнами. Этот ритм с каждым шагом пробирает все глубже и глубже, проникает в утробу, сливается с биением сердца нерожденного малыша.

Куда идти, Франсуазе известно: нужно всего лишь повторить путь, проделанный ею во сне, следовать улицами, пока не выйдешь на широкую площадь, миновать шесть источенных морем статуй, стерегущих вход во дворец, да пройти меж створок ворот, сорванных с петель натиском волн.

И вот они с Гаэтаном внутри, в коридорах дворца. Запах плесени становится нестерпимым, к горлу подкатывает тошнота. К этому запаху примешивается другой, не столь сильный, но словно бы пропитавший собой все вокруг — сладкий, назойливо-приторный, точно аромат давно выветрившихся духов.

Франсуаза знает, кому он принадлежит. Интересно, видела ли богиня их появление? Впрочем, конечно же — да. От ее безграничной власти ничто в Ис не ускользнет. Она — там, в самом сердце дворца, ждет, забавляется их нарастающим страхом, упивается их муками.

Нет. Об этом думать нельзя. Уж лучше сосредоточиться на песне, что звучит в голове и в утробе, на зловещем, вкрадчивом пении Ис, и не думать вообще ни о чем. Ни о чем...

Молча идут они извилистыми коридорами в глубины изъязвленного морской стихией дворца — по мху, по морской траве, по истлевшим остаткам ковров. И вот перед ними огромные створки последних дверей — но не деревянных, железных. На створках еще различимы чеканные изображения воинов и мореходов, хотя неумолимое море не пощадило и их.

Двери закрыты, затворены, причем очень и очень давно. Петель не разглядеть под водорослями и коркой ржавчины, створки перекосило... Франсуаза останавливается. Усталость, на которую она до сих пор не обращала внимания, пронизывает тело до мозга костей.

Гаэтан тоже замирает на месте, щупает ржавое железо, толкает раз, другой, но створки не поддаются.

— И что теперь? — растерянно мямлит он.

Песнь в голове крепнет, набирает силы, вытесняет собою все мысли — и вместе с тем увлекает Франсуазу прочь, в ту же укромную гавань вне времени, где она чертила знак на песке.

Там, в этом месте, затворенных дверей нет.

Франсуаза сует под мышку конверт с сонограммами, кладет ладони на створки, толкает... Глубоко в чреве города что-то глухо рокочет, будто рычит от боли, странным образом отдающейся в ее утробе, а створки дверей подаются и с громким скрипом распахиваются.

За дверьми поджидает гостей богиня.

Вновь тот же сон: полусгнившие кресла у изъеденных гнилью столов, тепло каменных плит под ногами. Богиня, сидящая в кресле на возвышении близ дальней стены, улыбается приближающейся Франсуазе.

— Что ж, ты храбра, — говорит она. — Храбра, но неразумна. Немногие отваживаются призывать Ис восстать из волн. — Обнаженные в новой улыбке, зубы богини переливаются перламутром. — А живыми отсюда выходят и вовсе считаные единицы.

С невероятной, немыслимой для человека быстротой богиня срывается с места, встает перед Гаэтаном, замершим без движения тремя ступенями ниже пустующего кресла.

— Но ты, я вижу, явилась с подарком.

За собственным голосом приходится тянуться в какую-то немыслимую, невообразимую даль.

— Он не для тебя.

— Я выбираю, кого пожелаю, и каждый мужчина в стенах Ис принадлежит мне, — отвечает богиня.

С этим она обходит Гаэтана кругом, небрежно поднимает кверху его подбородок — точно так же оглядывают выставленного на продажу раба. Внезапно в руке ее появляется маска — маска из черного шелка, подрагивающая, трепещущая, словно живая.

Да, эту легенду Гаэтан рассказывал тоже. На рассвете, когда богиня натешится вдоволь, маска сжимается, душит того, на кого надета, и новая жертва до поры унимает жажду ненасытной Аэс.

Ни секунды не мешкая, Франсуаза бросается к ней, выхватывает из рук богини маску, прежде чем ткань коснется лица Гаэтана. Холодная, скользкая, точно рыбья чешуя, маска накрепко липнет к пальцам, взбесившейся коброй бьется в ладони.

Холодный взгляд богини устремлен на нее. Во снах слепящее сияние ее глаз лишало Франсуазу дара речи, но теперь и у нее имеется сила — остатки волшебства, поднявшего Ис из морской глубины, и, хотя свет нестерпимо ярок, способности видеть она не лишена.

— Как смеешь ты, — шипит богиня, — ты, избранная мною среди всех смертных, дабы удостоиться великой чести...

— Не нужно мне этой чести, — медленно, но непреклонно обрывает ее Франсуаза.

Тем временем маска ползет вверх, спиралью вьется вокруг ладони. Сказать бы: «Не нужно мне твоего ребенка», — однако это неправда. В конце концов, Франсуаза не отказалась от малыша, сохранила его, ради него порвала со Стефаном...

— А того, что мне нужно, ты дать не в силах, — говорит она.

Богиня улыбается. Улыбается, но с места не сходит, держится в самом сердце своего города, под защитой собственной власти.

— Кто ты такая, чтобы судить, что я могу дать, а чего не могу?

Маска ползет по запястью. Освобожденные ею пальцы начинает покалывать, точно тугой шелк на время перекрыл ток крови в венах. О том, что случится, когда она доберется до горла, Франсуаза старается не задумываться, гонит страх прочь. А прогнав, как можно спокойнее подает богине конверт. При этом маска падать с руки даже не думает, по-прежнему неумолимо ползет вверх.

Но думать об этом нельзя. Рисуя знак на песке, Франсуаза прекрасно понимала, что ее ждет. Понимала, однако ж пошла на риск.

И потому ровно, тоном, лишенным какого-либо выражения, говорит богине:

— Вот. Это сделала ты.

Богиня таращится на конверт, будто стараясь понять, какой подвох может таиться внутри. Наконец, по-видимому, решив, что Франсуаза причинить ей вреда неспособна, она принимает конверт из ее рук, взвешивает на ладони, заглядывает внутрь.

По одной поднося сонограммы к свету, богиня всматривается в них и откладывает в сторону, на ступени, ведущие к возвышению.

И вот из конверта появляется последний листок — заключение, выданное радиологом.

В зале воцаряется тишина, как будто весь город затаил дух. Даже маска на руке Франсуазы замирает.

— Ложь, — говорит богиня.

Голос ее — точно щелчок бича, по лицу грозовыми тучами, гонимыми ветром, скользят зловещие тени.

Франсуаза спокойно (хотя на сердце — тревожнее некуда) пожимает плечами:

— Зачем мне тебя обманывать?

С этими словами она тянется к маске, пытается сдернуть ее с руки. Пальцы липнут к шелку, однако маска не поддается. Как и следовало ожидать.

— Ты хочешь исторгнуть мое дитя из утробы.

Франсуаза качает головой.

— Это я могла бы сделать гораздо, гораздо раньше. Но не сделала. Потому что... — Дальнейшее — слова разочарования и злости, которых она не в силах сдержать. — Потому что ребенок в самонадеянности той, кто его сотворила, не виноват.

— Ты смеешь меня осуждать?

Сияние богини становится ослепительно-ярким, маска сжимает плечо Франсуазы, руку пронзает острая боль — боль такой силы, что Франсуаза кусает губы, только бы не закричать. А вот одолеть всепоглощающего стремления зарыться в землю уже не может и падает на колени — а если б не оперлась на дрожащие руки, уткнулась бы носом в пол. Ей до2лжно покориться богине, ее великолепию, ее волшебству. Она, Франсуаза — ничто, ноль, ущербное лоно. Художница, из жадности переметнувшаяся в науку, инженер, променявший искусство на бессмысленные чертежи, предательница, воспользовавшаяся чувствами друга, чтоб затащить его в Ис.

— Если это дитя не переживет рождения, — говорит ей богиня, — ты будешь носить другое. Меня не обманешь.

«Уж ты-то, ничтожная смертная, точно», — явственно слышится в ее тоне.

Волна мощи бьет, хлещет Франсуазе в лицо, неся с собой запах ветра и соли, сырого песка и гнилого дерева. Мощь богини вспухает в груди, живот ноет, словно раздираемый ледяными когтями. Малыш в утробе бьется, ворочается, отчаянно брыкает ножками, беззвучно кричит, не желает исчезать без следа... но поздно. Поздно.

Хочется одного: сжаться в комок, прогнать прочь нестерпимую боль, хочется лечь — пусть даже на осклизлые камни — и замереть, пока схватки, терзающие живот, не уймутся, уступив место тупому оцепенению, но Франсуаза не в силах сдвинуться с места. Путь перед нею один — вниз, к заросшему морской травой полу, к раболепному унижению перед богиней.

Гаэтан оказался прав. Как глупо было иди сюда, как глупо было надеяться выстоять против Аэс!

Руки болят. Придется уступить, сдаться. Другого выхода нет. Придется ей...

Покориться.

Кто она? Ходячая утроба, пустое чрево, только богиней и наполненное. Она избрана, выделена из множества туристов на пляже, удостоена величайшей чести, а теперь будет избрана снова — не кому-нибудь, ей предстоит вынашивать другого, со всех сторон безупречного малыша. Ей бы от счастья с ума сходить. Ей бы...

Покориться.

Маска вновь ползет вверх, поднимается на плечо, тянется к горлу, к лицу, и Франсуаза, пусть неспособна облечь эту мысль в слова, понимает: едва ткань укроет лицо, ей конец. Тонкий шелк поглотит ее навсегда вернее морской глубины.

Все разметано, все унесено прочь мощью богини — мощью океана, пожирающего моряков, мощью бушующих волн, зовом буйного моря, манящим, точно пенье сирен. Уцепиться Франсуазе не за что. Придется ей...

В душе ее, в сердце не осталось ничего — одна пустота, молящая о наполнении.

Однако... однако в безмолвии, в пустоте разума вдруг звучит песня Ис, а перед глазами возникает знак, вычерченный на песке; в безмолвии разума Франсуаза по-прежнему стоит на коленях среди пустынного берега, с кинжалом в руке, а из воды в ответ на ее призыв поднимается затонувший город.

С великим трудом вскидывает она голову, кусает губы, чтоб не закричать от боли внутри — от боли, поющей: «Покорись, покорись, покорись». Рот наполняется кровью, соленой, словно морская вода, но Франсуаза смотрит в лицо богини, и ореол Аэс уже не слепит. Бездонные зеленые глаза рассекают Франсуазу на части, будто лягушку, однако теперь она...

Теперь она может и говорить.

— Я... тебе... не игрушка, — шепчет она. Каждое слово тяжело, как свинец, как камень, который тащат волоком из дальней дали. — И малыш... тебе... не игрушка.

С этими словами Франсуаза тянется к маске, почти доползшей до губ, чувствует таящуюся в шелке силу, ее мерный ритм — ритм морского прибоя, ритм песни, не позволившей морю сокрушить Ис, и он, этот ритм, с нею, пульсирует в животе, поет в кровеносных жилах!

Маска течет навстречу протянутым пальцам, липнет к ладони. Ткань холодна и мокра, будто дождевая вода на иссохшей земле. Франсуаза встряхивает рукой. Маска падает на пол и замирает — недвижная, безобидная. Пустышка... пустая раковина...

Как и весь Ис. Как и сама Аэс.

— И ты еще смеешь... — шипит богиня.

Ее ореол дрожит, колеблется, теперь он куда тусклее, чем там, в Дуарнене. Богиня протягивает в сторону раскрытую ладонь. Долю секунды ладонь пуста, но вот в ней возникает мерцающее, призрачное белое копье. Богиня бросается к Франсуазе, и Франсуаза, повинуясь инстинкту, шарахается вбок. Железо скрежещет о камень слева, в каком-то десятке сантиметров, но, к счастью, Франсуазы там уже нет.

От резкого движения к горлу вновь подступает комок, но Франсуаза, не обращая внимания на тошноту, поднимается. Богиня снова бросается к ней с копьем.

У Франсуазы перехватывает дух, в глазах все плывет, кружится: уворачиваться от ударов копьем до бесконечности ей не по силам. Песнь переполняет тело, пробирает до самых костей, но это не помогает — только усиливает ощущение собственной неповоротливости.

Копье мелькает в воздухе, чертит жгучую линию на ладони. Придется ей...

За спиною богини неподвижно стоит Гаэтан. Хотя нет, не так уж он неподвижен. Снова шарахаясь вбок, вновь спотыкаясь (а тошнота набирает силы, кричит, веля лечь и покориться), Франсуаза видит: Гаэтан моргает, устремив взгляд на нее, изо всех сил стараясь постичь смысл происходящего.

Вот Гаэтан поднимает руку. «Медленно, чтоб его, медленно-то как», — думает Франсуаза, падая на пол, откатываясь вбок, чтоб увернуться от смертоносного острия.

Копье вонзается в плечо, пригвоздив Франсуазу к полу. Она всю жизнь думала, что в случае чего-то подобного наверняка завизжит, однако не тут-то было. Рот вновь переполняет солоноватая кровь из прокушенной губы, перед глазами вертится без остановки знак, вычерченный кинжалом в песке.

Знак. Кинжал.

Франсуаза лезет в карман штанов, нащупывает рукоять, но вытащить кинжала не может: плечо, пригвожденное к полу, не позволяет. Раньше бы спохватиться, но...

— Легкой смерти не жди, — предупреждает богиня, выдергивая из раны копье для нового удара.

Вот теперь Франсуаза кричит, но кричит не от боли.

— Гаэтан! — кричит она.

В песнь — в тошноту, в сияние недоступной ей мощи — вплетается частый, панический стук его сердца. Гаэтан медленно, точно увязая в смоле, устремляется к ней, но вовремя ему не поспеть. Времени слишком мало.

Однако вопль Франсуазы заставляет богиню замешкаться, на миг оглянуться, будто она позабыла о чем-то важном и вспомнила только сейчас. Всего лишь на долю секунды Аэс отводит от Франсуазы взгляд, а копье замирает прямо над ней — протяни только руку.

Отчаявшись высвободить из кармана кинжал, Франсуаза вцепляется в древко копья. Хватает и дергает на себя, что есть сил.

Она ждет хоть какого-то сопротивления, однако богиня оказывается невесомой: похоже, плоти в ней едва хватает, чтоб управляться с копьем. Бешеный рывок Франсуазы увлекает богиню на пол, и Аэс падает, как спелый колос, срезанный серпом.

Падает, но сразу же вскакивает, тянет к горлу Франсуазы белые руки. На расстоянии столь близком от копья нет никакого толку. Отшвырнув бесполезное оружие в сторону, Франсуаза слышит, как копье с дробным стуком катится по полу, и снова лезет в карман за кинжалом. На сей раз его удается вытащить до половины, но поздно. Времени нет...

Вдруг белоснежные пальцы слабеют. В поле зрения Франсуазы вплывает острие копья. На миг оно замирает в воздухе, а после глубоко вонзается в плечо богини.

— А по-моему, умирать тебе рано, — говорит Гаэтан. Лицо его бледно, волосы встрепаны, однако копье в руках не дрожит, не колеблется.

Франсуаза, тяжело дыша, откатывается от богини. В горле горчит от желчи, но сил нет даже срыгнуть. Кинжал наконец-то извлечен из кармана, но уже вряд ли понадобится.

Вряд ли...

Богиня шипит разъяренной кошкой, изворачивается, и копье выскальзывает из ее тела — легко, словно из воды. Прежде, чем Гаэтан успевает хоть что-нибудь сделать, она вскакивает, тянет руки к его лицу.

Копье с лязгом падает на пол. Сдерживая рвущийся с языка крик, Франсуаза бросается вперед. Грудь жжет огнем. Нет, не успеть... не успеть...

До цели всего три шага, но пальцы богини уже смыкаются на Гаэтановом горле. Выбора нет. Нет и не было.

И Франсуаза швыряет в богиню кинжал.

Дальнейшее кажется кадрами замедленного повтора: кинжал пролетает несколько пядей, отделяющих Франсуазу от спины богини, рукоять медленно поворачивается кверху, клинок косо вонзается в обнаженную белую кожу, и над раной жутким цветком распускается фонтанчик крови.

Богиня падает, увлекая за собой Гаэтана. Франсуаза, не в силах более сдерживаться, вскрикивает, и крик ее эхом скачет под высокими сводами тронного зала.

Все замирает. Долю секунды спустя обмякшее тело богини мешком валится вбок, а Гаэтан, дрожа всем телом, поднимается на ноги. На горле его набухают багровые полосы, дышит он тяжело, но в остальном все в порядке. Он жив.

— Франсуаза?

От облегчения у Франсуазы перехватывает дух. Тело богини у ног Гаэтана съеживается, ссыхается, рассыпается в прах — только кинжал, как ни в чем не бывало, неярко поблескивает на полу.

Переполняющая Франсуазу симфония набирает силу — лихорадочный стук ее сердца сливается с частым биением сердца ребенка. «Принцесса мертва, — шепчет ей чей-то голос. — Ис мертв. Кому же теперь занять трон Аэс?»

Шепот вновь переносит ее туда, в безвременье на берегу, к сияющему лунным светом знаку. Каждая улочка, каждый уголок Кер-Ис вычерчен на песке в мельчайших подробностях.

В центре города, во дворце — его сердце, но сердце Ис не бьется, как надлежит. Клапаны слишком узки, вены слишком тонки, и крови в них слишком мало — ей не очистить домов и улиц от гнили, не уберечь кости мертвых от моря, но и погибнуть городу она не дает.

Сердце Ис — сердце ее малыша. Затонувший город связан навек с младенцем, с наследником его трона.

Теперь у Франсуазы есть выбор. Можно попробовать привести сердце в порядок, расширить артерии, убыстрить ток крови. Быть может, в этом сумеет помочь Гаэтан — в конце концов, он же врач. Ну, а она с той же точностью, с которой работала над чертежами, может начертить для крови новые русла... и надеяться, что этого будет довольно.

Франсуазе безумно хочется, чтобы ребенок остался жив, чтобы пять месяцев беременности и потеря Стефана не обернулись ничем. Не обернулись жестокой шуткой богини, забывшей, что значит быть человеком.

Но улицы Ис устланы мертвыми костями, каменные мостовые кишат крабами и моллюсками, фрески на стенах заросли морской травой, а возвышение в центре города, в тронном зале дворца, прогнило до основания.

Вслушиваясь в биение крохотного сердечка, чувствуя то учащающийся, то слабеющий пульс крови в утробе, она с абсолютной уверенностью понимает: этого будет мало. Придется ей отступиться.

Как же не хочется, ах, как не хочется! Это же — все равно что склониться перед чужой волей. Неужто весь этот путь пройден зря?

Однако речь не о ней. Ни Ис, ни ребенку ей предложить нечего.

Смежив веки, Франсуаза вновь видит перед собою знак, начертанный на песке, и сердце в самой его середине.

Видит... и мысленно поднимает кинжал, и по самую рукоять вонзает клинок в центр знака.

Из самых глубин ее существа доносится пронзительный крик. В утробе змеями вьются щупальца боли. Знак на песке дрожит, искривляется и исчезает — сгорает, точно клочок бумаги в языках пламени.

Вернувшаяся в собственное тело, Франсуаза падает на колени, прижимает ладони к животу, будто это поможет сдержать боль... но боль, конечно же, не отступает.

Стены дворца вокруг содрогаются.

— Франсуаза, пора уходить отсюда! — кричит Гаэтан.

В глазах темнеет от боли. Боль сковывает язык.

— Я...

Руки Гаэтана тянут ее кверху, заставляют подняться.

— Давай, — говорит он. — Идем поскорей.

С великим трудом, привалившись к плечу Гаэтана, Франсуаза ковыляет вдоль заросших морской травой коридоров, безлюдными улицами, мимо полуразрушенных зданий, разваливающихся на глазах. Шаг за шагом, шаг за шагом... левой, правой... левой, правой... не думая ни о боли в животе, ни о биении сердца в утробе, слабеющем на каждом шагу.

Не думая ни о чем.


Покинув Ис, они останавливаются на берегу Дуарнене. С неба сияют россыпи звезд. Затонувший город дрожит, сотрясается, рушится, а море вспухает, вздымается, вновь возвращая его себе.

И вот от Кер-Ис не остается ни следа — лишь серебристые отблески на воде да волны, лижущие песок под ногами. По бедрам Франсуазы течет вниз что-то горячее, липкое. Что это, она знает точно.

Гаэтан смотрит в волны. Франсуазе, охваченной дрожью, только и хватает сил, чтоб держаться за его плечо. Огоньки звезд в небе туманны, расплывчаты. Не плакать. Не плакать. Не поддаваться печали...

— Ты в порядке? — спрашивает Гаэтан.

Франсуаза пожимает плечами.

— Пока не знаю, — отвечает она. — Едем. Едем домой, урвем хоть пару часиков сна.

Время для разговоров, для объяснений, для исцеления и возрождения к жизни, настанет после. Сейчас внутри — в груди, в утробе — осталось одно лишь безмолвие. Стук одного только сердца. Ее собственного.

Звезды над головой меркнут: близится утро.

«Все будет в порядке, — яростно моргая, думает Франсуаза, пока Гаэтан ведет ее к машине. — Все со мной будет в порядке».

Однако утроба ее пуста, а в голове неотвязно звучит песнь о нерожденном сыне — нескончаемая погребальная песнь, плач обо всем, что утрачено.


-----

[1] Трискелион – древний кельтский символ – три изогнутых бегущих ноги, выходящих из одной точки.

[2] Святой отшельник, епископ Кемпера, один из семи святых основателей Бретани.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг