Аня Джоанна Де Ниро

Негромкие голоса, звучащие все отчаяннее


Шелковые нити горя и времени трещат, разматываются, влекомые в пасти черных ткацких станков, а Фрейе хочется лишь одного — назад, в Вену. Здесь, в магнанерии, в питомнике шелковичных червей, у ткацких станков трудятся дюжины женщин. Руки порхают в воздухе, прокипяченные коконы стремительно разматываются, тают на глазах... Правда, сама Фрейя у станка не работает. Терпения не хватает. Ее работа — отделять от коконов нити влажного, чуточку липкого шелка и цеплять их концы к вращающимся шпулькам, когда обитатели коконов сварятся в кипятке.

Запуская руки в котел, Фрейя почти ничего не чувствует. Магнанерию она ненавидит всем сердцем. Сочетание романских колонн с флуоресцентным дневным светом под потолком порождает худший из миров, какой ей только по силам вообразить, а ведь миров она повидала немало.

Одна из других работниц магнанерии вываливает в котел новую корзину коконов. Фрейя опытным глазом оценивает содержимое. Желанней всего нити черного цвета. За черным следует лимонно-желтый, телесный и кремовый. Невидимая нить не ценится вовсе: шершава, точно кошачий язык, и вечно спутывается.

Фрейя сортирует коконы по цветам. Уловить взаимосвязи типа кокона с цветом нити ей так и не удалось. Объяснить никто не удосужился, а ей, честно сказать, все равно. Жажду знаний она издавна держит в узде. Потому до сих пор и жива.

Коконы кружат, приплясывают в кипящей воде, а когда Фрейя цепляет нити к шпулькам — словно сжимаются, собираясь отпрыгнуть прочь. В эти минуты голоса изнутри — страдальческий шепот вроде «помогите мне, помогите», или «что происходит, что происходит» — слышны особенно явственно.

Обычно работает Фрейя в наушниках.


Ни одна из других работниц магнанерии с Фрейей давно уж не заговаривала. Все они ходят с опущенной головой и от прежних имен давно отреклись, а глаза их — что твои угольки древних костров, выкопанные из земли каким-нибудь археологом.

Здесь существует только работа. Работа, да еще Вотан. Но Вотан слишком чудовищен, и о нем размышлять сейчас не ко времени.

Уж лучше поразмыслить о высоченном дереве посреди магнанерии. Сквозь округлый проем в главном куполе здания дерево тянется, тянется к небу, сквозь округлый проем в полу уходит ниже и ниже к земле... ну, а здесь служит Вотану средством производства, приносит ему барыши. От ствола отходят в стороны ветви, покрытые пышной золотистой листвой, а листвой той питаются шелковичные черви. Листья нежны, мягки, почти как кожа, а шелкопряды прожорливы невероятно. Никогда они Фрейе не нравились — но, может быть, только потому, что ей наперед известна вся их судьба. Разъевшись, дозрев, черви начинают извергать шелковую нить, плетут себе коконы, а через три дня женщины собирают их, обрывая с веток, будто инжир, и несут Фрейе.

Шелковичные черви безмолвны. Только в кипящей воде и говорят, а затем все, что там, внутри кокона, начисто растворяется в кипятке.

А вот Вена... Вена всегда, неизменно при ней — быть может, вопреки собственной воле. Ах, Вена... Мир голубого Дуная и чудеснейших тортов, названных в честь композиторов, второй, можно сказать, родной дом — вот и все, что Фрейе нужно для счастья. Крови бы сейчас, крови... но после последнего, двадцатипятилетней давности, бегства Вотан отнял у нее все, чем только можно порезаться. Как же тоскливо, как мерзко становится на душе, когда жизнь лишена острых кромок! А Вотан видит в ней лишь упрямую девчонку, которая отчаянно нуждается в его покровительстве, но сама этого не понимает либо не желает признать. И держит ее плащ из соколиных перьев, ее пару котов, ее вепря, ее ожерелье в сейфе, в своем кабинете...


Но вот, наконец. Наконец-то.

Таща один из котлов к сливному баку в главном зале магнанерии, Фрейя осторожно огибает дерево, и тут одна из других работниц, идущая впереди, роняет на пол булавку, воткнутую в складки юбки. Фрейя на миг останавливается, замирает. Похоже, за нею никто не следит. Булавка едва видна даже ей, а работница, кажется, не замечает пропажи. Присев, будто затем, чтобы поправить туфлю, Фрейя украдкой сует булавку в карман.

Взглянуть на добычу Фрейя отваживается, только вернувшись к рабочему месту. Бронзовая игла, увенчанная стеклянной бусиной... Что ж, Фрейя не медлит. Всего одна капелька крови, а сколько потом удовольствия!

— Ай! — восклицает она в тот миг, как булавка вонзается в палец, и, затаив дыхание, ждет, когда же на коже набухнет крохотный алый бутон.

Вскоре кровь льет, бурлит, точно Криммельские водопады[1], хлещет на пол, струится по водосточному желобу магнанерии, не смочив, не напоив собой дерева (такого даже сама Фрейя видеть бы не желала), стекает в сливную решетку, мчится по трубам и, пузырясь, выплескивается из унитаза в ванной роскошных апартаментов на верхнем этаже некоего венского небоскреба. Происходит все это среди ночи, ванной теперь не воспользоваться, и для жилья апартаменты более не годятся.

Фрейя следит за током крови, затаив дух. Когда-то она прославилась множеством самых прекрасных и самых ужасных чудес, но это — всего-навсего кровь.

Станки останавливаются. Около дюжины других работниц магнанерии в страхе таращатся на Фрейю. Несмотря на радость и тягу к бегству, Фрейе становится совестно, а угрызения совести тут же рождают в сердце ненависть к самой себе. Закусив губу, она, наконец, слизывает с пальца алую струйку.

— Простите. Да, это вправду, вправду ужасно, — говорит она, но женщины не отвечают.

Железные двери, ведущие на погрузочную эстакаду, распахиваются. На пороге появляется Вотан — ее начальник, один из ее «бывших». Он-то и основал эту магнанерию много столетий назад. На нем куртка-«бомбер», через плечо перекинут мешок, в мешке кто-то барахтается, рвется наружу.

Оба глядят друг на друга, округлив глаза. Оба чувствуют влекущую Фрейю тягу. Он знает: если уж Фрейя пустила себе кровь, от бегства ее не удержишь.

Знает, и потому просто насмешливо машет рукой.

И даже не провожает ее взглядом, в то время как она низвергается туда, в Столицу Империи, в Красный Город, и это сбивает с толку сильнее всего остального: ведь на самом-то деле ему на нее плевать, она для него — так, сбоку припеку... зачем он долгие годы держит ее под замком в магнанерии?


Конечно, низвергаться на землю, лететь вниз, будто моча с самолета, ей было не впервой, и всякий раз — в Вену. Вена служила им второй родиной вот уже тысячу лет. Вначале, еще до Габсбургов, Вотан позволял ей гулять по городу, сколько душа пожелает. Магнанерию тогда еще не построили, и на ее месте не было ничего, кроме сверкающего золотом дерева посреди бескрайнего поля. В листве его обитали шелковичные черви — сползались, кормились, вили коконы, превращались в бабочек и улетали прочь. И Вотан в те времена был вовсе не так жесток, как сейчас. И все барахло Фрейи еще оставалось при ней — и милый домик, и драгоценности, и коты, и соколы, и вепрь, и толпы страстных покойников, и мужчин и женщин — тащи в постель кого пожелаешь...

И, если уж на то пошло, думает Фрейя, приходя в чувство среди спартанской обстановки апартаментов с видом на Дунай (или, по крайней мере, на смутный блеск дунайских вод вдалеке), даже ожесточившись, он продолжал обходиться с ней как с более-менее равной, а порой даже сам, неожиданно, низвергал ее на землю, чем доставлял ей особую радость. Какое это было счастье — умереть с перерезанным горлом и очнуться под сенью Драйфальтигкайтсзауле[2], воздвигнутой в память о временном прекращении чумного мора, принятом Леопольдом I за милость Божию! И как же мерзко теперь вспоминать былую жажду внимания Вотана, чтоб он им подавился!

Но вот, около сотни лет тому назад, он начал воспринимать свой чудовищный "фёлькиш«[3] бред всерьез...

Апартаменты пусть и обставлены по-спартански, однако роскошны. Возможно, их роскошь, дороговизну, не желали выставлять напоказ. Более всего прочего этим стенам хочется излучать безмятежность, надежность сродни надежности бомбоубежища пополам с кабинетом частного консультанта по вопросам личной безопасности. Ванная — главная ванная комната — катастрофически залита кровью (собственной ее кровью, кстати заметить).

Фрейя неторопливо обходит комнаты. Спальня, гостевая спальня, две ванных, кухня, «общая комната» с настольным футболом и кабинет. На тумбочке у изголовья ее кровати — журнал на английском, раскрытый на статье под заглавием «15 сверхбогачей, живущих по-прежнему уединенно и скромно». Фрейя насмешливо фыркает. До нее здесь явно жил какой-то социопат, а то и вовсе лич.

С этой мыслью Фрейя касается собственных плеч. Что ж, тело неплохое. Не то, какое она предпочла бы, имея выбор, но вполне подойдет. Переступив порог небольшой гардеробной, она надевает то, что там обнаруживается: серый кашемировый кардиган поверх белой рубашки на пуговицах, черную юбку-«карандаш», черные полусапожки. И серьги из халцедона. И темно-синий шарф. Пожалуй, очень даже ничего.

Сейчас 2018-й — эпоха кровавая, как никакая иная. Всем смерчам, зачисткам, осадам, оккупациям и моровым поветриям прошлого не сравниться с превращением бессмертной имперской столицы в инвестиционную Мекку, в город, где царственные олигархи паркуют прибыли от торговли едва созревшими девчонками из Молдавии да ядерными боеголовками, пропавшими в Казахстане, и покупают апартаменты, расплачиваясь за них рогами белого носорога и чемоданами наличных. Ныне Вена — и цель, и стартовая площадка множества самых ужасных затей. Это Фрейе известно точно. Прежний жилец ее апартаментов спешно покинул их накануне, а в прихожей, под дверью — уведомление о выселении. Выходит, Фрейя — на волосок от превращения в бродягу или сквоттершу. В уведомлении говорится, что компания, распоряжающаяся зданием, какой-то франкфуртский холдинг, начинает его «реновацию», а это, скорее всего, означает снос и постройку чего-либо еще более дорогого.

Фрейя вздыхает: что ж, ладно. Сейчас все прекрасно. Превосходно. Она здесь. Легкое кровопускание еще никогда никому не вредило. Пора отправляться на работу. Да, пожалуй, обязанностями этого тела можно и пренебречь, однако работа — простейший способ взаимодействия с большой группой людей, тем более что Фрейя для них не совсем уж чужая. Быть все равно что экспатом так тяжело!

А на улице... март? Да, вот он, знакомый мартовский ледяной дождь, "дер шнеереген"[4]. В устах Фрейи это слово звучит как-то неловко. Ее небоскреб находится на одной из тихих боковых улочек Зиммеринга, в двух кварталах от Централфридхоф, главного венского кладбища, где похоронены три миллиона душ. Фрейя сворачивает к остановке трамвая у кладбищенских ворот. Кладбище напоминает о родине, о том, что она более не несет на себе сигиллы любви — одну только сигиллу смерти.

— Сука, — доносится до нее откуда-то издали, из-под земли, из могил. — Сука ты клятая, сортировщица душ!

Однако Фрейе сейчас не до мертвых. На мостовой перед ней что-то поблескивает. Наклонившись, она видит среди дождевых капель свою булавку, бронзовую иглу со стеклянной бусиной на конце. Там, в магнанерии, булавка была отмычкой, а сама Фрейя — замком. Должно быть, Вотан выкинул ее вон, смел вниз, будто мусор. Ну что ж... аппетиты Фрейи поставили бы в тупик всю Вену, все двадцать три ее района, если б Вена узнала о них! С этой мыслью Фрейя прячет булавку в шов висящей на плече сумки. Осталось разжиться наперстком, парой ножниц, катушкой, люцетом[5], веретеном да ткацким станком, приводимым в движение токами крови тысяч невинных жертв, и будущее обеспечено. Открыть магазин на Этси[6] и шить на продажу шляпки. Или саваны для врагов.

Тут к остановке подходит трамвай — тот самый, "der 71er«[7]. Как долго Фрейя скучала по этим вагонам, по их скрипучему уюту! Ведь она помнит те времена, когда «семьдесят первые» лавировали среди развалин домов. Но никого из той саги в этой истории не осталось. Осталась лишь...


— Не получается... Диска с обучающим видео из блюрэй-плеера не достать! — сообщает начальница Фрейи, молодая энергичная американка с тягучим акцентом уроженки прерий.

Фрейя в этом теле слегка младше нее. Ни той ни другой не хочется выглядеть неумелой, но выражается это совершенно по-разному. Фрейя, согласно двуязычным визитным карточкам, найденным в столе, числится здесь, в этом форпосте некоего американского рекламного агентства на землях Центральной Европы, новейшем среди еще двух десятков подобных, составляющих вместе что-то вроде сети факторий колониальной державы из прежних времен, «стратегом диджитал-маркетинга». Чем ей надлежит торговать, какие разрабатывать стратегии — дело темное. Офисное здание, бывшее императорское артиллерийское училище, тоже выходит окнами на Дунай, только стоит куда ближе к берегу, чем ее дом. Здесь Фрейя над самой рекой. Отсюда хорошо видны лодки — в основном скоростные курьерские катера, будто ножом режущие сыплющую с неба снежную кашу. Как говорят венцы, Дунай кажется голубым только влюбленным... но Фрейе сейчас не до любви.

— Вот зараза! — рычит начальница. — Вот же зар-раза хр-ренова... Простите.

Об этой несдержанности она действительно сожалеет. Зовут ее Агатой. Ростом она высока, к столу ей склоняться неловко. Светлые волосы, собранные в хвост, то и дело падают на глаза.

— Позвольте, я попробую, — говорит Фрейя.

— Там, на блюрэй-диске, обучающее видео, — поясняет начальница, — но что-то оно не грузится.

— Да, вижу, вижу, — откликается Фрейя.

Поразмыслив, она нащупывает в шве сумки булавку и только чудом ухитряется вновь не пустить себе кровь. Когда бронзовое острие погружается в крохотное отверстие «принудительного извлечения», Агата, затаив дыхание, придвигается ближе — пожалуй, чересчур близко. Тут Фрейе кажется, будто в офисе воцарился дух романтического свидания, едва начавшегося и вместе с тем продолжающегося долгое-долгое время. Венский форпост открыт неполных четыре месяца тому назад, а на всех лицах вокруг — отчаяние. С утра, придя на работу, Фрейя выдвинула нижний ящик стола и обнаружила в нем мешанину из ВР-гарнитур этак двухлетней давности, от обтекаемых, элегантных масок до угловатых, тяжеловесных оправ под смартфон из пластика или картона. И тут же, ахнув, захлопнула ящик, точно он полон кобр или бомб. Основные клиенты — американские производители самых разных пакетированных снэков, в основном со Среднего Запада, что, на вкус Фрейи, совсем не вяжется с Веной, с ее волшебными тортами... но кто она такая, чтоб возражать? Сказать откровенно, в рекламе она не смыслит ни аза, и склонять людей к нужным ей поступкам не слишком умеет.

Плеер, наконец, сдается, жужжит, не без труда выдвигает лоток с диском. «Сука, сука ты клятая», — словно бы говорит он...

— Ага! Есть! — восклицает Агата, хлопает в ладоши, хватает диск и отдает Фрейе. — Э-э... посмотрите его обязательно. Наверное... наверное, нужно назад его вставить?

— Я... да. Рестарт попробую, — говорит Фрейя, осторожно вынув булавку из плеера и закалывая ею волосы, чтоб не лезли в глаза.


Вся ее жизнь — сплошные рестарты. Всякий раз, умирая здесь, в Вене, она возвращается в магнанерию, кипятить коконы, и всякий раз магнанерия выглядит по-иному, и ни разу еще убранство ее эпохе не соответствовало. Около пятисот лет назад, вскоре после долгой осады Вены войсками Оттоманской Порты, магнанерия имела вид стерильной лаборатории, а Фрейя одевалась в чистейшую униформу — точно такую носят сборщицы микросхем. Когда же она погибла во время Февральского восстания, в 34-м, обложенная со всех сторон после уличной стычки, получив пулю в лоб от какого-то мальчишки из "Хеймвера«[8], все работницы были одеты в средневековые платья грубой шерсти. В одном месте, в одном времени Вотан не задерживается никогда. После одной из ее эскапад, в страшнейший год Первой мировой, он надел на Фрейю стальной ошейник, и продержал в углу магнанерии, на цепи, за стиркой шелка-сырца в мыльной воде, целых пять лет. И даже не делал вида, будто намерен когда-нибудь смиловаться. Тогда-то Фрейя и додумалась до этого трюка с собственной кровью, а после еще целый год украдкой точила обломок кварца, отколотый от лохани для стирки шелка.

На этот раз она вовсе не хочет, решительно не желает здесь умирать. Смотрит жутко дергающееся, то и дело подтормаживающее видео и клянется себе не погибнуть. Уж очень ей неохота снова прясть нити, стоять у прялки, близ своего «бывшего». Внутри каждого кокона в кипящей воде заключена душа. Миллионы душ в коконах гибнут, обращаются в пар. Дело Фрейи — умерщвление мертвых. Другие считают низвержение на землю в облике смертных постыдной карой, а Фрейя только ради него и живет. Только и хочет, только и жаждет уколоть палец — пусть кровь хлынет рекой! И кровь, рано ли, поздно, а хлынет, обязательно хлынет, это уж как пить дать.

А еще Фрейя ни на минуту не забывает: пока она живет в Вене, Вотан за нею охотится. Если не сам, то нанимает в охотники разных тварей, и ее всегда настигают, всегда возвращают назад.


Под конец рабочего дня Агата спрашивает, не хочет ли Фрейя сходить в караоке с ней и еще кое с кем из коллег. Этому Фрейя рада и соглашается без раздумий — тем более что мокрый снег унялся. С ними идут еще четверо-пятеро, но с этими Фрейя так ни словечком и не перебросилась: у них, похоже, своя компания. Караоке вроде бы недалеко — где-то возле "ди Уни"[9], только Агата затрудняется его отыскать, водит и водит всех по Йозефштадту[10], однако утверждает, будто место там великолепное, и Фрейя ей вполне верит. Как только очаровательной Агате удалось выбиться в начальство?

Вскоре остальные коллеги находят поводы отколоться, и Фрейя с Агатой остаются вдвоем.

— О-о, вино с пряностями, — радуется Агата, войдя в один из открытых сквериков близ Пиаристенгассе (такие скверики в центральных районах Вены повсюду). — То есть, э-э... "глювейн«[11]. Я все пытаюсь улучшить свой немецкий. Хочешь, закажем?

В воздухе веет гвоздикой. Фрейя улыбается.

— Конечно, — отвечает она.

Пряный, горячий глювейн... Правда, в марте для него поздновато, не сезон, но, с другой стороны, и холодина вокруг вовсе не мартовская. Тележка торговца стоит рядышком с папертью церкви Пиаристов, и Фрейя с Агатой усаживаются на ступени, сжимая в ладонях горячие картонные стаканы.

— Я... я просто влюблена в этот город, — признается Агата. — Здесь всюду история, старина. Слой за слоем, пласт за пластом...

— Ага, — соглашается Фрейя, прихлебывая глювейн, всем существом своим впитывая вкус звездчатого аниса, корицы и апельсиновой цедры.

— Тьфу ты. Наверное, я выгляжу типичной тупой американкой, — вздыхает Агата, повесив нос. — «Слои истории» — надо же, чушь-то какая.

— Нет-нет. По-моему... по-моему, прекрасно звучит, — возражает Фрейя, повернувшись к ней.

— Окей, такого ответа я не ждала, — говорит Агата, — но... но, кажется, мне он нравится.

— Вот и хорошо, вот и славно, — смеется Фрейя. — А ты откуда родом?

— А-а, из крохотного городишки в Висконсине, о котором ты точно никогда в жизни не слышала. Сбежала оттуда, как только смогла. А до того росла среди... — Агату передергивает. — Среди сплошной жути, и так — целых... э-э... — тут она делает паузу, сдерживает рвущиеся с языка слова. — Ладно, неважно. А ты откуда?

— Я?

Фрейя смотрит вперед, в сторону пары деревьев посреди сквера, и может поклясться, что в голых ветвях кишат сотни ненасытных шелковичных червей.

— Я много где побывала. Но Вену давно... считаю родной.

— Хотелось бы мне назвать ее родным домом, — вздыхает Агата, допивая глювейн. — Но на самом деле дома у меня нет. Начальство из Штатов отправило меня сюда, в самый худший из офисов, пока не разберется, что со мной делать. Скорее всего, пока не найдет способ спровадить куда-нибудь подобру-поздорову. Сбыть с рук.

— Ну и пошли их всех, — советует Фрейя. В эту минуту ей больше всего на свете хочется закурить.

— Пожалуй, такая роскошь мне не по карману, — снова вздыхает Агата.

Пару минут обе сидят в тишине, и сквозь тишину до Фрейи доносится эхо голосов, словно бы стелющееся над булыжником мостовой: «Он ищет тебя, ищет, ищет...»

— Наверное, странную вещь я скажу, — медленно, будто сама себе удивляясь, произносит Агата. — Возможно, это вино во мне говорит, но... Вот вроде бы я — твой босс, но когда ты впервые пришла в офис, я тебя здорово, здорово испугалась.

«И правильно. Вполне естественная, здоровая реакция», — думает Фрейя, но вслух говорит:

— И до сих пор боишься?

— Немного, — тихонько сознается Агата.

Фрейя склоняется к ней, толкает ее плечом.

— Ну ладно. Так уж и быть, только на этот раз. Обещаю: кусаться не буду.

Агата краснеет.


Порою, набравшись сил, или хотя бы чувствуя отголоски прежней, былой своей силы, Фрейя говорит себе: «Начни все заново, восторжествуй, оставь магнанерию, оставь Вену, брось все, сделайся смертной — пусть и умрешь, зато умрешь вольной птицей!» Что ж, наверное, отречься от собственного «я» — дело вполне возможное. Вот только от одной мысли о превращении в неразумного прожорливого червяка на золотом древе смерти, о превращении в безымянный товар, в сырье, после чего Вотан выплеснет ее вываренные останки вместе с помоями, на душе становилось — гаже некуда. Не могла она и, как все остальные богини, все до одной, отречься от собственного имени и добровольно пойти к Вотану в кабалу в обмен на безрадостную свободу от всех волнений на свете. Хренового, пакостного свойства свободу... Да, сдаться, подобно всем прочим, было бы куда легче, и пусть Вотан останется последним из их роду-племени, но Фрейя сдаваться не хочет. Фрейя упряма, как человек.


Сидя в черной кабинке, расслабившись, смежив веки, представляя себе Америку, которой в жизни не знала, Фрейя слушает, как Агата поет под караоке Боба Сигера. Надо заметить, здесь, в караоке, Агата в своей стихии. Хрипловатый баритон (тембр — где-то между Стиви Никсом и Ринго Старром), неожиданно яростный огонек в зеленых глазах — поет и ни на миг не сводит глаз с Фрейи. Фрейе тоже приходит на память кое-какая песня, вот только стоит ли петь ее, не зная, как прозвучит голос этого тела, пропущенный через микрофон? Бар почти пуст. Мебель, стены, пол, потолок — все вокруг черного цвета. По ту сторону стойки двое парней и девица в длинных черных футболках без рукавов внимательно изучают счет. У всех троих на плечах языческие татухи — лоси и имена Вотана. Имена изображены выдуманным «руническим» шрифтом, скачанным парнем, что помоложе, из интернета, однако прочесть их Фрейе удается.

— Твоя очередь, — говорит Агата, садясь рядом с нею и крепко стиснув ее плечо.

Только тут Фрейя осознает, что еще секунду назад хлопала ей. Похоже, она чуточку не в себе. Троица неоязычников невесть какого толка пялится на нее с настораживающим вниманием.

Начиная одну из вещей «Yeah Yeah Yeahs» (ну, а что еще? Либо они, либо уж Билли Джоэл), она невольно задается вопросом: известно ли им, кто она такова? А если да, склонятся они перед ней, или бросятся убивать, или принесут кого-либо (вероятней всего, первого подвернувшегося под руку иммигранта) ей в жертву, не сомневаясь, что кровавая жертва ей в радость, как ни далеко это от истины? А могут ведь покуситься и на Агату — с Агаты они тоже глаз не спускают.

Преклонение? Еще того хуже. Не хочется ей связываться с просьбами да мольбами.

У каждого из троих на поясе нож, наверняка посвященный богам. На шее — массивные бронзовые амулеты: лицо Вотана среди лесной чащи. Глаза Агаты белеют в полумраке, точно капли молока. Голос Фрейи величаво, тоскливо взвивается ввысь.

Агата даже не представляет себе, чем угрожает ей сама жизнь. Если они, выйдя вместе из этого клуба, угодят под автобус, Агата погибнет, переродится в шелковичного червя в листве вековечного древа, а Фрейя снова окажется в магнанерии, и через пару часов, когда придет время разматывать кокон, вполне вероятно, сварит душу бывшей начальницы в кипятке — только затем, чтоб не мешала прядению нитей.

Посреди припева в горле начинает саднить, а когда песня подходит к концу, из зала доносятся недружные, неуверенные аплодисменты.

— Здорово получилось, — говорит ее босс, будто оценивая эффективность труда подчиненной, и продолжает хлопать в ладоши. Сейчас, под хмельком, она держится заметно увереннее. — Замечательно. Просто зашибись.

С этими словами она подносит к губам кружку "Штигля«[12].

— Спасибо, — отвечает Фрейя, еще раз смерив взглядом троицу за противоположным столом. — Но нам пора.

— Вот как? — удивляется Агата, ни сном, ни духом не ведая о скверной ауре, исходящей от неоязычников. — А куда ты хочешь...

— Ко мне, — говорит Фрейя, подавая Агате плащ. — Определенно, ко мне.


Чуть позже, в своих зиммерингских апартаментах, в залитом лунным светом гнезде одеял, щекоча языком основание Агатина «петушка», Фрейя вдруг понимает, что понятия не имеет, как довести ее до конца.

— Как бы тебе кончить хотелось? — спрашивает она, прижимаясь щекой к бедру Агаты и поднимая взгляд на нее.

— О господи, — не без труда выдыхает Агата. — О господи... Э-э... а у тебя есть вибратор?

— Найдется, — отвечает Фрейя.

— Окей, тогда... приставь кончик к самой... э-э... промежности... там, между ног, и... прижми покрепче.

— Вот так?

— Да... Вот это... Ах-х-х!!! Как ты это проделала?

— Ч-ш-ш-ш, — обрывает ее Фрейя. — Маги своих секретов не раскрывают.

Агата кончает и раз, и другой, и тогда Фрейя велит руке прекратить вибрацию, прижимается к Агате со спины, касается подбородком ее шеи и делает глубокий вдох. Тело Агаты — охотник не из удачливых, но нет-нет, а добычу находит.

Тугой узел, стянувший спину меж лопаток, распускается, исчезает без следа.

Обе засыпают.

— Здесь тебе не страшно? — шепчет Фрейя Агате этак за час до рассвета.

— М-м... что? — бормочет Агата, не открывая глаз, и, все еще влажная от пота, тесней жмется к Фрейе.

— Не страшно тебе жить в этом городе? Таким... такой, как ты... ну, понимаешь...

Агата, в свою очередь, шикает на нее.

— Теперь это уже неважно, — отрешенно, точно во сне, отвечает она. — Теперь мне бояться нечего.

Что ж, Фрейя в кои-то веки позволяет себе в это поверить и вновь погружается в дрему. Нерушимый Город негромко сопит, похрапывает за окном.


Разбуженная лучом солнца, вонзившимся в веки, Фрейя просыпается и поднимает взгляд. Агата, по-прежнему обнаженная, распластана по потолку. Рот ее заткнут неопреновым мячиком. Парализованная, она не в силах ни шевельнуться, ни хоть что-то сказать, однако глаза ее широко раскрыты и видят все.

— Я решил не будить тебя раньше времени, — говорит Вотан, сидящий в высоком кресле у изножья кровати.

Фрейя вскакивает, прыгает, тянется к потолку, пытаясь достать до Агаты, увлечь ее вниз, но Вотан щелкает пальцами, и Фрейя с грохотом падает на кровать.

— Оставь, Фрейя, — говорит Вотан. — Это, в конце концов, непристойно. Вначале надень что-нибудь.

Сам Вотан, Владыка богов, Всеотец, Одноокий, покровитель войн и военных дружин, расист и мерзавец, одет в строгий черный костюм; длинные, до плеч, волосы зачесаны на затылок и собраны в хвост, на пальцах — три массивных рубиновых перстня. На Фрейю он смотрит с жалостью.

— Оденься. В моем доме голыми не расхаживают, — велит он, слегка, едва уловимо качнув в сторону подбородком.

Фрейя вновь поднимает взгляд на Агату, идет к комоду и находит внутри несколько перемен одежды — в основном разного цвета юбок-«карандашей» и легких свитеров.

Беззащитной в его глазах Фрейя выглядеть не желает, а потому надевает один из этих нарядов и снова, стараясь дышать глубже, ровнее, усаживается на кровать.

— Вот так-то лучше, — говорит Вотан. — Хотя о твоем любовнике там, под потолком, того же сказать не могу.

— Она не...

Однако фраза повисает в воздухе незавершенной. К чему слова, если Вотан просто подначивает, провоцирует ее, а вовсе не считает Агату душевнобольной, недостойной внимания, не говоря уж о любви и заботе?

Фрейя устало прикрывает глаза. Какой стыд! Ведь Агата поверила, будто ей ничто не грозит, будто с Фрейей она в безопасности...

И тут до нее доходит смысл кой-каких слов, сказанных Вотаном чуточку раньше.

— Погоди, что значит «в твоем доме»? — спрашивает она.

Вотан улыбается, хмыкает.

— Это мой небоскреб. Отчего, по-твоему, тебя занесло именно сюда?

— Так что же... теперь ты — домовладелец?

— Тут все немного сложнее. Я помогаю без риска, с немалой выгодой переводить свободные капиталы с периферии Европы сюда, в Австрию. Тебе, знаешь ли, всегда малость недоставало воображения.

— Проще сказать, отмываешь бабло белых националистов.

Вотан досадливо морщится. Не хотелось бы Фрейе, чтобы он раскусил ход ее мыслей...

— Всего лишь немного расширяю потом и кровью нажитый опыт, — говорит он. — Всего лишь торю путь к берегу своим людям, увязающим в бескрайней трясине мерзости. Мерзости либеральных извращенцев, мерзости культурных марксистов[13]...

— «Своим людям»? — презрительно фыркает Фрейя.

— А сколько людей за тобой? Вот он? — с улыбкой спрашивает Вотан, указывая на потолок. — Это, знаешь ли, даже не смешно. А мои люди сердцем чувствуют, что мне требуется. К примеру, надобность приглядывать за тобой.

Тут Фрейе сразу же вспоминается та троица из караоке-бара. Да, в каком-то смысле он прав: действительно, у него свои люди повсюду. Повсюду эта гниль. Неонацистские волки — и в Национальрате[14], и в бундесполиции, и среди католического духовенства со всеми его тайными пороками, а уж сколько отцов и матерей семейств, добропорядочных граждан, числится в тех самых закрытых группах на Фейсбуке...

— Кстати о нем, — продолжает Вотан.

— О ней, скотина, — обрывает его Фрейя. — О ней!

— Прекрати потакать его бредовым иллюзиям, сестра. Не то причиндалы ему отрежу и в глотку засуну.

Фрейя крепко зажмуривается, вновь открывает глаза и смотрит вверх, на Агату. В эту минуту она сама себе отвратительна, однако эмоции Агаты не спасут.

— Я только одно хочу знать: с чего? — спрашивает Вотан. — С чего ты, спустившись сюда, в Вену, попусту тратишь время на это... существо?

А вот теперь выражения нужно выбирать со всем тщанием.

— Мне нравятся женщины.

— Именно. Женские прелести. А не это вот... не пойми что.

— Не твое дело, чего мне хочется, а чего нет.

Вотан тихонько хихикает.

— Даже твои извращения извращены.

— Я — Нареченная Крови. Невеста Зверей и Птиц, Владычица Павших в Битве...

— Да-да, — соглашается Вотан. — Только не забывай: все это в прошлом. Но... сегодня я почему-то щедр. Вдобавок это, возможно, тебя чему-нибудь да научит. Дозволяю: прежде, чем вернешься к работе, живи здесь, в Вене, месяц. Разумеется, под ненавязчивым присмотром. Ты его даже не заметишь.

— И с Агатой, — зло добавляет Фрейя, не желая облекать эти слова в форму вопроса, казаться молящей об одолжении.

— Это еще зачем? Что тебе за забота до того, как я прикончу его?

Тут Фрейя поднимает взгляд на Агату и более не колеблется, хотя выговорить этих слов почти невозможно:

— Тогда меняю свою жизнь на ее. По возвращении я никогда больше не покину магнанерии и поклянусь не возвращаться в Вену до конца времен. Взамен ты оставишь Агату в покое. Агата вернется к себе невредимой, и никто из тех, кого ты знаешь, никакого зла ей не причинит.

— Фрейя, — начинает Вотан. Но Фрейя его не слушает.

— Да, я уже не та, кем была. Об этом ты позаботился. Но я по-прежнему Нареченная Крови, и клятвы на крови ты мне не запретишь.

Вотан заливается смехом.

— Неужто от Вены откажешься? И согласишься трудиться в магнанерии вечно? И не сбежишь?

— Да. Да. Нет.

Видя ее серьезность, Вотан разом обрывает смех, изумленно глядит на нее. Сверху, над головой, хрипло дышит Агата.

— А вздумаешь убить ее, — добавляет Фрейя, — буду отбиваться, брыкаться, визжать, когда потащишь меня отсюда. И всю твою жизнь в сплошной кошмар превращу. Сам знаешь: мне это по силам.

Рассуждает она вот как: больше всего остального Вотана радует сделавшаяся доступной легкая жизнь, жизнь самолюбования, пустопорожних лозунгов да презентаций в парадных апартаментах на двадцать пятом этаже. К чему в такой жизни помехи с ее стороны? Ни к чему. Больно, конечно, столь низко падать с прежних, привычных высот... но не беда. Фрейя и это как-нибудь переживет.

— Нет, Фрейя, — говорит Вотан. — Разумеется, я твоим требованиям не уступлю. К тому же и клятвы на крови тебе не принести — кровь пустить нечем. Хватит срамиться, Фрейя. Вскоре, вернувшись к работе, ты сможешь сварить в кипятке душонку этого ничтожества, слизняка, что рядится бабой.

Вотан — волчара хитрый, коварный и терпеливый, а потому резких движений делать не стоит. С ленцой, как бы между прочим, Фрейя запускает пальцы в волосы, вынимает булавку. Длинные черные пряди рассыпаются по плечам, а Фрейя без лишних слов вонзает бронзовое острие в самое нежное место, в шею — до отказа, как можно глубже — вонзает, выдергивает...

Первая капля летит вперед, точно пуля, растекается кляксой по щеке Вотана. Вторая не столь быстра. Вотан инстинктивно поднимает руку, чтоб утереться, но тут на щеке его расцветает вторая клякса, а за ней третья, кровь заливает всю правую половину лица, струится в рот, будто в водосток. Вотан вскакивает с кресла, спотыкается и, захлебнувшись кровью, падает на спину.

— На, подавись ею, подонок хренов! — кричит Фрейя. — Теперь ты готов связать себя клятвой?

Ясное дело, вечно так продолжаться не может. От потери крови Фрейя уже начинает слабеть, а Вотан — уж он-то найдет способ выйти сухим из воды. Что ж, вскоре Фрейя умрет... но прежде добьется от него клятвы.

А он все еще упорствует, отползает назад... Фрейя шагает следом, склоняется над ним, хватает его руку, тянет к себе.

— Трус! — рычит она, с маху вычерчивая булавкой сигиллу на его правой ладони. — Трус...

Так, теперь левая... есть! Вотан падает на спину, лицо его сплошь залито кровью. В комнату врывается ветер...


С рассветом Агата приходит в себя посреди главного собора Центрального кладбища, у самого алтаря. Тучи дали трещину, разошлись, собор словно вдыхает в себя солнечный свет. Дрожа всем телом, Агата неуверенно поднимается с холодного пола. Купол над головой украшен изображением небесного свода, усеянного золотыми звездами; от центрального круга тянутся в стороны золотые лучи, а там, прямо перед Агатой, Страшный суд... Как ни странно, она жива. Жива и даже одета в то же, что накануне надела, собираясь в офис, а в памяти, как ни жаль, до сих пор живо все, что она видела с потолка. Язык, на котором Фрейя спорила с тем человеком, Агате был незнаком, но звучал, точно волчий рык, перебранка волка с волчицей. Ярче всего запомнилась неспособность шевельнуть даже пальцем и кровь повсюду вокруг.

В кармане жужжит телефон. Фрейя... пишет ей на корпоративный «Слак»:


Прости за все, что случилось. Ты этого не заслужила.

Ты достойна самого лучшего.

Я решила уйти на другую работу — в области, куда лучше соответствующей моему складу характера, и чуточку ближе к дому.

Ты мне очень нравишься, и я глубоко сожалею, что не пригласила тебя на настоящее свидание. Хотелось бы не терять связи — если, конечно, тебе того же самого хочется — но, к сожалению, там, куда я отправляюсь (такая даль — тебе лучше даже не знать), со связью вообще крайне плохо.

Шлю тебе все благословения, какими только располагаю.

Ф.


Агата всхлипывает. Плач ее эхом разносится под каменными сводами церкви, и в его отзвуках слышатся голоса — голоса с кладбища. «Везуча девчонка, везуча, везуча», — шелестит замогильный хор в унисон ее затаенной тоске, а в это время где-то в далекой дали, мотая, мотая, мотая шелк, льет слезы Фрейя. Зябко ежась, Агата утирает глаза рукавом пиджака. От пиджака пахнет Фрейей — свежевыпавшим снегом, бронзовым острием и жаром похоти, паленым мехом, горячим глювейном и запекшейся кровью, и тем, что Агате знакомо, и тем, чего ей никогда не познать — одним словом, всем на свете и всем остальным.


-----

[1] Самые высокие водопады Австрии и пятые по величине водопады мира. Расположены в Австрийских Альпах, неподалеку от деревушки Криммель, по которой получили свое название.

[2] Чумной колонны (нем.).

[3] Здесь: националистический (нем.).

[4] Мокрый снег, дождь со снегом (нем.).

[5] Древний скандинавский инструмент в форме двузубой вилки, служащий для плетения шнуров и веревок.

[6] Популярная торговая площадка в сети Интернет, где мастера торгуют самыми разными изделиями ручной работы.

[7] Здесь: 71-й номер (нем.).

[8] То есть из «Союза защиты родины», националистической военизированной организации, существовавшей в Австрии с 1919 по 1938 г.

[9] То есть Венского университета.

[10] Модный густонаселенный район в центре Вены, самый маленький из районов города.

[11] Глинтвейн (нем.).

[12] Классическое австрийское пиво, выпускаемое с конца XV века.

[13] «Культурный марксизм» – теория заговора, согласно которой ряд современных неомарскистских движений сознательно пытается спровоцировать крах Запада, используя в качестве методов мультикультурализм и политкорректность.

[14] То есть в Национальном совете, нижней палате парламента Австрийской Республики.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг