Денис Лукашевич

Смертоносный


Вот уже вторые сутки Тони Шальная Пуля гнал на север и ни разу за все это время не сомкнул глаз. Потому что знал: стоит ему хоть на миг погрузиться в соблазнительное забытье, и вместо него проснется уже кто-то другой. Безжалостный, безразличный, тупой и голодный. Очень голодный.

Он и сейчас испытывал голод, который пожирал его изнутри, нашептывал на ухо: спи, дорогой, отдохни, тебе уже незачем куда-то спешить, рвать жилы и бороться; там, за рубежом все спокойно, понятно и хорошо. Там не умирают друзья и соратники, там нет боли, страха и ненависти.

Там — счастье.

Голод глушили наркотики. На полу между педалями валялись скомканные упаковки от амфетамина, спидбола и ЛСД. Сон Тони убивал ударными дозами энергетиков, выпивая по несколько банок каждый час. От них, казалось, в жилах тек жидкий огонь, в голове бухало и ревело, сердце уже не билось, а трепетало. Чувства обострились до предела, линия горизонта резала глаза и била плеткой по мозгам. Но хуже было другое: от этого жуткого коктейля, от которого сойдет в могилу самый крутой здоровяк на среднем Западе, к нему приходили они.

— Они убили меня! Суки! Где же ты был?..

На соседнем сиденье развалился Дак-Дак. Такой же крутой, самонадеянный и блистательный, рукоять «смит-и-вессона» со щечками из полированной слоновьей кости до сих пор торчала из узорчатой кобуры на черном, с серебряной пряжкой, ремне. Только вот белоснежная сорочка, черный пиджак, на котором никогда не было ни соринки, и бабочка из блестящей кожи были залиты черной кровью из разодранного горла. Она продолжала сочиться, хотя Дак-Дак был уже часов тридцать как мертв.

— Отвали! — буркнул Тони и сунул руку куда-то в район живота Дак-Дака.

На сиденье не оказалось ничего, кроме сдавленных банок «Красного Буйвола». Пуля зашарил рукой, пока не нащупал полную. Пальцем отщелкнул клапан и начал судорожно лакать пенящуюся горькую жидкость. Потом одной же рукой разорвал новую упаковку спидов и заглотил горсть сладких синих таблеток. Наркота ударила по мозгам, и он вдавил педаль газа в пол. Рычание накрыло его.


* * *


Тони любил эту машину, фактически собранную своими руками: тюнингованный «Плимут Барракуда» с форсированным движком, тяжелыми обвесами с острыми бритвами горизонтальных кромок, что резали плоть так же легко, как раскаленный нож масло, особенно на скоростях за сотню. Но больше всего Пуля гордился вооружением «барракуды», превратившим ее в настоящего хищника пустынных дорог среднего Запада. На капоте под защитными кожухами прятались два пулемета «Браунинг М2» с ленточным питанием, а за кабиной в багажнике помещалась небольшая ракетная установка — маленький сюрприз для хорошо бронированных недругов. Имелся и «последний привет»: две противопехотные мины в двигателе, если и пулеметов, и ракет окажется недостаточно. Тони Шальная Пуля умрет так же ярко, как жил.

Он в этом себе поклялся, а самому отчаянному идиоту на всей североамериканской равнине было известно: Тони держит слово. Поэтому он и гнал на север через высохшие озера, через пустынные автострады: осталось ему совсем немного, а сделать надо слишком многое.

«Плимут» съехал с кончившегося дорожного покрытия. Перед ним расстилалась гладкая, как стол, соляная равнина высохшего дна. Великое Соляное Озеро, проклятая граница сказочного севера мормонских территорий, Неба-На-Земле, места, где каждый, живущий по заветам отцов Нового Салема, гарантирует себе почетное место на небесах.

Тони знал, чего стоят эти заветы: несколько сотен мужчин, женщин и детей колонии. Если место в раю надо оплатить кровью невинных, то пусть вместе с поганым мормонским божком катится ко всем чертям!

Пуля вдавил педаль в пол, и автомобиль рванул к границе Божьего Царства.


* * *


Впереди сел на брюхо старый буксир с красной полосой на ржавом, давным-давно прохудившемся корпусе. Правда, в окна палубной надстройки были вставлены новые стекла, а на радиомачте развевался черный, с белым силуэтом ангела Морония флаг. У дыры в корпусе стоял старенький пикап с тентованным кузовом, из которого торчал зачехленный пулеметный ствол. На облезлой голубизне старой краски виднелся свежий рисунок: черный квадрат с вездесущим Моронием.

— Они! — уверенно кивнул старый Джейб Маккой, подумал и добавил: — Сволочи!

Уж при жизни от него нельзя было услышать ничего, выпадавшего за рамки строгой самоцензуры. Тони мог бы удивиться, но у него просто уже не хватало сил. Он лишь мельком взглянул на Маккоя и вновь уставился перед собой. На старике была его вездесущая спецовка с множеством карманов, где вечно валялась какая-нибудь жизненно необходимая мелочь. Нынче же от спецовки мало что осталось: на груди она была разорвана в лохмотья, из-под которых торчали выломанные ребра и свисали куски плоти.

— Ты их убьешь? — поинтересовался мертвец.

Тони промолчал, изо всех стараясь не смотреть на Джейба. Когда-то именно он приютил и выходил попавшего к нему молодого, наглого и самоуверенного контрабандиста.

— Зачем все это? Зачем умножать жестокость? — Старина Джейб с укором посмотрел на Тони, протянул было руку сжать его плечо, но в последний момент передумал и положил ее обратно на колено. — Не для этого я тебя приютил, чтобы ты снова убивал... Ведь мертвых кровью невинных не вернуть.

Пуля не выдержал, повернулся к Маккою, будто дернулся, и процедил сквозь крепко сжатые зубы:

— Не ради тебя... вас всех я это делаю. Только ради себя — я не живу для мертвецов.

Джейб смерил его безразличным взглядом. Хмыкнул.

— А ты, Тони, разве не мертвец?

«Плимут» резко развернулся, взбил облако белой пыли и остановился перед буксиром, как раз рядом с пикапом. Тони вновь посмотрел на соседнее сиденье: никого там не было.

В голове гудело, руки судорожно сжимались в кулаки, перед глазами все плыло. Пуля стукнул кулаком по рулю, до боли, до крови — стало немного легче. Он вышел из машины и двинулся к буксиру.

Внутри была полутемная комната, освещенная лишь керосиновой лампой. Под ней стоял обшарпанный стол, рядом — продавленный диван, чуть дальше — печка с примитивной плитой. Возле нее копошился мужчина в пропыленном черном пиджаке и шляпе. За столом обедали еще двое, в старом камуфляже и фермерских кепках. У стены стояли две винтовки и рюкзак. Не успел Тони подняться по невысокой лестнице, как все трое, словно по команде, уставились на него.

— Обедать будешь, путник? — Мормон в черном смотрел на него, положив большие натруженные ладони на изрезанную столешницу.

Тони был голоден, но то был голод совершенно иной природы: горячей похлебкой и вареным мясом его вряд ли можно утолить.

— К югу отсюда погибла колония. Я хочу знать, кто это сделал.

Один из сидящих кашлянул и отодвинулся от стола. Массивный, бородатый и опасный. У него в кобуре покоился револьвер, — хромированная блестящая рукоять и щечки из полированной слоновьей кости. На плече нашита эмблема: черный квадрат с белой перевернутой пентаграммой. Еще один мормон.

— На все воля Божья, путник. Он наказал еретиков и нечестивцев, и не нам судить его. А то, что погибли невинные, — что ж... я скорблю вместе с тобой, но длань Господа тяжела.

Тяжела? Правая рука Тони внезапно засвербела, да так, что он едва заставил себя сдержаться.

— Значит, воля Божья? — От наркоты он еле ворочал языком, но соображал на удивление ясно. — Хищники — это по воле Божьей?

Мормон пожал плечами.

— Неисповедимы пути Господни, и не нам осуждать орудия Господа.

Тони посмотрел на него, чуть наклонив голову.

— А пуля в голове — это тоже воля Божья?

Второй сидящий за столом, мелкий, похожий на крысу, скривился в подобии ухмылки. Утер рукой жирные усы и откинулся на спинку стула.

— Иногда Божьей воле необходимы руки человечьи... — Он нахмурился. — Кажись, я знаю тебя, путник, а? Не ты ли Тони Синтаро, аризонский убийца по прозвищу Шальная Пуля?

— Мою пулю надо заслужить, мормон... И твое лицо мне знакомо, Джо Пистон! Правда, в последний раз мы виделись много западнее. Какими ветрами тебя занесло сюда? Раньше за тобой святости не наблюдалось. Особенно это могут отметить Линдсеи из Джейкобстауна. Или и такие тяжкие грехи списываются на святой земле?

Пистон побагровел, оскалился и стал еще больше похож на крысу. Он начал медленно подниматься из-за стола, но Тони уже смотрел не на него, а на мормона у печки, чьи руки медленно поползли под столешницу.

Когда-то у Тони был напарник, Индеец Хоуп, который верил, что его верная наваха приносит удачу. Когда Индейца убили в Техасе, наваха перекочевала к Тони. Он не верил в ее чудодейственные свойства, но не мог не отметить невероятную остроту лезвия и стремительность, с которым оно резало и протыкало плоть. Прямо как сейчас, когда Тони со змеиной ловкостью вонзил наваху в ладонь мормону, пригвоздив ее к столешнице.

Бородатый рванул руку к поясу, к револьверу Дак-Дака, — правда, ему не доставало ни его скорости, ни реакции. Тони успел первым. Пуля калибром девять миллиметров вошла ровненько меж бровей. Мозги брызнули на стену, и мормон, смешно дрыгнув ногами в воздухе, опрокинулся за диван. Вторая пуля раздробила кисть Пистону, когда тот пытался извлечь револьвер из поясной кобуры.

Тони не любил больших пистолетов, которые наводили его на мысль о компенсации сексуальной слабости владельца. Небольшой компактный «глок» легко прятался в плечевой кобуре под жилеткой из мягкой кожи, создавая обманчивое впечатление безоружности. Специальная пружина — личное изобретение Тони — чуть ли не сама вбрасывала пистолет в ладонь.

Пистон верещал на высокой ноте, баюкая раненую руку. Мормон у печки, несмотря на прибитую к столешнице ладонь, второй рукой пытался приладить обрез на предплечье. Третья пуля закончила его страдания. «И невинным откроется путь в вечность...»

Остался один Пистон. Округлившимися от страха глазами он следил за Тони. Тот извлек из столешницы свою верную наваху, склонился над техасцем.

— Прошу, не убивай...

Кровь кипела, билась набатом в висках. Пуля склонил голову набок.

— Скажи, они тоже об этом просили?

— Кто... кто просил? Я... я ничего не делал.

— Дак-Дак, Джейб Маккой, Сирена Маркус... — Он называл всех тех, кого встретил тогда, в пустой колонии, мертвых, плавающих в собственной крови. Крови невинных. — И невинным откроется путь в вечность...

Джо Пистон начал плакать.

— Прошу, Тони, не надо. У меня жена... дети... Я, может быть, и не слишком хороший человек, но хоть кого-то сделал счастливыми.

— Тогда дьявол постучится и в их дверь. Среди названных мною были и дети, а старина Джейб за всю свою жизнь не обидел и мухи. Они тоже — невинны. Как говорится в вашей книге: око за око, зуб за зуб. Как думаешь, смерть твоей семьи искупит кровь невинных?

— Нет, прошу тебя. Я... мы не виноваты. Это все отец Томас — он нам приказал. Ты же знаешь, откровения пророка-президента равны воле Божьей. Мы не могли ослушаться. Моя семья, мои дети...

— Отец Томас, говоришь?

— Да-да, Томас Холдстеп. Он не мог вас всех простить. Да, за то, что отказались от высшей милости: жизни на не тронутых чумой землях. Те, кто пришел извне, из царства проклятой полусмерти, отказались от жизни в царствии святом! Это было немыслимо для правильных мормонов... Мормонский боженька — это не добрый дядюшка Фрэнки с конфетками в кармане. Да и пророк-президент, этот хренов Глас Божий, не любит, когда от его даров отказываются... Поэтому он и приказал вас всех убрать. Он сказал, что ему было откровение. Я никогда в эту хрень не верил, но ты не знаешь, как Холдстеп умеет убеждать... А чтобы замести следы, пророк-президент приказал купить у охотников парочку дьяволов. Ты же знаешь: они едят и мертвую плоть... Они должны были убрать все следы. Подумаешь, еще одна колония, разоренная мертвяками... Только к Холдстепу ты вряд ли сумеешь подобраться, его и день и ночь охраняет святая гвардия — сущие фанатики, а резиденция в Новом Салеме — настоящая крепость...

— Тогда, — Пуля пожал плечами, вновь раскладывая наваху, — твои слова бесполезны. Я всего лишь человек, воплощение бога мне не по плечу...

— Подожди-подожди! — Пистон перестал плакать, но губы его дрожали, когда с них срывались слова: — Есть вариант. Каждое воскресенье Холдстеп отправляется на молебен в Храм Христа Святых Последних Дней в Солт-Лейк. Его, конечно, тоже будут охранять, но в этот момент есть хоть какой-то шанс подобраться поближе...

Тони Синтаро улыбнулся, холодно и жестко.

— Хорошо, может быть, дьявол и обойдет твой дом стороной. Только, — он замер на мгновение, а потом медленно стянул перчатки, закатал правый рукав. Предплечье почернело; рваные раны, следы от зубов распухли, вывернулись багровым мясом, сквозь прохудившуюся повязку проступил белесый гной. Глаза Пистона округлились, он открыл-закрыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Совладав с собой, выдохнул:

— Поцелуй сатаны! Защити меня Боже...

Голод никуда не уходил, а при виде крови лишь расширился, набух, грозясь вырваться наружу. Но теперь человек по прозвищу Шальная Пуля знал, как его утолить хотя бы на время.

— А теперь, — он склонился над Джо, провел лезвием навахи тому по груди и улыбнулся. — А теперь кричи, потому что дьявол голоден.


* * *


Руины Солт-Лейк-Сити. Огарки небоскребов, провалившиеся крыши и мертвые автомобили на берегу высохшего озера. Несколько лет назад едва уцелевший во время чумы город стал полем битвы между войсками конфедератов и мормонами, оборонявшими свое нетронутое проклятой смертью царство небесное. На стороне звездно-полосатых была военная техника и бывшие бойцы Национальной гвардии, на стороне святош — фанатичная преданность пророку-президенту и презрение к смерти. Солт-Лейк превратился в огненный ад для тех и других.

Когда же к границам Конфедерации подошли орды ходоков, тем стало уже не до мормонских земель. Армия отступила, а город так и не был восстановлен. Лишь узорчатые шпили городского храма, чудом уцелевшего в войне, возносились над руинами, а невредимый Мороний приветствовал трубным гласом восход нового солнца.

Тони понимал: даже в «барракуде» ему в Солт-Лейк делать нечего. Заваленные обломками улицы, километровые заторы из разбитой техники и огневые точки мормонов, превративших город в огромную крепость, — не лучшее место для последней охоты.

Но Пуля верил в свои силы и возможности своей машины: вместе они уходили от патрулей Конфедерации и дорожных танков Парящих Орлов. Неужели какие-то мормоны, помешанные на своей вере, смогут ему помешать?

«И невинным откроется дорога в Рай...» Он помнил эти слова, сказанные, когда святоши встречали людей, пришедших на обойденные чумой земли с опустошенного, вымершего востока. А провожали их угрюмыми молчаливыми взглядами: ни старина Джейб, ни Дак-Дак, ни вечно разумный расчетливый старейшина Эд Макс не смогли принять тяжелую руку пророка-президента. Им еще казалось, что на западе, в пустынях Лас-Вегаса ждет свобода и счастье.

Тони тоже в это верил, когда вернулся с очередного дела домой, а вместо оживленных трейлеров, полных гомонящих детей, веселого смеха женщин и улыбки, ласковой улыбки Сирены его встретили мертвящая тишина и гнилое дыхание из пасти хищника.

Хищниками их называли на востоке, ближе к мертвому Нью-Йорку, где ночь была опасным временем вне защитных редутов колонии. Парящие Орлы называли их смертопсами, южане — кусаками и черными лоа, а здесь их прозывали дьяволами, потому что от их поцелуя не спасала молитва. Тварей было две. Одна на краю колонии сосредоточенно пожирала тело Лизы Васкес. Ее Тони снял очередью с пулемета — тварь объелась и еле двигалась. Вторая пряталась в трейлере Сирены. Единственное, что успел сделать Синтаро, — это заслониться рукой, инстинктивно спасая шею. Хотя какая разница, куда укусит хищник, — итог один. И его оставалось ждать совсем недолго.

Лишь бы успеть... Успеть! Слово застряло в голове, билось огненной бабочкой под черепом, и каждый удар отдавался всплеском боли. Руки Пуля почти не чувствовал, она чудовищна распухла, — рукав его знаменитой, когда-то ослепительно белой, а нынче серо-багровой рубашки едва застегивался, — но держать пистолет еще могла. Оставалось надеяться, что стреляет она столь же ловко.

— Едут. — Пистон развалился на пассажирском сиденье, держа в обглоданных пальцах сигарету. Затянувшись, он выразительно посмотрел на Тони. — Не спи, друг, а то я не смогу тебя доставать.

У Джо не хватало губ, срезанных верной навахой, и одного глаза. Провалившаяся шея запеклась черной кровью, из левого плеча торчала оголившаяся кость.

Впереди по узкой дороге ехал кортеж: два бронированных джипа, ведущий и замыкающий. Между ними грузовик с брезентовым кузовом, наверняка битком набитым бойцами, и длиннющий президентский «линкольн», словно только что сошедший с музейной выставки. Отцу Томасу нельзя было отказать во вкусе.

По бокам тянулись ряды руин — начались пригороды Солт-Лейк, но Тони не спешил: у него уже все было подготовлено. Передний джип въехал между двух приметных особняков, разрушенных артиллерийским огнем. Пуля на миг прикрыл глаза и вдавил кнопку ракетного огня.

От гулкого грохота содрогнулись стекла, передний джип внезапно встал на дыбы, и его заволокло пыльным огнем. Грузно перевернувшись в воздухе, он бухнулся на бок и замер, чадя черным дымом. Открыв глаза, Синтаро покосился на экран пульта управления вооружением: целеуказатели по-прежнему уверенно вели броневик и грузовик с солдатами. Двойной щелчок тумблеров — и еще две огненных смерти, прочертив в воздухе дымные линии, устремились вперед. Мормоны не успели ничего сообразить, а то, что осталось от брезентового кузова, уже разлетелось горящими ошметками. Последний броневик, получивший в бок ракету, развернулся поперек дороги и замер.

— Отличное попадание! — Пистон сложил пальцы пистолетиками и подмигнул несуществующими веками.

В руке осталась последняя таблетка амфетамина. Тони на миг задумался и кинул в рот сладкий кругляшок. В голову ударило огненным набатом, и Шальная Пуля вжал педаль газа в пол. «Барракуда», подскакивая на ухабах, устремилась вперед, набирая скорость.

На дороге ворочался «линкольн», пытаясь развернуться и выбраться из ловушки, но вокруг вплотную подступали руины, и ему было просто некуда бежать. Хорошие телохранители озаботились бы проложить безопасный путь, но эти, видимо, никогда не сталкивались с серьезной угрозой для своего патрона.

Из лимузина выбрался мормон в черном бронежилете с автоматом в руках. Он ударил беглой очередью по «плимуту», но пули лишь выбили искры из бронированного капота. Тони крепче ухватился за руль и пригнулся: пара пуль ударила по лобовому стеклу, оставив после себя паутину трещин. Очередь из браунингов скосила мормона, разорвав его почти пополам. Огонь бился в голове, отдавался жаром в руках, — предплечье дергало, но Пуле было уже все равно. Он, слившись со своим автомобилем, летел вперед.

Удар! Скрежет сминаемого металла, вой захлебывающегося двигателя, чей-то истошный вопль и боль рвущейся пуповины, соединяющей водителя и машину. Боль сотен умирающих лошадей, на миг пронзившая Тони до мозга костей. Миг, так похожий на смерть.


* * *


Очнулся Пуля от соленого привкуса во рту — все-таки успел приложиться лицом об руль, разбив всмятку губы и свернув нос; но от наркоты он не чувствовал боли. Пистона рядом не было... Рядом, почитай, вообще ничего не было: от удара «барракуда» сложилась в гармошку, от пассажирского сиденья остался лишь искореженный каркас с рваными лохмотьями обивки. Сам же Синтаро был цел — установленные на месте водителя армирующие штанги частично погасили удар. На что он и надеялся.

Пинком он выбил дверь и выбрался наружу. И в следующий же момент упал обратно. Автоматная очередь ударила поверх головы, впилась злыми пчелами в дверное стекло. Посыпались прозрачные осколки.

Тони потребовалось всего лишь мгновение, чтобы сориентироваться. Вскинув «глок», он выстрелил несколько раз из укрытия, заставив затаиться невидимого противника, и выкатился из машины. Припав к земле, он заглянул под днище искореженного «линкольна», с которым намертво сцепился обвесами «плимут». Виднелись чьи-то ноги в армейских ботинках — для Синтаро этого было достаточно. Два выстрела, и показалась голова упавшего телохранителя. Третий выстрел успокоил его навсегда.

Плечо ожгло острой болью. Крутанувшись, Пуля упал и откатился за бронированный капот «линкольна». Позади раздались голоса.

— Я его подцепил!

— Заткнись и проверь машину.

— Зачем? Он же был один!

— Я сказал: проверь!

Скрипнула дверь «плимута». Тони улыбнулся сквозь боль: все-таки охрана у пророка-президента была возмутительно непрофессиональна. В оправдание, наверное, стоило сказать, что никто бы не решился покушаться на Его Святейшество, Гласа Господнего прямо на Святой Земле. Никто, кроме Тони Синтаро по прозвищу Шальная Пуля.

Кто-то невидимый начал было что-то говорить, но тут мир погрузился в оглушительную тишину. Тони крепко зажмурился, сжался... А потом пришел грохот.

Волосы на затылке лизнул пыльный язык горячего ветра. За шиворот посыпалось что-то липкое, обжигающее. Позади истошно верещали и постоянно поминали бога. Тони стал медленно подниматься.

Левая рука почти отказала, а рукав пропитался теплой кровью и лип к коже. Перед глазами плыло, а в ушах стоял вибрирующий писк. Что-то горячее текло по лицу, шее. Тони утерся, и ладонь его с зажатым «глоком» стала красной и мокрой.

Покачнувшись, Синтаро оказался с другой стороны президентского автомобиля. Дверь в пассажирский салон была распахнута. Тони обернулся и взвыл от бессильной ярости: среди руин, среди плывущего, вибрирующего мира мелькал четкий и ясный удаляющийся силуэт. Судорожно перезарядив пистолет, Тони шагнул следом.

Его словно толкнули в грудь, совсем легонько, почти дружески... Но этого хватило, чтобы он качнулся назад, на «линкольн», и медленно сполз на землю. Его «глок» выпал из разом ослабевшей руки в комковатую от крови дорожную пыль, а на груди расплылось алое пятно. Но жалел Пуля только об одном: нескоро он свидится со своими близкими, ведь смертная чума так легко не отпускает. Даже мертвых.

Особенно — мертвых.

— Тело — это всего лишь оболочка. Пусть оболочка остается, но душа уходит. Верь мне! — Рядом опустилась на одно колено Сирена.

Она, как всегда, была прекрасна: рыжая волна волос, чувственные губы, едва тронутые улыбкой...

Нежное прикосновение тонкой ладошки.

Прекрасна, как сама любовь.

Любовь, которую она дарила ему.

— Верь мне, любимый!

Он уже не мог говорить, но верил. Он всегда ей верил, даже когда спускал курок, даря ей милосердную смерть. Верил Тони и сейчас, поэтому и не боялся умирать. Он улыбнулся подошедшему Томасу Холдстепу. Никем иным тот просто не мог быть: постаревший, но все еще крепкий, широкоплечий. Дорогой костюм, мужественное лицо и жесткие глаза прирожденного политика. Наверняка дьявольски умен.

Только так и не научился стрелять в голову умирающим и мертвецам.


* * *


— Уроды! — Холдстеп покачал головой, выщелкивая использованную гильзу из своего раритетного кольта и вставляя новый патрон. — Бездари! Вот как вам довериться, а? Отправлю, клянусь всеми святыми, отправлю на восточные рубежи! Сгниешь там, но никогда не вернешься в Новый Салем! Как этот ублюдок сумел ко мне подобраться?!

Последние слова были адресованы телохранителю, возвращавшемуся от руин. Тот сгорбился в готовности принять справедливое наказание от своего патрона, пророка и повелителя. Ветеран войны с конфедератами, один из лучших в легионе Наву, он робел перед волей пророка-президента. По-настоящему железной волей. Только такой человек мог взять на себя грех убийства невинных ради веры. Такова воля Божья, но кто решится взять грех на себя?

Холдстеп взял. Он будет за него отвечать после смерти, но для своих подданных — свят. Даже для тех, кто был посвящен в его тайные дела.

Телохранитель крикнул, мотнул рукой, словно куда-то указывая, но ветер унес его слова. Холдстеп нахмурился.

— Что ты там бормочешь?! Иди сюда — не дери глотку, а скажи толком, — но телохранитель остался на месте, продолжая ожесточенно жестикулировать. Наконец и пророк-президент услышал его слова:

— Стреляйте в голову!..


* * *


— Стреляйте в голову!..

Тот, кого когда-то звали Тони Синтаро, тот, кто когда-то носил прозвище Шальная Пуля, шевельнулся, медленно сел, уставившись тусклыми глазами на широкую спину человека, затянутую в черный пиджак из дорогой ткани. Правда, Тони уже не мог его по достоинству оценить.

Столь же бесшумно Тони сел на корточки, впечатал в расколотый асфальт кулаки. Из раззявленного окровавленного рта закапала черная тягучая слюна.

У него не было никаких мыслей, только примитивные инстинкты: жить, есть, убивать. Живая плоть будила исконный голод, голод, неведомый живому существу. И голод не мог ждать, голод требовал и толкал вперед. Тот, кто когда-то был знаменитым Тони Шальной Пулей, не видел причин ждать. Оттолкнувшись от земли, он бросился вперед.


* * *


— Стреляйте в голову!..

Холдстеп обернулся, но мертвяк был так близко, что уже и не успеть вскинуть револьвер и расплескать гнилые мозги по асфальту. Единственное, что смог сделать пророк-президент, — заслониться рукой.

Зомби впился зубами в рукав, прокусил его в мгновение. Дернул головой — в пасти остался кусок мяса. Кусок священной плоти Гласа Господнего.

Брызнула неожиданно яркая кровь. Сладкая кровь.

Только Холдстеп был не из тех, кто боится крови. Ее и так было слишком много на его руках. Он поднял револьвер, упер ствол в подбородок утробно урчащего мертвяка и спустил курок. Череп твари брызнул окровавленными осколками.

Поднявшись, Холдстеп уткнулся взглядом в черную дыру ствола, направленного ему в голову.

— Ты чего? — он удивленно уставился на телохранителя, позабыв даже про прокушенную руку. — Я пророк-президент! Я...

Он шагнул вперед. Рука у телохранителя не дрогнула. Всетаки он был ветераном.

— Извините, но я не могу рисковать.

И он спустил курок.


* * *


Ветеран Солт-Лейкской кампании никогда не жаловался на меткость. Во многом поэтому его взяли в охрану пророка-президента. Он не смог оправдать ожидания, что возложили на него. Но, пусть он и не спас президента, — ветеран был твердо уверен, что уберег свою землю, землю своих братьев и сестер от смертного проклятья внешних земель.

Вера его была твердой и основательной. Верили его деды, верил его отец — верил и он сам. И верил он в то, что земля около Великого Соленого Озера свята, и что даровано обрести благодать каждому, кто ее возжелает. А кто не захочет принять благословения ангела Морония... Что ж, у каждого свой путь, не зря же Господь Бог даровал людям свободу воли.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг