Джойс Кэрол Оутс

Белая кошка


Жил да был однажды не стесненный в средствах джентльмен, который в возрасте около пятидесяти шести лет воспылал ненавистью к белой персидской кошке, которая принадлежала его жене.

Его отвращение к кошке было тем загадочней (и ироничней), что он сам подарил ее жене еще котенком. Это случилось много лет назад, когда они только поженились. И он сам дал кошке имя: Миранда. В честь его любимой шекспировской героини.

Особая ирония была еще и в другом: он не был из породы людей, подверженных нелогичным эмоциональным порывам. За исключением собственной супруги (на которой он женился поздно; для него это был первый брак, для нее — второй), он никого особенно не любил, а ненависть и вовсе посчитал бы чувством ниже собственного достоинства. Разве есть люди, к которым нужно относиться столь серьезно? Свобода в средствах также обеспечивала ему и свободу духа, неизвестную большей части человечества.

Джулиус Мьюр был человеком хрупкого телосложения с глубоко посаженными печальными глазами неопределенного цвета; волосы его редели, седели и становились похожими на младенческий пушок. Его длинное лицо в морщинах, по словам одного знакомого, словно вырезали из камня (причем знакомый этот отнюдь не желал банально польстить). Слепленный по старому американскому рецепту, он не был подвержен колебаниям и порывам так называемого «своего я»: он знал, кем был; знал, кем были его предки, и считал эти вопросы не особенно интересными. Учился он, что в Америке, что за океаном, с удовольствием, присущим скорее любителю, нежели ученому, но он и не хотел носиться со своим образованием. В конце концов, лучшая школа — это сама жизнь.

Мистер Мьюр бегло говорил на нескольких языках и строил фразы с излишней педантичностью, словно переводя свои мысли на некое всеобщее наречие. Он держался сдержанно и застенчиво, и в этом не было никакого тщеславия или гордости, но и бессмысленного самоуничижения тоже. Он был коллекционером (интересовался преимущественно редкими книгами и монетами); к фанатизму некоторых из товарищей по увлечению он относился с изумленным презрением. Поэтому неожиданная ненависть, которую он стал испытывать к жениной кошке, удивляла его и поначалу даже забавляла. А может, пугала? Он определенно не знал, что и подумать!

На ранней стадии неприязнь походила на безобидное раздражение из-за домашних неурядиц. Полуосознанно он чувствовал, что такое уважение в обществе — а его несомненно ценили как человека влиятельного и знатного, каковым он и являлся, — должно являться залогом подобного же отношения и у себя дома. Не то чтобы он пребывал в наивном заблуждении и не знал, что кошки выражают свои предпочтения, не обременяя себя чувством такта и деликатностью, этими измышлениями человеческого разума. Но кошка росла, становилась все более привередливой и избалованной, и стало ясно, что в качестве объекта ее привязанности он избран не был. Конечно, любимицей ее была Алисса; за нею следовала пара слуг. Но зачастую случалось, что даже какой-нибудь незнакомец, впервые забредший в дом Мьюров, завоевывал капризное сердце Миранды — или, во всяком случае, казалось, что завоевывал. «Миранда! Иди сюда!» — порой звал ее мистер Мьюр. Голос его звучал мягко, но властно; обращался он с кошкой, по правде сказать, со смехотворным почтением — и в такие моменты Миранда чаще всего окидывала его долгим равнодушным взглядом и оставалась сидеть на месте. «Что за глупец, — казалось, думала она. — Ухаживать за той, что ценит его так мало!»

Если он пытался взять ее на руки — если пытался, словно в порыве шутливости, подчинить ее себе, — она вырывалась с такой силой, словно ее схватил чужак. Как-то, извиваясь в его руках, она случайно оцарапала ему тыльную сторону ладони; на рукаве смокинга осталось бледное кровавое пятнышко.

— Джулиус, ты порезался? — спросила Алисса.

— Нет-нет, все в порядке, — отозвался он, прикладывая носовой платок к царапинам.

— Я думаю, Миранду взволновало общество, — сказала Алисса. — Ты же знаешь, какая она чувствительная.

— Да уж, это мне известно, — мягко ответил мистер Мьюр и подмигнул гостям. Но кровь стучала у него в висках, и он думал, что задушил бы кошку своими собственными руками, — если был бы человеком, способным на такие поступки.

Еще сильнее бесило его то, насколько отвращение к нему вошло у кошки в привычку. Когда они с Алиссой сидели вечерами вместе по углам дивана и читали, Миранда часто вскакивала ей на колени безо всякого приглашения, но от его прикосновения вся брезгливо сжималась. Он признался, что его это обижает. Признался, что его это забавляет.

— Боюсь, что больше не нравлюсь Миранде, — сказал он печально. (Хотя на самом деле теперь и вспомнить не мог, было ли время, когда он нравился кошке. Может, когда она была совсем еще неразборчивым котенком?)

Алисса рассмеялась и сказала, точно извиняясь:

— Конечно, ты ей нравишься, Джулиус. — Миранда у нее на коленях издавала громкое сладострастное мурлыканье. — Просто... Ну ты же знаешь, как бывает с кошками.

— Да уж, теперь узнаю понемногу. — Мистер Мьюр слабо улыбнулся. Улыбка получилась натянутая.

И он чувствовал, что и правда узнаёт что-то — хотя и не смог бы дать этому определения.


Он не мог сказать, что именно натолкнуло его на мысль — а вернее, на фантазию даже — об убийстве Миранды. Однажды он смотрел, как она трется о ноги режиссера (приятеля жены) и распутно выставляет себя напоказ перед небольшим кружком гостей (даже те из них, кто обычно испытывает к кошкам неприязнь, не могли устоять перед ее чарами — принимались восклицать, гладить ее, чесать за ушком и ворковать, как последние идиоты). Мистер Мьюр поймал себя на мысли, что он принес кошку в дом по собственному волеизъявлению и отдал за нее приличные деньги, а потому она должна находиться в его распоряжении. Действительно, чистокровная персидская кошка была ценным домашним имуществом — имуществом в доме, где ничто не приобреталось по случайности или задешево, — и Алисса ее просто обожала. Но все равно она принадлежала именно мистеру Мьюру. И только он мог решать, жить ей или умереть. Правда ведь?

— Какое красивое животное! Это самец или самка? — обратился к мистеру Мьюру один из его гостей (хотя, по правде сказать, это был гость Алиссы; вернувшись к театральной карьере, она обзавелась новым, широким и довольно неразборчивым в связях кругом знакомых). На пару секунд он задумался над ответом. Вопрос запечатлелся в нем глубоко, точно какая-то загадка. Это самец или самка?

— Конечно, самка, — любезно ответил мистер Мьюр. — В конце концов, ее зовут Миранда.


Как же ему действовать? Подождать, пока у Алиссы начнутся репетиции очередной пьесы, или действовать быстро, пока не угасла решимость? Алисса была актрисой не первого порядка, но ее уважали; в сентябре на Бродвее выходила новая постановка, и она выступала в качестве замены для главной женской роли. И как ему осуществить задуманное? Он бы не смог задушить кошку, не смог бы заставить себя сделать что-то, для чего потребна такая явная и открытая жестокость. Маловероятно было, что он, словно бы по случайности, переедет ее на машине (хотя это было бы счастливым исходом). Одним вечером в середине лета хитрая шелковистая Миранда сумела пробраться на колени к Албану, новому другу Алиссы (режиссер, писатель, актер — талантам его не было числа). Зашел разговор о громких убийствах, о ядах. И мистер Мьюр подумал просто: «Ну конечно. Яд».

На следующее утро он пошарил у садовника в сарае и нашел там, на дне пятикилограммового мешка, остатки белого зернистого «крысиного» яда. Прошлой осенью их замучили мыши, и садовник установил на чердаке и в подвале ловушки. (Так как мыши определенно исчезли, мистер Мьюр предположил, что эксперимент прошел успешно.) Самое оригинальное в этом яде было то, что он вызывал сильную жажду: проглотив приманку, отравленное существо отправлялось на поиски воды, уходило из дома и умирало где-то вне его стен. Сильно ли мучились животные, мистер Мьюир не знал.

В воскресенье по вечерам слуги уходили из дома, и он сумел этим воспользоваться: оказалось, что, хотя репетиции еще не начались, Алисса все же проведет несколько дней в городе. Поэтому мистер Мьюр сам покормил Миранду в углу кухни, где она имела обыкновение принимать пищу. Яда он подмешал ей в ее обычный корм щедро, целую чайную ложку. (Какая же она была избалованная! С тех пор как они взяли ее двухмесячным котенком, ей давали особо питательным корм, который был богат белками и витаминами, да еще и дополняли ее рацион сырой рубленой печенкой, куриными потрохами и Бог знает чем еще. К сожалению, мистер Мьюр должен был признать, что он тоже приложил руку к тому, что кошка так избаловалась.)

Миранда, как обычно, ела жадно, но при этом жеманилась, словно не осознавая, что ее хозяин тоже тут, — не осознавая или не чувствуя за это благодарности. Он вполне мог быть слугой; вполне может быть — его и просто тут нет. Если она и почувствовала что-то неладное — например, что ее поилку забрали и не вернули, — то, как и подобает аристократам, не подала вида.

Мистер Мьюр наблюдал, как Миранда методично травится. Чувствовал он при этом не восторг, как ожидал, и даже не удовлетворение от того, что несправедливость была исправлена, что правда, хоть и сомнительной ценой, восторжествовала, — его охватило глубокое сожаление. Он не сомневался, что избалованное создание заслуживает смерти; в конце концов, какие бесчисленные жестокости за свою жизнь кошка успевает сотворить с птицами, мышами и кроликами! Но ему показалось очень печальным, что именно он, Джулиус Мьюр — человек, который так дорого заплатил за нее и тоже гордился ею, — оказался по необходимости в роли палача. Однако кто-то должен был это сделать, и хотя, возможно, он уже и забыл зачем, но помнил, что он, и только он сам, был предназначен для этого судьбой.

Незадолго до того к ужину явились несколько гостей. Они расположились на террасе, и тут Миранда белым пятном выпрыгнула из ниоткуда и прошлась по садовой ограде — хвост вздымался, словно плюмаж, шелковистый воротник топорщился вокруг высоко поднятой головы, золотые глаза блестели.

— Это Миранда! Она пришла поздороваться с вами. Ну разве не красавица! — радостно воскликнула Алисса. Казалось, ей никогда не надоест восторгаться красотой кошки. (Эдакий безобидный нарциссизм, как предполагал мистер Мьюр.) Раздались привычные похвалы, или, скорее, привычная лесть; кошка облизала свою шерстку, полностью осознавая, что является центром внимания, а затем с какой-то дикой грацией отпрыгнула и побежала вниз по крутым каменным ступенькам, что вели к реке. Мистер Мьюр подумал, что понимает, почему Миранда представляет из себя столь необычайно интересный феномен. Она воплощала собой красоту, одновременно бесполезную и необходимую; красоту, которая была подделкой (если вспомнить о ее породе), и все же (если вспомнить о том, что она все-таки была существом из плоти и крови) совершенно естественной: она воплощала собой Природу.

Хотя была ли природа всегда и неизменно естественной?

Теперь, когда белая кошка закончила свою трапезу (оставив добрую четверть на тарелке, как и всегда), мистер Мьюр сказал вслух, и в голосе его безграничное сожаление мешалось с удовольствием: «Но красота тебя не спасет».

Кошка помедлила и подняла на него свой пустой немигающий взор. На секунду он застыл в ужасе: она знала? она уже знала? Ему казалось, что никогда прежде она не выглядела так восхитительно: такой безупречно белый шелковистый мех, такой пышный воротник, будто его только что причесали. Такая вздорная курносая мордашка... Длинные жесткие усы... Изящные ушки стоят торчком, будто она все понимает. И, конечно, эти глаза...

Его всегда завораживали глаза Миранды. Рыжевато-золотистые, они обладали загадочной способностью загораться будто по ее желанию. По ночам, разумеется, — они отражали блеск луны или свет фар его собственной машины, когда он возвращался домой, — глаза ее сияли, точно сами были лучами.

— Это Миранда, как думаешь? — спрашивала, бывало, Алисса, глядя на пару вспышек в высокой траве у дороги.

— Возможно, — отвечал ей мистер Мьюр.

— Ах, она ждет нас! Как мило с ее стороны! Она ждет, когда мы вернемся домой! — с детским воодушевлением восклицала Алисса.

Мистер Мьюр сомневался, что кошка даже заметила их отсутствие, а уж тем более ожидала возвращения, и в ответ молчал.

Было и еще кое-что в кошачьих глазах, что мистеру Мьюру всегда казалось неестественным: зрачок, такой удивительно чуткий к степени освещения, к оттенкам эмоций, что сужался до размеров бритвенного лезвия и расширялся так, что почти заполнял весь глаз... Сейчас, когда она смотрела на него, зрачки у нее были такие огромные, что цвета глаз практически не было видно.

— Нет, красота тебя не спасет. Ее недостаточно, — тихо сказал мистер Мьюр. Дрожащими пальцами он открыл дверь-ширму и выпустил кошку в ночь. Проходя мимо него — вот уж своенравное создание, в самом деле! — она легонько потерлась о его ногу, как не делала уже многие месяцы. А может, годы?


Алисса была на тридцать лет младше мистера Мьюра, но выглядела еще моложе: миниатюрная женщина с огромными, очаровательными карими глазами. Светлые волосы до плеч. Оживленные — хоть и, возможно, несколько лихорадочные — манеры вжившейся в роль инженю. Актрисой она была второстепенной, и амбиции у нее тоже были второстепенные, как она сама откровенно признавалась. В конце концов, серьезная актерская игра — это адов труд, и это в том случае, если справишься с бешеной конкуренцией.

— И потом, Джулиус так хорошо обо мне заботится, — говорила обыкновенно она, продевая руку под его локоть или на секунду кладя голову ему на плечо. — У меня здесь есть все, что нужно, правда...

Под этим она подразумевала загородный участок, который Джулиус купил для нее, когда они только поженились. (Конечно, еще у них была квартира на Манхэттене, в двух часах езды на юг, но мистер Мьюр постепенно проникся неприязнью к городской жизни — она действовала ему на нервы, словно скрежет кошачьих когтей по оконной сетке, — и теперь редко туда наведывался.) До того как выйти замуж за мистера Мьюра, Алисса периодически выступала в разных спектаклях под своей девичьей фамилией, Хоут, и так продолжалось восемь лет. О своем первом браке, который она, на свою беду, заключила в возрасте девятнадцати лет с известным (в том числе скандально известным) голливудским актером, ныне уже покойным, Алисса предпочитала не говорить подробно. А мистер Мьюр и не стремился спрашивать ее о тех годах. Для него их будто и не существовало.

Когда они познакомились, Алисса решила, как она выражалась, временно отдохнуть от работы. Она успешно выступила на Бродвее, но этот успех долго не продлился. Да и стоило ли оно того — продолжать стремиться к чему-то, добиваться чего-то? Сезон за сезоном выматывающие туры прослушиваний, борьба с новыми лицами, с «многообещающими» юными талантами... Ее первый брак закончился катастрофой, а потом случилось несколько романов разной степени тяжести (сколько именно их было, мистер Мьюр так и не узнал). Теперь, возможно, настало время поплыть по течению частной жизни. И вот явился Джулиус Мьюр: немолодой, не особенно привлекательный, но состоятельный, хорошего воспитания и без ума в нее влюбленный. Ну и вот.

Конечно, мистер Мьюр был ею ослеплен. У него были время и средства ухаживать за ней более усердно и неутомимо, чем кто-либо ухаживал за ней за всю ее жизнь. Казалось, он видит в ней черты, недоступные взору остальных; для человека столь сдержанного и молчаливого он обладал воображением чрезвычайно богатым, почти лихорадочно живым и невероятно льстящим ей. И, как он экстравагантно уверял, для него не было ничего плохого в том, что он любит ее больше, чем она его, — хотя Алисса и возражала, что в самом деле его любит. Неужели она бы вышла за него, если б не любила?

Несколько лет они неопределенно заговаривали о том, чтобы «обзавестись семьей», но из этого ничего не вышло. То у Алиссы было слишком много дел, то здоровье не позволяло, то они путешествовали, а еще порой мистер Мьюр беспокоился о том, как повлияло бы появление ребенка на их отношения. (Естественно, у Алиссы оставалось бы меньше времени на него самого, так?) Время шло, и он начал терзать себя мыслями о том, что умрет, оставшись без наследника, то есть без ребенка, но уже ничего нельзя было поделать.

Они вели активную светскую жизнь; они были на удивление занятыми людьми. И, в конце концов, у них оставалась их восхитительная персидская кошка.

— Миранда перенесла бы моральную травму, если бы в доме завелся младенец, — говорила Алисса. — Мы не можем с ней так поступить.

— Естественно, не можем, — соглашался мистер Мьюр.

А затем, совершенно внезапно, Алисса решила вернуться на сцену. К своей «карьере», как она серьезно называла работу, словно та была явлением, никак от нее не зависящим, безликой силой, которой бесполезно сопротивляться. И мистер Мьюр был рад за нее, очень рад. Он гордился профессионализмом жены и совсем не ревновал ее к все расширяющемуся кругу друзей, знакомых и коллег. Он не ревновал к ее братьям и сестрам по сцене: Рикке, Марио, Робин, Сибил, Эмилю — в этом порядке — и теперь к Албану с его карими глазами, что сияют так влажно, и живой мягкой улыбкой. Он не обижался, что она так много времени проводит вне дома, а когда все-таки приезжает, долго сидит в комнате, которую они окрестили ее студией, с головой погруженная в работу. В зрелые годы Алисса Хоут приобрела некую полнокровную добросердечность, благодаря которой у нее появилось особое сценическое обаяние, хотя роли ее свелись к довольно однотипным — таким, которые неизбежно доставались актрисам постарше, как бы красивы они ни были. И еще все в один голос утверждали, что она стала играть гораздо лучше, гораздо тоньше.

Мистер Мьюр в самом деле гордился ею и радовался за нее. А если порой и испытывал смутную обиду — да даже не обиду, а легкий привкус печали о том, как их жизнь распалась на две отдельные, — он был слишком хорошо воспитан, чтобы как-то это проявлять.


— Где Миранда? Ты видел ее сегодня?

Наступил полдень, потом четыре дня; уже почти спустились сумерки, а Миранда все не возвращалась. Почти весь день Алисса была занята телефонными разговорами, казалось, телефон не переставал звонить ни на секунду, и лишь постепенно осознала, что кошки нет слишком долго. Она вышла на улицу покликать ее, послала на поиски слуг. И, естественно, мистер Мьюр предложил свою помощь — бродил по участку и выходил в лес, и звал высоким дрожащим голосом, сложив руки рупором: «Кис-кис-кис-кис! Кис-кис-кис!» Какое жалкое, какое глупое, какое бессмысленное занятие! И все же он вынужден был так поступать, ибо именно это он бы и делал, если бы был невиновен. Джулиус Мьюр, самый внимательный из мужей, бродит по лесу в поисках жениной персидской кошки...

Бедная Алисса, подумал он. Несколько дней она будет совсем убита горем — а может, несколько недель даже?

Он сам тоже будет скучать по Миранде — по крайней мере, по ее присутствию в доме. В конце концов, этой осенью стукнуло бы десять лет, как она живет с ними.

Ужин в тот вечер проходил вяло и как-то скованно. И не только потому, что Миранда пропала (Алисса, казалось, была обеспокоена совершенно искренне и даже чрезмерно), но еще и из-за того, что мистер Мьюр с женой ужинали в одиночестве: накрытый на двоих стол казался почти нарушением какого-то эстетического принципа. И как неестественна эта тишина... Мистер Мьюр попытался было завести разговор, но голос его вскоре смолк в виноватом молчании. Посреди ужина Алисса встала, чтобы ответить на телефонный звонок (разумеется, из Манхэттена: ее агент, режиссер, Албан или подруга — звонок был срочным, на другие миссис Мьюр в столь поздний час не отвечала). Мистер Мьюр, поникший и обиженный, закончил одинокую трапезу словно под гипнозом, не чувствуя вкуса еды. Он припомнил предыдущую ночь — ядовитый аромат кошачьего корма, зернистые белые крупинки; то, как хитрое животное подняло на него взгляд, то, как она потерлась о его ногу в запоздалом жесте, который выражал... что? Ласку? Упрек? Насмешку? Он почувствовал новый укол совести, и еще более ощутимо укололо его приземленное чувство удовлетворения. Он посмотрел вверх и заметил, как что-то белое осторожно передвигается по садовой ограде...

Конечно, то была Миранда. Она возвращалась домой.

Он уставился на нее, потрясенный. Он все смотрел, не произнося ни слова, и ждал, когда видение рассеется.

Медленно, словно в оцепенении, он поднялся на ноги, и голосом, который должен был звучать торжествующе, позвал Алиссу (она была в соседней комнате):

— Алисса! Дорогая! Миранда вернулась домой!

И в самом деле, Миранда была там; в самом деле, именно Миранда всматривалась в столовую с террасы, и глаза ее сияли желтым золотом. Мистер Мьюр дрожал, но мозг его стремительно впитывал в себя этот факт и пытался найти какой-то разумный довод, чтобы объяснить случившееся. Должно быть, ее вырвало ядом. Да, так и было! Или отрава потеряла свою силу, пролежав всю зиму в сырости и холоде сарая.

Ему еще придется встряхнуться, поспешить к раздвижной двери и впустить белую кошку, но голос его слабо дрожал от возбуждения:

— Алисса! Хорошие новости! Миранда вернулась домой!

Радость Алиссы была столь безграничной, да и сам он чувствовал такое искреннее облегчение, что, поглаживая похожий на плюмаж хвост Миранды (Алисса восторженно сжимала питомицу в объятиях), подумал, что поступил жестоко, эгоистично — и, разумеется, этот поступок совершенно не соответствовал его характеру. Он решил, что Миранда, избежав смерти от руки своего хозяина, заслуживает жизни. Он больше не будет пытаться.


До поздней женитьбы в возрасте сорока шести лет Джулиус Мьюр, как и большинство завзятых холостяков и холостячек определенного темперамента — замкнутые, застенчивые, скорее наблюдатели жизни, чем ее участники, — верил, что семейное положение было семейным вне зависимости от всяких условий, что муж и жена становятся одной плотью не только в метафорическом смысле. И все же случилось так, что его брак оказался определенно урезанного свойства. Супружеские отношения почти прекратились, и казалось маловероятным, что они возобновятся в будущем. В конце концов, ему скоро исполнится пятьдесят семь. Хотя порой он задавался вопросом: неужели это такая уж старость?

В первые два или три года их брака (когда театральная карьера Алиссы, по ее же словам, находилась в затмении), они делили двуспальную кровать, как и подобает супругам, — во всяком случае, так полагал мистер Мьюр. (Его собственная женатая жизнь мало просветила его насчет того, что такое «обычный брак».) Но время шло, и Алисса начала мягко выказывать недовольство. Она плохо спала из-за того, что мистер Мьюр по ночам вел себя очень «беспокойно»: дергался, ворочался, метался по кровати, что-то восклицал, иногда даже кричал от страха. Когда жена будила его, он не сразу понимал, где находится; затем от души просил прощения и, пристыженный, на цыпочках уходил в другую спальню, где, если ему удавалось, спал до утра. Хотя ситуация эта его расстраивала, мистер Мьюр полностью понимал недовольство Алиссы; он даже полагал, что бедная женщина с такими удивительно чуткими нервами провела по его вине не одну бессонную ночь, ничего ему не говоря. Это было так похоже на нее: вечно думать о других, делать все возможное, чтобы никого не обидеть.

В результате у них выработался удобный ритуал: когда наступало время ложиться, мистер Мьюр проводил около получаса вместе с Алиссой, а затем осторожно, чтобы ее не разбудить, тихо прокрадывался в другую комнату, где уже мог спокойно проспать до самого утра. (Но только если его не будили кошмары, хотя он и считал, что худшие из них те, от которых он не просыпался.)

Но в последние годы из этого выходило вот что: Алисса постепенно привыкла засиживаться допоздна — читала в кровати, смотрела телевизор или даже время от времени болтала по телефону, — поэтому удобнее всего мистеру Мьюру было, не ложась рядом, поцеловать ее на ночь, а затем отчалить в свою спальню. Порой во сне ему казалось, что Алисса зовет его назад, — проснувшись, он спешил по темному коридору к ее двери и стоял у входа минуту или две в жаркой надежде. В такие минуты он не решался заговорить вслух и шептал: «Алисса? Алисса, милая моя? Ты звала меня?»

Такой же непредсказуемостью и своенравностью, как и кошмары мистера Мьюра, отличалось и ночное поведение Миранды. Временами она сворачивалась уютным комочком у ног Алиссы и мирно спала до рассвета, но порой настаивала, чтобы ее выпустили на улицу, хотя хозяйка обожала, когда Миранда спала с ней в кровати. Было что-то успокаивающее — детская причуда, как признавалась Алисса, — в том, чтобы знать: персидская кошка всю ночь будет рядом, и чувствовать на атласном покрывале в ногах теплый вес живого существа.

Но, естественно — и Алисса сама это признавала — кошку не заставишь делать то, что ей не по душе. «Это кажется преступлением против законов природы», — серьезно говорила она.

Через несколько дней после безуспешной попытки отравления мистер Мьюр ехал домой сквозь ранние сумерки, когда в миле от своего поместья заметил белую кошку. Она неподвижно сидела на встречной полосе, словно завороженная светом фар. Пришла непрошеная мысль: «Я ее только напугаю немного», — и он повернул руль, направляя автомобиль в ее сторону. Золотые глаза загорелись пламенем чистого изумления — а может, это был ужас или узнавание. «Это просто чтобы восстановить равновесие», — подумал мистер Мьюр, выжимая педаль газа, и помчался прямо на белую персидскую кошку — и сбил ее левым передним колесом как раз тогда, когда она рванула к обочине. Раздался глухой стук, затем кошачий визг — будто она не верила в то, что произошло. И все.

Боже! Вот и все!

Во рту у него пересохло, руки дрожали. В зеркало заднего вида он смотрел на изломанную белую фигурку на дороге; вокруг нее цветком распустилось алое пятно. Он не собирался убивать Миранду, и все-таки на этот раз у него получилось. Но случилось это непреднамеренно, а потому и мук совести он не испытывал.

И теперь дело было сделано — навеки.

— И никакое раскаяние тут не поможет, — медленно, словно в удивлении сказал он.

Мистер Мьюр заехал в деревню, чтобы купить Алиссе лекарство — она была в городе по театральным делам, а потом поздно вернулась домой на переполненной электричке и сразу пошла полежать, опасаясь, что у нее начнется мигрень. Теперь он чувствовал себя лицемером и грубой скотиной: приносить жене таблетки от головной боли, осознавая при этом: узнай она, что он натворил, и голова у нее заболит в десять раз сильнее. И все же, как бы он смог объяснить ей, что не собирался в этот раз убивать Миранду, что руль будто действовал по своей собственной воле, вырывался из его рук? Ибо именно так вспоминалось происшедшее мистеру Мьюру, когда он спешил домой, все еще дрожа и не в силах оправиться от шока, словно сам был близок к гибели.

Он вспоминал отвратительный кошачий вой, который почти сразу же оборвался, когда произошло столкновение. Почти, но не сразу.

А осталась ли вмятина на решетке его аккуратненькой машины английской сборки? Нет, не осталась.

В самом деле, было ли хоть какое-то доказательство, хоть самое косвенное и невинное? Нет, ни одного.

«Улик нет! Улик нет!» — обрадованно повторял про себя мистер Мьюр, перепрыгивая через ступеньки по пути в спальню Алиссы. Он поднял руку, чтобы постучать в дверь, и услышал, что Алиссе явно стало лучше: вот и еще одно утешение. Она оживленно болтала с кем-то по телефону, даже смеялась своим легким серебристым смехом, который больше всего напоминал ему звон китайских колокольчиков ввечеру под тихим летним ветерком. Его сердце переполнялось любовью и благодарностью.

Дорогая Алисса, мы будем так счастливы теперь!


А затем случилось нечто совершенно невероятное: когда пришла пора ложиться, белая кошка появилась снова. Значит, она все-таки не умерла.

Мистер Мьюр был в спальне Алиссы; они засиделись допоздна за бокалом бренди. Он первым заметил Миранду: кошка взобралась на самую крышу — возможно, по шпалерам, она часто использовала их для этой цели, — и теперь ее приплюснутая морда появилась в окне. Отвратительное повторение сцены, что произошла несколько ночей назад. Мистер Мьюр сидел, пораженный шоком, и Алисса выпрыгнула из кровати, чтобы впустить кошку.

— Миранда! Что за шутки? Ты что собралась делать?

Кошка, естественно, не пропадала надолго, и никто не успел разволноваться, но все равно Алисса приветствовала ее с таким энтузиазмом, словно страшно беспокоилась. И мистер Мьюр — сердце бешено колотилось у него в груди, а душа сжималась от ненависти, — был вынужден участвовать в этом фарсе. Он надеялся, что Алисса не заметит тошнотворного ужаса, что наверняка просвечивал в его взгляде.

Должно быть, это не Миранду он сбил... Конечно, это была не Миранда. Какая-то другая персидская кошка с золотыми глазами, а не его собственная.

Алисса ворковала над этим созданием, гладила ее, приглашала устроиться на ночь на кровати, но через пару минут Миранда спрыгнула и зацарапалась в дверь: она пропустила ужин, она проголодалась, ей достаточно хозяйских ласк. Хозяин смотрел на нее с омерзением, а она не одарила его ни единым взглядом. Теперь он знал, что просто обязан убить ее — хотя бы и просто затем, чтобы доказать себе, что может.


После этого эпизода кошка искусно избегала мистера Мьюра — не просто из ленивого безразличия, как бывало раньше, но остро ощущая, как изменились их отношения. Конечно, она не могла знать, что он пытался ее убить, но почувствовать это она была в состоянии. Возможно, она таилась в кустах у дороги, и когда увидела, как он ведет машину прямо на ее незадачливого двойника и переезжает его...

Мистер Мьюр знал, что это крайне маловероятно. Почти невозможно. Но как иначе объяснить поведение кошки в его присутствии — то, как она выказывала (или симулировала) животный ужас? Залезала на сервант, стоило ему войти в комнату, словно боясь попасться ему на пути; вспрыгивала на каминную полку (сбрасывая оттуда, словно нарочно, нефритовую статуэтку, которая разбивалась в очаге на дюжину осколков); неуклюже неслась прочь из комнаты, и ее острые когти царапали паркет. Когда он, сам того не замечая, подходил к ней за пределами дома, она чаще всего шумно удирала по одной из розовых шпалер, или карабкалась на увитую виноградом беседку, или взбиралась на дерево, а порой она, как дикий зверек, скрывалась в кустарнике. Если Алиссе случалось находиться рядом, она неизменно приходила в изумление. Кошка и правда вела себя нелепо.

— Как ты думаешь, может, Миранда больна? — спрашивала Алисса. — Может, нам отвезти ее к ветеринару?

Мистер Мьюр сдержанно отвечал, что им вряд ли удастся поймать ее, чтобы доставить к врачу — во всяком случае, он сомневался, что у него это получится.

Временами он порывался признаться в преступлении — или в покушении — Алиссе. Он убил ненавистное существо, но она не умерла.

Одной ночью в самом конце августа мистеру Мьюру приснились сверкающие глаза, лишенные тела. В центре располагались черные-черные зрачки, похожие на старинные замочные скважины: двери, что открывались в Пустоту. Он не мог двинуться, не мог защитить себя. Что-то теплое и пушистое опустилось ему на грудь и удобно там устроилось... И переместилось прямо на лицо! Белая кошачья мордочка с усами прижилась к его рту дьявольским поцелуем, и через секунду из него высосали дыхание!..

— О нет! Спасите! Боже правый!..

Влажная мордочка у самого его рта... Из него высасывают жизнь, а он не может отодвинуть ее от себя — руки словно примерзли к туловищу, все тело онемело, обездвижилось...

— Спасите... спасите!

Он проснулся от собственных криков, от испуганного метания по постели. Хотя он сразу понял, что это был лишь сон, все равно продолжал втягивать воздух быстрыми мелкими глотками, а сердце стучало так мучительно, что он боялся, что умрет: а ведь доктор лишь на той неделе серьезно говорил с ним о надвигающемся кардиологическом заболевании, о возможности остановки сердца! И как странно... у него в жизни еще не было такого высокого давления.

Мистер Мьюр вырвался из плена влажных спутанных простыней и дрожащими пальцами включил лампу. Слава Богу, он был один, и Алисса не видит, как расшалились у него нервы!

— Миранда? — прошептал он. — Миранда, ты здесь?

Он зажег верхний свет. По комнате затанцевали тени, и она перестала казаться ему знакомой.

— Миранда?..

Хитрое, жестокое создание! Зловредная тварь! Подумать только, кошачья морда прикасалась к самым его губам — морда животного, которое пожирало мышей, крыс, всякую лесную погань! Мистер Мьюр пошел в ванную и прополоскал рот, спокойно уговаривая себя, что это был всего лишь сон, что кошка ему привиделась и что Миранды, разумеется, в комнате не было.

И все же ее пушистая теплая тяжесть, вне всяких сомнений, опускалась ему на грудь. Она попыталась высосать из него жизнь, удушить его, сделать так, чтобы он задохнулся, остановить его несчастное сердце. И это было в ее силах. «Всего лишь сон», — сказал вслух мистер Мьюр, неуверенно улыбаясь своему отражению в зеркале. (Ох! Подумать только: эта бледная осунувшаяся физиономия — его собственное лицо...) Мистер Мьюр заговорил громко, проговаривая слова с педантичностью ученого: «Глупый сон. Ребяческий сон. Женский сон».

Вернувшись в комнату, он смутно ощутил, будто нечто — неопределенная белая фигура — прошмыгнуло под его кровать. Но когда он встал на четвереньки, чтобы посмотреть, там, естественно, ничего не оказалось.

Тем не менее кое-что ему обнаружить удалось: в высоком ворсе ковра он нашел кошачью шерсть. Белая, довольно жесткая — определенно, это Миранда. Да, совершенно определенно. «А вот и доказательство!» — проговорил он взволнованно. Мистер Мьюр обнаружил небольшую россыпь волосков рядом с дверью и затем, уже у кровати, и того больше, будто животное полежало здесь, перекатываясь с боку на бок (Миранда частенько предавалась этому занятию на террасе) и вытягивая свои изящные лапки с видом совершенного и самозабвенного наслаждения. Мистера Мьюра часто поражало, как роскошна Миранда в подобные минуты: таких радостей плоти (и меха) он и вообразить себе не мог. Еще до того, как их отношения дали трещину, он порой испытывал желание подбежать к кошке и каблуком ботинка наступить изо всех сил на это нежное бледно-розовое беззащитное брюшко...

— Миранда, где ты? Ты еще тут? — сказал мистер Мьюр. Дыхание у него от волнения сбилось. Несколько минут он сидел на корточках, и теперь, когда попытался распрямиться, у него заныли ноги.

Мистер Мьюр обшарил комнату, но было ясно, что белая кошка исчезла. Он вышел на свой балкон, перегнулся через перила, поморгал в темноту, смутно освещенную луной, но ничего не увидел — перепугавшись, он забыл надеть очки. Несколько минут он стоял, вдыхая влажный и вязкий ночной воздух и пытаясь успокоиться, но вскоре ему стало очевидно: что-то не так. Какое-то глухое бормотание... Был ли это голос? Или голоса?

А затем он увидел: призрачная белая фигура среди кустов. Мистер Мьюр моргнул и уставился на нее, но полагаться на зрение он не мог. «Миранда?..» Звук какого-то суетливого движения над его головой; он поднял голову и увидел еще одну белую тень на крутом склоне крыши: она быстро неслась по кровле. Он застыл в неподвижности — то ли от испуга, то ли от любопытства, он и сам толком не понимал тогда. Он совершенно не задумывался раньше, что может быть не одна белая кошка, не одна белая персидская кошка — по сути, не одна Миранда! «Но, возможно, это-то все и объясняет», — сказал он себе. Он был сильно напуган, но мозг его работал как всегда отлаженно.

Было еще не очень поздно, едва ли час ночи. Тихий звук, который слышал мистер Мьюр, был голосом Алиссы; порой его прерывал легкий серебристый смех. Можно было даже подумать, что с ней в спальне кто-то есть, но, конечно, она просто допоздна заговорилась по телефону, скорее всего, с Албаном — они частенько по-товарищески болтали, беззлобно сплетничая о своих коллегах, общих друзьях и знакомых. Балкон Алиссы выходил на ту же сторону дома, что и у мистера Мьюра, именно поэтому ее голос (или это все-таки были голоса? Мистер Мьюр озадаченно прислушивался) доносился так четко. Окна спальни не светились; должно быть, она разговаривала во тьме.

Мистер Мьюр подождал еще несколько минут, но белая фигура в кустах исчезла. И шиферная крыша тоже была пуста; лунный свет отражался в ней размытыми мутными пятнами. Он был один. Он решил вернуться в постель, но до этого внимательно осмотрел комнату, чтобы убедиться, что действительно находится в одиночестве. Он запер все окна и дверь и лег, не выключив света, — но заснул сном столь глубоким и самозабвенным, что утром его разбудил стук в дверь. Алисса звала его:

— Джулиус? Джулиус? Милый, что-то случилось?

С изумлением он увидел, что был уже почти полдень; он проспал на четыре часа больше обычного!

Алисса попрощалась с ним в спешке. Скоро должен был приехать лимузин и забрать ее в город; ее не будет несколько следующих вечеров; она переживала о нем, о его здоровье, и надеялась, что все в порядке... «Конечно, все в порядке», — в раздражении сказал мистер Мьюр. Из-за слишком долгого сна он чувствовал себя вялым и бестолковым, сон его вовсе не освежил. Когда Алисса поцеловала его на прощание, казалось, он скорее смирился с поцелуем, чем ответил на него; после ее отъезда ему пришлось бороться с желанием вытереть рот тыльной стороной ладони.

— Помоги нам Бог, — прошептал он.

Потеряв душевный покой, мистер Мьюр постепенно утратил и интерес к коллекционированию. Когда букинист предложил ему редкое издание Directorium Inquisitorium в одну восьмую листа, он испытал лишь тень волнения и позволил сокровищу уплыть из его рук — к другому коллекционеру. Спустя всего несколько дней он отреагировал с еще меньшим энтузиазмом, когда ему предложили готическое издание Belfagor Макиавелли в одну четверть. «Что-то не так, мистер Мьюр?» — спросил книготорговец. (Они сотрудничали уже четверть века.) «А разве что-то не так?» — отозвался мистер Мьюр с иронией и повесил трубку. Больше ему с этим человеком говорить не довелось.

Финансовыми вопросами он теперь интересовался еще меньше. Перестал отвечать на телефонные звонки джентльменов с Уолл-стрит, управлявших его денежными средствами. Ему довольно было знать, что деньги на месте и всегда останутся на месте; подробности отныне казались ему вульгарными и вызывали скуку.

На третьей неделе сентября случилась премьера спектакля, в котором Алисса дублировала главную актрису. Пьеса получила прекрасные отзывы, а это значило, что жизнь ей предстояла долгая. Хотя примадонна была в добром здравии и было маловероятно, что она в обозримом будущем пропустит хоть один вечер, Алисса все равно считала, что ей лучше оставаться в городе подольше, и порой не приезжала домой по целой неделе. (Мистер Мьюр не знал, чем она там занимается, как заполняет свои дни и вечера, а прибегать к расспросам не позволяла гордость.) Когда она приглашала мужа присоединиться к ней на выходных (почему бы ему не навестить кого-нибудь из своих букинистов, ведь раньше ему так нравились подобные визиты?), он отвечал просто: «Но зачем? Все, что мне нужно для счастья, у меня есть и здесь, в деревне».

С той памятной ночи, когда Миранда попыталась задушить мистера Мьюра, они еще острее стали ощущать присутствие друг друга. Белая кошка больше не избегала его; напротив, словно в насмешку, она оставалась на своем месте, когда он входил в комнату. Если он подходил, то она ускользала лишь в самый последний момент, чаще всего прижимаясь к полу и уползая по-змеиному. Он ругался; она скалила зубы и шипела. Он громко смеялся, чтобы показать, что она ему совершенно безразлична, она вспрыгивала на буфет, туда, где он не мог ее достать, и устраивалась, чтобы блаженно вздремнуть, как умеют лишь кошки. Каждый вечер в назначенный час звонила Алисса; каждый вечер она спрашивала о Миранде, и мистер Мьюр говорил: «Пышет здоровьем и красотой, как и всегда! Жаль, что ты не можешь на нее посмотреть!»

Время шло, и Миранда становилась все более дерзкой и беспечной — возможно, она недооценивала быстроту реакции хозяина. Порой она появлялась у него под ногами, и он почти спотыкался об нее на ступеньках или на пороге; осмеливалась приближаться, когда он стоял с опасным предметом в руке: кухонным ножом, кочергой или тяжелой книгой в кожаном переплете. Раз или два, когда мистеру Мьюру случалось замечтаться за едой (теперь он принимал пищу в одиночестве), она даже вспрыгивала к нему на колени и проносилась по столу, опрокидывая тарелки и стаканы.

— Вот дьявол! — визжал он и размахивал кулаками ей вслед. — Чего ты хочешь от меня?!

Интересно, какие слухи ходили о нем среди слуг на черной лестнице? Интересно, доходили ли эти слухи до Алиссы?

Но вот одной ночью Миранда совершила тактическую ошибку, и мистеру Мьюру все-таки удалось ее схватить. Она проскользнула к нему в кабинет; он сидел, изучая при свете лампы некоторые из своих самых редких монет (из Месопотамии и Этрурии). Видимо, кошка рассчитывала, что сумеет сбежать через дверь, но мистер Мьюр вскочил с кресла с невероятной, почти кошачьей ловкостью и успел закрыть эту дверь. Что за погоня началась тогда! Что за борьба! Что за безумная игра! Мистер Мьюр схватил кошку, упустил ее, схватил опять, и снова она вырвалась; она в ярости расцарапала ему обе руки и лицо; он вновь ее поймал и стал бить о стену, сжимая окровавленные пальцы вокруг ее горла. Он все давил и давил! Теперь-то она попалась, и никакая сила в мире не заставит его отпустить кошку! Кошка вопила, царапалась, лягалась, отбивалась; казалось, она уже содрогается в предсмертной агонии. Мистер Мьюр навис над ней, глаза его выкатились из орбит и налились безумием, как и у самой кошки. Артерии на лбу пульсировали. «Вот! Теперь ты моя! Вот!» — кричал он. И в тот самый момент, когда белая персидская кошка уже находилась при последнем издыхании, дверь в кабинет мистера Мьюра открылась нараспашку, и появился один из слуг. Он был бледен и словно не верил своим глазам: «Мистер Мьюр? Что происходит? Мы услышали такой...» — говорил этот кретин. Конечно, Миранда выскользнула из ослабевшей хватки и помчалась прочь.

После этого случая мистер Мьюр, казалось, смирился с тем, что больше такого шанса ему не представится. Дело стремительно близилось к развязке.


На второй неделе ноября, совершенно внезапно, Алисса вернулась домой.

Она бросила свой спектакль, она оставила «профессиональную сцену» и, как с надрывом заявила своему супругу, даже в Нью-Йорке она еще долго не появится.

К своему изумлению, он заметил, что она недавно плакала: глаза ее были необычно яркого цвета и казались меньше, чем он помнил. Даже ее миловидность, казалось, поизносилась, словно другое лицо — жестче и меньше — проступало сквозь привычное. Бедная Алисса! А ведь у нее было столько надежд, когда она уезжала! Однако, когда мистер Мьюр сделал шаг вперед, чтобы обнять ее и утешить, она отшатнулась; даже ноздри ее сузились, словно его запах казался ей противным.

— Прости, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Мне нехорошо. Больше всего мне хочется побыть одной... просто побыть одной.

Она ушла в свою комнату, в свою постель. На несколько дней она заперлась там и принимала только служанок — и, конечно, свою драгоценную Миранду, когда та снисходила до визита домой. (К своему невероятному облегчению, мистер Мьюр заметил, что на белой кошке не было и следа недавней борьбы. Его разодранные руки и лицо заживали медленно, но, поглощенная собственным горем, Алисса их, похоже, и не заметила.)

В своей комнате, за закрытой дверью, Алисса несколько раз звонила по телефону в Нью-Йорк. Порой казалось, что она плачет в трубку, но, насколько мог судить мистер Мьюр — он был просто вынужден подслушивать, — ни один из звонков не предназначался Албану.

И это значило... а что же это значило? Он вынужден был признаться, что и понятия не имеет; Алиссу спросить он тоже не мог. Спросить — значило выдать себя, признаться в том, что он слушал ее разговоры. Алисса была бы возмущена до глубины души.

Мистер Мьюр посылал в комнату больной Алиссы маленькие букеты осенних цветов, покупал ей шоколадные конфеты, карамель, изящные томики стихов, купил бриллиантовый браслет. Несколько раз он сам появлялся у ее двери — все тот же галантный кавалер, — но она объясняла, что не готова его видеть. Пока не готова. Голос ее был резок, в нем появились металлические нотки, которых мистер Мьюр раньше не слышал.

— Алисса, разве ты не любишь меня? — внезапно воскликнул он.

Наступила неловкая пауза, а затем:

— Конечно, люблю. Но, пожалуйста, уйди и оставь меня в покое.

Мистер Мьюр так переживал за Алиссу, что заснуть ему удавалось лишь на час или два, да и тогда его терзали кошмары. Белая кошка! Мерзкая удушающая тяжесть! Мех у него во рту! И все же, проснувшись, он думал лишь об Алиссе. О том, как, вернувшись домой, она не вернулась к нему.

Он лежал на своей одинокой постели среди спутанных простыней и хрипло рыдал. Однажды утром он погладил подбородок и нащупал щетину: вот уже несколько дней он забывал побриться.

С балкона он порой видел белую кошку, что прихорашивалась на садовой ограде — она была больше, чем он припоминал. Полностью отошла после его нападения. (То есть если вообще пострадала. Если кошка на садовом заборе была той же самой, что забрела в его кабинет.) Ее белый мех словно горел в солнечных лучах. Ее глубоко посаженные глаза были крохотными золотыми угольками. Мистер Мьюр испытал небольшой шок: какое прекрасное создание!

Хотя, естественно, в следующий миг он понял, кто это был.


Одним дождливым ветреным вечером в конце ноября мистер Мьюр вел машину по асфальтовому шоссе над рекой. Алисса молчала в соседнем кресле. Упорно молчала, думал он. На ней были черная кашемировая накидка и мягкая черная шляпка из фетра, что плотно прилегала к голове и закрывала почти все волосы. Этих вещей мистер Мьюр на ней раньше не видел, и по их стильному аскетизму он догадывался, что она все больше отдаляется от него. Когда он помогал ей выйти из машины, она пробормотала «спасибо» тоном, который подразумевал «Ох, неужели тебе обязательно нужно ко мне прикасаться?» И мистер Мьюр склонился в легком шутливом поклоне, стоя под дождем без головного убора.

А ведь я так любил тебя.

Теперь она не разговаривала с ним. Сидела, отвернув от него свой красивый профиль. Будто завороженная дождем, что хлестал по окну, рябой рекой, которая вспенилась под мостом, порывами ветра, сотрясавшими их машину английской сборки, пока мистер Мьюр все сильнее давил на педаль.

— Так будет лучше, моя дорогая жена, — сказал мистер Мьюр тихо. — Даже если ты и не любишь другого, мне очевидно, что и меня ты не любишь тоже.

От этих торжественных слов Алисса виновато вздрогнула, но в глаза ему все же не посмотрела.

— Дорогая? Ты понимаешь? Так будет лучше. Не пугайся.

Мистер Мьюр все прибавлял скорость, автомобиль все сильнее трясся на ветру, и Алисса зажала рот руками, словно пытаясь заглушить любые возражения; она, не отрываясь, глядела в одну точку, и мистер Мьюр тоже, как завороженный, смотрел на мелькание дороги.

Только когда мистер Мьюр отважно повернул передние колеса машины к дорожной ограде, решимость Алиссы дала слабину: она несколько раз слабо вскрикнула, вжимаясь в сиденье, но и не попыталась оторвать его руки от руля. Так или иначе, через миг все уже закончилось: машина налетела на ограждение, покрутилась в воздухе (или это только показалось?), упала на каменистый холм, взорвалась пламенем и перевернулась на крышу.


Он сидел в кресле с колесами — в инвалидном кресле! Он думал, что это за прекрасное изобретение, что за гений его создал!

Хотя он был полностью парализован и был не в состоянии передвигать кресло по своему желанию.

И, в любом случае, у него, как у слепца, вообще не было желаний! Он был вполне доволен оставаться на месте, если это место было не на сквозняке. Невидимая комната, в которой он теперь обитал, по большей части приятно обогревалась, но все же время от времени его атаковали непредсказуемые потоки холодного воздуха. Он боялся, что температура его тела не сможет оставаться неизменной под влиянием внешних воздействий.

Он забыл названия многих вещей и особо не горевал. И в самом деле: незнание имени смягчает жажду обладания самой вещью, которая, подобно призраку, кроется за названием. И, разумеется, благодарить за это он во многом должен был свою слепоту. И он был благодарен!

Слеп, но не безнадежно слеп: ибо он мог видеть (вернее, не мог не видеть) пятна белизны, оттенки белизны, поразительные переходы белого в белое, которые, будто крохотные водовороты, кружились в потоке, что проносился над его головой, то останавливаясь, то продолжая течение. Эта река была лишена формы и очертаний, в ней не было никаких грубых намеков на предметы в пространстве....

Судя по всему, он перенес не одну операцию. Он не знал, сколько именно, и ему это было безразлично. В последние недели с ним заводили серьезные разговоры о еще одной возможной операции на мозге, целью которой (предположительно) было восстановление двигательной функции пальцев на левой ноге, если он правильно все понял. Если бы он мог, он бы рассмеялся, но, с другой стороны, достойное молчание тут было уместней.

Милый голос Алиссы присоединился к всеобщему хору, выступавшему с вялым энтузиазмом, но, насколько ему было ведомо, операция так и не состоялась. Или, если ее и провели, то никакого ощутимого результата она не произвела. Пальцы на левой ноге были так же далеки и так же неподвижны, как и все прочие члены его тела.

— Как тебе повезло, Джулиус, что появилась другая машина! Ты ведь мог умереть!

Судя по всему, Джулиус Мьюр ехал на своем автомобиле в жуткую грозу по узкой дороге Ривер-роуд, что была проложена высоко над берегом; вопреки своему обыкновению, он превысил скорость, потерял управление, врезался в ограждение, которое оказалось слишком хлипким, и перелетел на другую сторону... «Чудом» его выбросило из горящих обломков. Две трети костей в его хрупком теле переломались. Множественные трещины в черепе. Компрессионный перелом позвоночника. Прободение легкого... Вот так Джулиус очутился здесь, в месте своего последнего отдохновения, в этом месте молочно-белого умиротворения — собранный из кусочков, что разлетелись в разные стороны, как осколки лобового стекла.

— Джулиус, дорогой? Ты не спишь?

Знакомый голос с решительными нотками жизнерадостности звучал из тумана, и он пытался подобрать для него имя. Алисса? Или нет, наверно, Миранда? Какое из двух?

Порой, иногда даже в его присутствии, говорили, что однажды его зрение, возможно, частично восстановится. Но Джулиус Мьюр едва ли это слышал, и едва ли его бы это тронуло. Он жил ради тех дней, когда, пробудившись от дремоты, он чувствовал, как к нему на колени опускается нечто пушистое и теплое — «Джулиус, дорогой, сегодня у тебя особый гость!» — мягкое, но на удивление тяжелое; то, от чего исходил жар, но жар приятный; поначалу кошка вертелась (этим зверькам обязательно надо покружить, определяя самое уютное место, а потом уж усесться), но уже через несколько минут становилась восхитительно расслабленной и принималась ласково массировать его ноги когтями и мурлыкать, а потом погружалась в сон одновременно с ним. Ему бы хотелось, преодолев молочное мерцание, увидеть ее особую белизну; конечно, приятно было бы хоть раз еще почувствовать мягкий, изумительно шелковистый мех. Но он слышал гортанное мелодичное мурлыканье. Он мог ощущать — хотя бы отчасти — теплый пульсирующий груз ее тела, чудо ее загадочного существования рядом с его собственной жизнью. И он был бесконечно за это благодарен.

— Любовь моя!



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг