Энн Леки

Бог острова Ау


К берегам Ау Флот Безбожников завернул случайно. Флот этот являл собой разношерстное скопище изгоев со всех сторон света. Одни намеренно отреклись от любых богов, другие прогневали какого-то определенного бога, третьи, угождая одному из богов, навлекли на себя проклятие бога-соперника, но большинство составляли всего лишь потомки тех, кому некогда не посчастливилось, никакой иной жизни отродясь не видавшие.

Флот тот составляли шесть двухкорпусных лодок, окрещенных самыми разными именами на самых разных языках: «Птица Волн», «Рассекающий Воды», «О, Боги, Смилуйтесь», «Дыхание Звезд», «Праведная Месть» и «Ни Вода, Ни Земля». Последняя служила приютом человеку, волей божественного врага обреченному впредь жить, не находя себе места ни на земле, ни на воде. Два ее неглубоких корпуса и соединявшая их палуба были старательно устланы слоем земли, чтоб лодка, плавая по морю, соответствовала названию целиком. Долгие годы странствовали они по свету, гонимые врагами, нигде не имея друзей. Кто отважится дать им пристанище, рискуя навлечь на себя гнев богов? Кто, даже если того пожелает, сумеет их защитить?

Присутствие поблизости богов и расположение их духа изгои чувствовали острее всех прочих людей на свете — без этого им бы так долго не протянуть, и странную безжизненную пустоту вышних сфер почуяли еще до того, как на горизонте показалась островная гряда, тянувшаяся от большого острова, от острова Ау, к югу. С подобным им сталкиваться прежде не доводилось. Держа ухо востро, выжидая и наблюдая, флот двинулся вперед, и спустя пару дней общепризнанный вождь, человек по имени Стек, капитан «Праведной Мести», велел вознести самые нейтральные, самые непредвзятые молитвы да принести скромную жертву богам местных вод, кто бы они ни были таковы.

Вскоре после этого двенадцать человек бесследно исчезли в ночи. Больше их никто не видал. Разумеется, уцелевшие Безбожники сразу же поняли: это знак, и шестеро капитанов собрались на совет на борту «Ни Воды, Ни Земли».

Флот в это время шел мимо крохотного островка. Черные отвесные скалы берега с гнездами морских птиц на каждом выступе венчала корона зеленых трав. Ветер был холоден, а яркое солнце в безоблачном синем небе словно бы вовсе не согревало, и потому все шестеро тесно сгрудились вокруг жаровни на межкорпусной палубе.

— Что делать будем? — спросил Стек остальных пятерых, дождавшись, когда все устроятся поудобнее.

Как всякий Безбожник, был он жилист и мускулист, без капли жира под кожей. Долгая жизнь под открытым небом высветлила его темные волосы до рыжины, а кожа, какой бы оттенок ни придала ей судьба, потемнела от солнца. Взор его карих глаз мог показаться туманным, но, стоило ему заговорить, от видимой рассеянности не осталось ни следа.

— У меня уже есть кое-какие мысли, — продолжал он, — но лучше нам выслушать всех, ни единой возможности не упуская.

— Уходить надо, — сказал капитан «О, Боги, Смилуйтесь», плечистый, одноглазый и однорукий здоровяк с лицом, загрубевшим, точно седельная кожа. — Местный бог наверняка жутко капризен.

— А кто из богов не капризен? — возразил еще один из капитанов. — Давайте жертву ему принесем. Обильную, чтобы побольше еды, и пир на всех шести лодках закатим. И воззовем к «богу, покаравшему нас за недавнее прегрешение». Таким образом мы его, по крайней мере, ублагостим.

— Мысль твоя неплоха, — согласился Стек. — Мне это тоже на ум приходило. Вот только я еще не решил, что лучше — пир или, наоборот, аскеза какая-нибудь, вроде покаяния.

— Так, может, и то и другое? — предложил четвертый. — Сначала аскеза, а потом и пир.

— Да, это на все возможные случаи сгодится, — сказал Стек.

И все согласились с ним, кроме капитана «О, Боги, Смилуйтесь».

— Этот бог коварен и жаден. Хлеще всех остальных. Уж лучше попытать счастья в других водах.

Сказав так, от участия в выборе выражений и форм ритуалов он устранился — просто прикрыл единственный глаз да придвинулся поближе к жаровне.

Когда совет завершился и капитаны начали разъезжаться, Стек отвел его в сторону.

— Отчего ты сказал, будто местный бог коварен и жаден хлеще всех остальных?

— А отчего ты спрашиваешь об этом, когда совет уже кончен? — буркнул капитан «О, Боги, Смилуйтесь», сощурив единственный глаз.

Но Стек пререкаться не стал. Просто стоял да смотрел на него.

— Ну, хорошо, — уступил одноглазый. — Спроси себя о простой вещи: где все прочие боги? На весь флот не сыщется ни одного младенца, который не чуял бы разницы между этими водами и теми, что мы недавно покинули. Местный бог выжил отсюда всех остальных, а то и истребил. Он явно из тех богов, что не терпят жертв, принесенных не им. Но, в таком случае, зачем ему было дожидаться наших ошибок? Отчего бы сразу не ниспослать предостережение и таким образом не заручиться нашей покорностью? Выходит, гибель дюжины наших ему в радость, это уж точно. Дурак бы ты был, если б не понял этого сам, а я тебя никогда за дурака не держал.

— Я это понимаю, — подтвердил Стек. Без ровного нрава и недюжинного ума он нипочем не достиг бы вершины власти. — А еще понимаю, что благоволение бога, которому хватило могущества выжить из своих угодий всех остальных, нам вовсе не помешает.

— Верно, Стек, верно, но во что оно обойдется?

— Сделки с богами еще никогда не обходились нам даром, — напомнил Стек. — И ни разу еще мы не вели с ними дел по собственной воле. Любая утрата — и последняя тоже — не по сердцу никому, но выгод, что подворачиваются под руку, упускать нельзя. Сам знаешь: не в том мы положении.

— Я бросил сына тонуть в волнах, потому что не мог вернуться за ним, не подвергнув опасности лодку со всеми, кто на борту. Не думай, будто я говорю все это из сентиментальности.

Оба ненадолго умолкли.

— Я против власти твоей не пойду, — продолжал одноглазый, — но скажу так: ты совершаешь ошибку, которая может стоить жизни всем нам.

— Я высоко ценю твой совет, — сказал Стек, крепко стиснув плечо капитана «О, Боги, Смилуйтесь». — Об одном попрошу: не молчи. Почуешь недоброе — говори сразу. И сейчас, и в будущем.

С тем они и расстались, с тем и разъехались по лодкам.


За тысячу лет до всего этого жили в деревне Илу на острове Ау два брата, а звали их Этойе и Экуба. Родились они в один день, и, когда отец их умер, стало им непонятно: как же пожитки его разделить?

Отправились братья со спором своим к богу, что жил в пещере неподалеку от Илу. Пещера та вела в глубину склона горы, к исходящему паром, воняющему серой колодцу, и в прошлом тамошний бог нередко помогал людям добрым советом.

— Пускай Экуба делит наследство к своему удовольствию, — отвечал им бог. — И Этойе пускай себе долю выберет. Да пускай братья после от выбора своего не отказываются, не то ждут вас гибель и бедствия!

Но вместо того, чтобы устроить дележ по справедливости, Экуба зарыл самую завидную долю отцовских пожитков под кучей, на которую Этойе уж точно не польстится. Вскоре Этойе обман его разгадал, в гневе вытащил нож и ударил Экубу так, что тот рухнул с ног, обливаясь кровью. Подумав, что убил брата насмерть, Этойе взял челнок и бежал.

Самый дальний к югу от Ау остров в великом дыму и огне, окутанный тучами пепла, поднял над водой плечи и голову еще во времена прадеда Этойе. Но птицы сторонились его до сих пор, а потому подходящим для охоты местом остров тот не считался. Берега его были черны и отвесны, так что и причалить-то некуда, однако Этойе отыскал острый каменный выступ, привязал к нему челнок и вскарабкался по утесам наверх — туда, где сквозь пепел робко пробивались травы и мох, да исходил паром теплый источник. Больше на острове ничего интересного не оказалось.

Однако небо темнело к ночи, а податься Этойе было некуда, и потому уселся он у источника поразмыслить над собственным положением.

— Эх, Этойе, — сказал он себе, — доведет тебя твой гнев до погибели. Но... что тебе еще оставалось?

Сидел так Этойе, сидел, вдруг видит: летит над головой его птица, а в клюве рыбу несет. Выронит она рыбу — и, по крайней мере, спать без ужина не придется! Подумав так, Этойе поскорей отыскал рядом камень, да в птицу им и запустил.

Камень угодил в цель, и птица разжала клюв, вот только рыба упала не на слой пепла, а прямо в источник. Разглядеть ее и вытащить Этойе не смог, входить в незнакомые воды поостерегся, и потому снова сел размышлять о своей незавидной судьбе.

Посидел он так еще какое-то время, вдруг слышит: зовет его чей-то голос.

— Этойе, — шепчет, — Этойе!

Огляделся Этойе по сторонам, но никого не увидел.

А голос снова:

— Этойе!

На этот раз бросил Этойе взгляд на теплый источник, и видит: лежит на краю его рыба, наполовину высунувшись из воды.

— Это ты говоришь со мной, рыба? — спросил Этойе.

Выглядела она точь-в-точь как любая другая рыба — серебристая чешуя, плавники, бессмысленный взгляд...

— Говорю я, — отвечает рыба, — да только я не рыба.

— А с виду — совсем как рыба, — заметил Этойе.

— Я — бог этого острова, — все тем же жутковатым шепотом объявила рыба. — Но, чтоб говорить, нужен рот. Вот мне, волей-неволей, воспользоваться этой рыбой и пришлось: другого-то ничего под рукой не случилось.

— Тогда благодарю тебя, о, бог этого острова, как бы тебя ни звали, будь ты мужчина иль женщина, или и то и другое, или ни то ни другое, за гостеприимство. Правда, кроме благодарности, мне за него отплатить нечем.

— Вот о плате-то мне и захотелось поговорить. Не сослужить ли нам друг другу службу, не заключить ли союз?

— А на каких же условиях? — спросил Этойе, даже в таком отчаянном положении не забывавший: ведешь дело с богами — держи ухо востро.

— Я родился с этим островом, — отвечала рыба, — и вот теперь одинок. Все эти опоясанные скалами островки вокруг пробавляются случайными молитвами охотников. Все они безмолвны, и богов на них почти не осталось. На моих голых скалах нет птичьих гнезд, а значит, нет и охотников, и, скорее всего, на моем острове, как и на тех, остальных, никто никогда не поселится. Отвези меня на Ау, и я щедро тебя награжу.

— А вот это, боюсь, невозможно, — сознался Этойе и рассказал рыбе обо всем — о смерти отца, о хитрости брата, о собственном гневе и бегстве.

Но рыба не унималась:

— Отвези меня на Ау, — говорит.

И посулила Этойе: если-де он согласится, и принесет все нужные жертвы, и исполнит все требующиеся обряды, он, Этойе, станет на Ау первым и главным среди всех людей.

— Я сделаю тебя и твой род правителями всего Ау. Пообещаю окружить особой заботой тебя, и твоих потомков, и ваши судьбы, до тех пор, пока Ау высится над волнами!

— А вдруг высокая волна набежит?

— Ах, Этойе, ах ты хитрец прозорливый! Но я хитрить да обманывать не намерен. Давай скажем иначе: «До тех пор, пока хоть малая доля острова Ау высится над волнами». Будешь кормить меня досыта — мне наверняка хватит сил на все обещанное, и даже на большее.

— А-а, — смекает Этойе, — так тебе нужна кровь?

— Мне нужно, чтоб люди Ау славили одного меня и жертвы приносили одному мне. Провозгласи богом своих людей меня и только меня. Меня и только меня провозгласи богом Ау. Всякого же, кто с этим не согласится, объяви вне закона — их кровь и достанется мне.

— А что станет с уже живущими на Ау богами? С голоду они не помрут?

— А им сейчас много ли дела до того, что голоден ты? — спросила рыба.

— Да, тут ты прав.

И Этойе на время умолк.

— С твоей помощью, — продолжила рыба, — я вселюсь в любой принесенный тобою камень подходящей величины — тут, неподалеку, с десяток таких найдется. Его ты и отвезешь на Ау. А после принесешь жертву и из камня меня освободишь.

— Жертву? Какую же?

— Я слышу крики чаек над волнами. Они пролетали над Илу и рассказали мне, что брат твой не убит, а только ранен. Не приходило ли тебе в голову, насколько проще могла бы решиться загвоздка с вашим наследством, будь он мертв?

— Поразмыслить бы надо, — сказал на это Этойе.

— Разумеется. Только ты с размышлениями не затягивай. Рыбы этой надолго не хватит.

— Кстати о рыбе, — вспомнил Этойе. — Для разговора она непременно нужна тебе вся целиком? Я здорово проголодался, а на сытый желудок, уверен, и голова работает куда лучше.

— Забирай всю, — отвечала рыба. — А утром принеси к источнику новую. А еще лучше — птицу или тюленя. Рыбы, знаешь ли, для разговоров не приспособлены, и эта беседа довольно утомительна.

— Вот спасибо тебе! — воскликнул Этойе. — Такое здравомыслие очень меня обнадеживает. Тогда я посвящу рыбу сию тебе, предамся священной трапезе, а уж после нее как следует взвешу все тобой сказанное.

Так он, Этойе, и сделал.


За тысячу лет, истекшую после того, как Этойе заключил сделку с богом, деревня Илу стала городом Илу. Город раскинулся возле устья полноводного ледяного ручья, стремительно несшегося вниз, к морю, с ледника, укрывавшего вершину горы Муэу. Колодец в пещере на нижних склонах Муэу по-прежнему курился паром, но обитавший там бог давно молчал — то ли ушел куда, то ли и вовсе умер. За горой тянулись в глубину острова холодные высокогорные долины, пустынное царство застывшей лавы и льдов, куда никто не ходил.

Зеленые с бурым землянки Илу, сооруженные из дерна, камня и кож, тянулись к морскому берегу, к длинным рядам вешал для сушки рыбы — туда, где каждую ночь отдыхали дном кверху, чтоб утром снова выйти на промысел, байдары охотников, туда, где волны прибоя мерно качали вверх-вниз широкие полосы водорослей пополам с плавником. Центр города украшала Обитель Бога Ау, огромное здание из тесаных блоков черной лавы, вздымавшееся к небесам выше всех прочих домов.

В дни давнего прошлого любой мог устроить набег на чужую деревню, привести в Илу пленников и досыта накормить бога, приумножив свое богатство и славу. Целые деревни были истреблены до последнего жителя, если не припадали к стопам правителей Илу, объявив себя верными слугами бога Ау. Немало бедных, но смекалистых и отважных юношей нажили в те дни состояния. Однако теперь на Ау вне закона считались лишь те, кто совершил преступление, и только с десяток чиновников, унаследовавших право вершить суд от отцов, могли приносить богу человеческие жертвы. Других людей вне закона в окрестных землях попросту не осталось. В каждой деревне (городов, кроме Илу, на острове не было) свершали обряды только в честь бога Ау и приносили жертвы только ему одному.

Взамен народ Ау процветал. Все были здоровы и ели досыта. Тюлени, киты и рыба сами шли в руки охотников и рыбаков. Правда, с течением лет заметно увеличилось число преступлений, караемых смертью, но этого солидным, законопослушным гражданам, исправно славящим бога, опасаться не стоило.


Был в те времена на Ау человек по имени Ихак, а жил он в Обители Бога. Как и отец его, и отец его отца, Ихак принимал от поимщиков предназначенных в жертву богу преступников, а взамен выдавал им особые знаки — бирки в виде маленьких рыбок, вырезанных из вулканического стекла. В былые дни состоявший при этой должности пользовался немалым влиянием, но теперь она сделалась чисто ритуальной. Ростом Ихак был высок, сложением хил, лицом узок, ходил слегка сутулясь. С женой они прожили много лет, однако потомства на свет не произвели. Много раз Ихак жертвовал богу и рыбу, и собственную кровь, а однажды пожертвовал даже преступника, выкупленного у чиновника, с которым он вел дела, хотя это обошлось ему в немалую часть сбережений. Принося жертвы, он неизменно напоминал богу о собственном верном служении и о верном служении своих предков, а после нижайше, от всего сердца молил о ниспослании того единственного, чего ему не хватало для полного счастья. Во всем остальном жизни его можно было только позавидовать.

И вот однажды в Обитель Бога явились двое охотников, волоча за собой вереницу из дюжины израненных пленников. Привратник в изумлении разинул рот, погнал их прочь, но охотники уходить не желали. Странно одетые пленники, похоже, не понимали человеческой речи, а потому все вопросы о том, как они, связанные, окровавленные, оказались у врат Обители Бога Ау, остались без ответов.

Наконец к воротам вышел Провозвестник Воли Бога — человек сановный, осанистый, ни на минуту не забывавший о долге потомка самого Этойе, всем видом своим, от густых, вьющихся светлых волос до безупречных, без единой пылинки сапог тюленьей кожи, внушавший почтение. Казалось бы, человеку столь важному разбираться с парой простых охотников не по чину, однако, едва услышав, что происходит, Провозвестник тут же сообразил: дело нешуточное, — потому-то и вышел расспросить охотников сам.

— Откуда взялись эти люди?

— Вчера к островам подошли какие-то лодки, — отвечал первый охотник. — Большие, широкими помостами по две соединены, и... — тут он попробовал описать мачты и паруса чужих лодок, но только привел слушателей в замешательство. — И каждая — с кучей людей на борту. Встали на якоря и начали охоту на птиц. Мы с двоюродным братом последили за ними и поняли: не наши они, не с Ау.

— Откуда же они пришли, если не с Ау? — усомнился Провозвестник. Насколько он знал, кроме как с Ау, взяться им было неоткуда. — Прямо из глубины морской выпрыгнули — и лодки, и люди на них?

— Может быть, — сказал на это первый охотник, — богу Ау наскучило питаться одними преступниками?

— Может быть, — с едва уловимым ехидством добавил второй, — богу Ау угодно, чтоб всякий имел возможность добыть себе богатства и славу, как это было заведено в прежние времена?

Услышанное Провозвестника ничуть не обрадовало, и он, по примеру привратника, принялся расспрашивать пленников. Один из них заговорил (по крайней мере, попробовал), но с языком его что-то явно было не так — ни единого слова, только бессмысленное лопотание.

Тем временем у ворот собралось немало зевак, и кое-кто из них подтвердил рассказ охотников о странных лодках, бросивших якорь среди островов, и о странно одетых людях, пришедших на них. И, хотя этот обычай не соблюдался уже две с лишком сотни лет, сию минуту отыскать основания для отказа в его исполнении Провозвестник не мог, зато оснований для примерного наказания смутьянов в будущем, если из-за этого возникнут сложности, мог отыскать множество. Потому-то он, поразмыслив, и отправил охотников к Ихаку.

Ихак был изумлен не меньше всех остальных. Однако, не в пример остальным, ему хватило здравого смысла принять такой оборот событий с изрядной долей невозмутимости.

— Итак, э-э... хм, — сказал он, оглядывая пленных. — Кто из вас кого из них изловил?

— Мы трудились вдвоем, наравне, — отвечал первый охотник. — Значит, и заслуги нам делить поровну.

— Верно, — подтвердил второй.

— А-а, — протянул Ихак. — Понимаю.

С этим он оглядел вереницу пленников внимательнее.

— Ага. Хм... Так ты говоришь, всю дюжину вы изловили вдвоем и трудились на равных?

Оба охотника подтвердили его правоту.

— Итак... Выходит, вам полагается дюжина бирок, по шесть на брата. И отныне можете величать себя Воинами Ау.

— Жду не дождусь прогулки по рынку, — мечтательно вздохнул первый охотник. — Ох, погляжу, как у всех вокруг морды вытянутся!

— Да, а вот эта, что в тягости? Живот уже вон какой. Не следует ли посчитать ее за двоих?

— О, нет, — твердо ответил Ихак. — Как ни жаль, нет. В наставлениях об этом сказано вполне определенно. Так что... Но разве вам с этим не повезло? Как бы вы разделили тринадцать бирок без спора, м-м?

Вот так Ихак по всей форме, от имени бога, принял принесенную парой охотников жертву, вручил им заслуженные бирки, а после отправился рассказать обо всем жене.

В должное время родилась у них девочка, и Ихак известил всех о том, что жена его наконец-то произвела на свет дитя. Обнаружив себя в тягости, она очень удивилась, но тут ее можно было понять: ведь знаков непраздности она давным-давно не ждала. Вдобавок, о женщинах, не подозревавших о своем положении чуть не до последних минут, слыхивал каждый. Ясное дело: вот и жена Ихака — одна из таких.

По такому случаю Ихак устроил великий пир, за коим представил дочь друзьям и, не скупясь, отблагодарил бога Ау. Девочку он назвал Ифанеи — то есть «ниспосланной от бога».


Когда миновало время поста, бдений и умерщвления плоти, каждый из шестерых капитанов Флота Безбожников возглавил трапезу в честь «божества этих мест, покаравшего нас за недавнее прегрешение». День был пасмурно-сер, ветер с силой швырял в лица мелкие брызги затяжного дождя. Обитатели каждой из лодок, собравшись вместе на центральных палубах, возносили хвалы местному богу — сильнейшему, милосерднейшему, полноправному и единственному владыке сих островов и окрестных морей.

— Жаждем услышать волю твою! — кричали Безбожники, из осторожности ни о чем более не прося и аккуратно воздерживаясь от каких-либо обещаний, в то время как капитаны лили в воду собственную кровь.

Затем Стек с перевязанной раной уселся за трапезу, и его люди вокруг принялись есть, с каждым куском славя великодушную щедрость неведомого бога. Сам Стек был не особенно голоден, но знал: ради своих людей, да еще после кровопотери, поесть необходимо, и потому постарался от остальных не отстать.

Безбожники жутко страдали от холода, каждый скорбел о гибели двенадцати товарищей, а аскеза только усугубила их горе. Однако за трапезой, невзирая на тучи, и дождь, и сомнения в собственном будущем, общее настроение мало-помалу начало подниматься. А почему бы и нет, если перед тобою — обильное угощение, приготовленное самым изысканным образом (насколько, разумеется, обстоятельства позволяют)? Улыбки и смех начались с притворства, но, как нередко случается, вскоре и чувства начали хоть немного, да совпадать с действиями. Правда, сам Стек заставить себя улыбнуться не мог, однако радости Безбожников был искренне рад.

— В крайнем случае, — крикнул капитан «О, Боги, Смилуйтесь» со своей палубы, — погибнем на сытое брюхо!

— Слова твои мудры, как всегда, — откликнулся Стек с горькой усмешкой на губах.

Мало-помалу трапеза подошла к концу, и Безбожники принялись убирать недоеденное угощение. Стек, погруженный в раздумья, сидел под единственным прямым парусом своей лодки, привалившись спиною к мачте. Тем временем люди вернулись к обычным, повседневным делам, и вот, к концу дня, ветер разогнал тучи над западным горизонтом, расчистив полосу небесной синевы, плавно переходящей в зеленый с оранжевым, а лучи заходящего солнца окрасили волны россыпью золотистых бликов. Все краски, потускневшие под пеленой серых туч, словно бы разом набрали силы: изумрудная зелень венчавшей остров травы, побуревшие доски палубного настила, ветхий парус цвета спелой пшеницы, розовый пласт тюленьего жира, уносимый коком на камбуз, засияли россыпью самоцветов. Солнце клонилось ниже и ниже, а Стек все сидел у мачты, задумчиво глядя вдаль.

Когда солнце почти скрылось за горизонтом, Стек вдруг вскочил и подозвал к себе одного из детишек.

— Отправляйся на «О, Боги, Смилуйтесь», — велел он, — да поскорее. Передай капитану: пусть держится начеку: у меня мурашки по коже, а в воздухе веет какой-то жутью. Еще скажи: пусть он передаст мое предупреждение дальше.

— Да, я тоже чувствую, — подтвердил мальчуган.

Но не успел он и шагу ступить, как все прочие капитаны тоже вышли на палубы собственных кораблей: очевидно, в дурных предчувствиях Стек оказался не одинок. Все работы на лодках разом прекратились. Безбожников охватил страх.

— Не трусь, ребята, — сказал Стек. — Если сейчас и погибнем, всем нашим бедам конец. Если останемся живы — тем более не о чем горевать. Как бы ни обернулось, сделаем все, что сумеем. Мы с вами всегда встречали свою судьбу лицом к лицу, и сегодня спины ей не покажем!

Все замерли в ожидании. Вдруг за самой кормой взвился к небу мощный фонтан; за ним, извиваясь в воздухе, из моря поднялось мертвенно-бледное щупальце. Змеею скользнув вдоль палубы, щупальце глухо шлепнуло по основанию мачты и обхватило ее в том самом месте, где минуту назад сидел погруженный в раздумья Стек. Корма лодки резко качнулась книзу.

— Черпай! — крикнул Стек.

Безбожники в тот же миг бросились к черпакам. Кому черпаков не хватало, поспешили на нос, чтобы уравновесить судно, а также из страха перед блестящими, студенистыми щупальцами, поднявшимися над водой вслед за первым, обвившим, ухватившим лодку с другой стороны. Видя все это, команды других лодок дружно пригнулись к самым ширстрекам[1], завопили от ужаса.

Тут за кормой раздалось странное бульканье, сложившееся в журчащий, клокочущий оклик:

— Стек!

— Не отвечай! — вскричал один из Безбожников.

Но Стек невозмутимо, как можно тверже ступая по накренившейся палубе, осторожно перешагивая присосавшиеся к настилу щупальца, двинулся к корме. Вся команда его, кроме черпальщиков, замерла без движения, не смея даже перевести дух. Наблюдавшие с других лодок умолкли.

Остановившись у края палубы, Стек склонился над леером и взглянул вниз. Из волн на него взирал огромный серебристо-черный глаз величиною не меньше его собственной головы. От окружавшей глаз белой плоти тянулись в стороны щупальца, удерживавшие лодку Стека, а посреди них торчал клюв наподобие птичьего.

— Стек! — вновь пробулькала тварь.

— Я здесь, — отвечал Стек. — Чего ты от меня хочешь?

— Вот-вот, о наших с тобою желаниях давай и поговорим, — пробурлило морское чудище. — Союз принесет выгоды нам обоим.

— Объяснись.

— А ты немногословен. Кое-кто счел бы это непочтением, но я отнесу твою резкость на счет дурного обхождения со стороны других богов. Или, может, на счет твоей несравненной храбрости — если так, я буду этому рад.

Правду сказать, Стек не смел шевельнуться — только б не задрожать и тем не выдать своего страха. Он знал: в эту минуту от самого незначительного его поступка зависит судьба и жизнь каждого во всем флоте, и изо всех сил старался не допустить дрожи даже в голосе.

— Ты весьма великодушен. Я жду твоих объяснений.

Тварь протяжно взбурлила, ни слова не говоря. Казалось, она задумалась.

— Что ж, объясню. Тысячу лет назад, на том самом острове, который сейчас перед тобой, я заключил сделку с человеком. С жителем Ау.

— Ау — это самый большой остров гряды?

— Да. Я пообещал, что человек этот и все его потомки будут править Ау, если только согласятся приносить мне надлежащие жертвы, а в обрядах да молитвах из всех богов славить одного лишь меня. Они условия сделки блюдут. Я — тоже.

— Мы под условия вашей сделки не подпадаем, — заметил Стек.

— В некотором смысле подпадаете. По уговору, мне в жертву положено приносить людей, объявленных вне закона. Вначале вне закона считался любой, не желавший ограничиться поклонением мне. Теперь на Ау таковых не осталось, и мне в жертву приносят только убийц, разбойников, да самых разных мелких преступников.

— Начинаю понимать, — сказал Стек. — Мы принесли жертву, которую можно счесть жертвой какому-либо другому богу, и стали подходящей добычей для твоего алтаря.

— Именно так, — пробулькало чудище. — Но впредь ты этого не допустишь?

— Знай я обо всем наперед, и первого случая бы не допустил, — не без горечи в голосе заметил Стек.

— Ладно, неважно, — объявила тварь, таращась на Стека немигающим взглядом. — Друг друга мы в тот день еще не знали, а что было — то быльем поросло. Кроме того, я предлагаю тебе такое, о чем ты, думаю, и мечтать не дерзал.

— А именно?

— Себя самого. Прежняя сделка мне разонравилась. Скажу прямо: я амбициозен. Я замышлял, получив безраздельную власть над Ау, расширить влияние далее. Но, покорив собственный остров, жители Илу оказались не склонны отправиться дальше и устроили все так, чтобы этого не потребовалось. А вот вы, не в пример им, странствуете по всему свету.

Казалось, в эту минуту ветер, и без того ледяной, сделался холоднее прежнего.

— Но ты накрепко связан договором с жителями Ау, — напомнил Стек.

— Свои пределы и у этого договора имеются.

— Как, несомненно, и у будущего договора с нами.

— А ты прозорливей, чем этот Этойе из Илу, — пробулькала тварь. — И людям твоим не в новинку сохранять за собой все возможные преимущества, имея дело с богами. Так что друг другу мы подойдем.

На это Стек не ответил ни словом.

— Жертвы, полученные за тысячу лет, придали мне сил, — проклокотал бог Ау. — Разве вы не бежите от всех на свете богов? Разве все остальные народы не гонят вас прочь? Возьмите меня себе в боги, и будете отомщены. Возьмите меня себе в боги, и ваши дети будут здоровы, а не голодны и больны, как сейчас — вижу, среди них таких много. Всем вашим страхам, всем вашим скитаниям настанет конец, и будете вы править всеми народами мира.

— И какова же цена?

— Та же, какую потребовал я от Этойе: все ваши обряды и жертвы. Кровь тех, кто не откажется приносить жертвы другим богам, оросит мой алтарь.

— А когда таковых более не останется?

— Э-э, — пробулькало чудище, — до этого дня еще далеко, а когда он настанет, я более не потребую человеческих жертв.

— Каким в точности был твой уговор с Этойе из Илу?

— До тех пор, пока хоть малая доля острова Ау высится над волнами, Этойе и его потомки будут править всем островом, а всех, принявших условия договора, я буду оберегать и окружу особой заботой. Взамен люди Ау должны приносить на алтарь мой угодные мне жертвы, исполнять предписанные мною обряды и никаким прочим богам ни при каких условиях не поклоняться.

— А мы войдем в этот же уговор, или заключим с тобой новый?

— Мы с вами заключим новый уговор, отдельный от моего соглашения с Ау.

К этому времени солнце скрылось за горизонтом. Затянутая тучами, восточная часть небосвода почернела, тело чудища под водой замерцало фосфорической голубизной. Стек пару минут помолчал, глядя в волны.

— Мы — народ осторожный, — сказал он, наконец раскрыв рот. — Я должен обсудить все это со своими людьми.

— Разумеется.

— Давай же сейчас не будем связывать себя долгосрочными обязательствами, но согласимся вот на чем. В границах твоих земель мы не приносим жертв и не поклоняемся никаким иным богам, а ты не требуешь нашей крови на свой алтарь.

— Вполне разумно, — проклокотал бог Ау. — Вдобавок это даст обеим сторонам возможность продемонстрировать добрую волю.

— Рад твоей щедрости, — сказал Стек. — Чтоб выбрать наилучший курс, нам нужно время. Спешить в подобных вещах неразумно.

— Думайте, сколько понадобится. Я никуда не спешу. Вдобавок до заключения договора с вами мне нужно завершить кое-какие дела. И это может затянуться.

— Надолго ли? Конечно, мы живем в море, однако должны довольно часто приставать к берегу — пополнить запасы пресной воды, купить или собрать то, что необходимо, наконец, лодки в порядок привести.

— Берите себе тот остров, что перед тобой, и еще два к северу от него. На всех трех имеются родники, а я присмотрю, чтоб охотники с Ау вас там не тревожили.

— Что ж, хорошо. Каким именем тебя надлежит называть?

— Пока что зовите меня богом Ау.

— Но у тебя наверняка есть и другое имя.

— «Бог Ау» вполне подойдет. В будущем мы еще побеседуем. А до того можете не сомневаться: пока вы поклоняетесь только мне, никакие опасности вам не грозят.

Тут обвивавшее мачту щупальце обмякло, и вся масса щупалец соскользнула в воду. Голубое сияние начало меркнуть, пока почти не угасло, огромный глаз бессмысленно уставился в небо.

— Сдохло, — подытожил Стек и вновь подозвал к себе одного из детишек. — Передай на остальные лодки: сегодня ночью собираемся на совет, укрывшись под пологом правого корпуса «Ни Воды, Ни Земли». Вели ее капитану закрепить полог понадежнее. Чтобы ни птица, ни рыба нас не сумела подслушать.

Отослав мальчишку, он обратился к команде:

— Цепляйте тушу, пока волнами не унесло. Ее мяса хватит для всех на неделю, за что мы с вами бога Ау и возблагодарим.

Но мясо — может, из-за одержимости морской твари богом, а может, такой уж она уродилась — оказалось горьким до несъедобности, и Безбожники, едва распробовав новое кушанье, без остатка вышвырнули его за борт.


И Ихак, и жена его Ифанеи очень любили, так что жилось девочке счастливо. Вот только красотой она не блистала: невысока, широка в кости, прямые темные волосы гладки, точно мокрые водоросли. Вдобавок на отца она не походила настолько, что некоторые начали было отпускать на сей счет обидные замечания. Однако Ихак часто говорил:

— А-а, да, на меня она вправду совсем не похожа. Зато как две капли воды похожа на мою покойную матушку, от этого-то я и люблю ее особенно крепко.

Действительно, в дочери он просто души не чаял, а его пресловутой матушки в Обители Бога не помнил никто, и мало-помалу вид Ихака, идущего куда-нибудь, бережно сжимая в ладони ручку маленькой Ифанеи, сделался настолько привычным, настолько обыкновенным, что только диву даешься: как людям могло прийти в голову, будто девочка — не от него?

Мать Ифанеи умерла, когда той сравнялось четырнадцать, а к ее шестнадцатилетию состарился, одряхлел и Ихак. Тем временем Провозвестник начал оказывать Ифанеи мелкие знаки внимания. Узнав об этом, Ихак призвал Ифанеи к своему скорбному ложу для серьезного разговора.

— Итак, — начал он (голос — чуть громче дыхания), — хочешь ли ты стать женой Провозвестника Воли Бога?

— Да ведь он только на наследство и зарится, — откликнулась Ифанеи, опустившись у ложа отца на колени и взяв отца за руку.

Пальцы Ихака стали тонкими, невесомыми, хрупкими, точно птичьи косточки. Тело его таяло, словно снег в лучах солнца. В неверных, дрожащих отсветах единственного жирника Ихак казался совершенно бесплотным: того и гляди любое негромкое слово, любой неосторожный вздох сдует, унесет его прочь — разве что согревающее отца одеяло из шкур тому помешает.

— А-а, — еле слышно вздохнул он. — Но ведь когда-нибудь тебе потребуется выйти замуж, и человек, наделенный властью богом Ау, — не худший из женихов.

Уголки губ Ифанеи опустились книзу.

— Как посмотреть, — возразила она. — Одна жена у него уже есть. Она красива, горда, делить внимание мужа ни с кем не захочет... хотя на этот счет ей слишком тревожиться ни к чему. Обо мне, в лучшем случае, сразу же после свадьбы и позабудут.

Ихак залился натужным, беззвучным смехом.

— Мы с тобой думаем одинаково. А спросил я об этом только затем, чтобы всем, чем сумею, помочь тебе залучить его в мужья, если вдруг ты согласна смириться с этаким будущим. Хм-м... Но ты не согласна, а, стало быть, нам нужно строить другие планы.

Надо сказать, Ихак был куда проницательнее, чем о нем думали. Едва сообразив, что иного потомства, кроме единственной дочери, бог ему уже не пошлет, он припрятал часть сбережений — тюленьих кож и лезвий из вулканического стекла, самых ценных на Ау вещей — в местах, не известных кроме него никому. Он видел, как недовольна верхушка острова внезапным возвышением двоих из охотников, и понимал, что Провозвестник непременно постарался бы упразднить этот обычай, если б не опасался гнева простого народа. Однако охота на чужаков никому больше удачи не принесла, и все надежды других охотников на богатство и славу обернулись пустыми мечтами. Но миновавшая угроза в один прекрасный день могла снова поднять голову, а потому Ихак ни минуты не сомневался, что его должность отойдет в небытие вместе с ним. Понимал он и то, что Провозвестник не побоится трудностей, даже довольно серьезных — лишь бы наложить лапу на наследство Ифанеи.

Поразмыслил Ихак обо всем этом и кое-что придумал.


На следующий же день после Ихаковых похорон, когда Ифанеи — волосы распущены, лицо в знак скорби измазано пеплом — безмолвно, скрестив под собою ноги, сидела на холодном каменном полу своих комнат, к ней заглянул Провозвестник.

— Ифанеи, — объявил он, — я говорил с богом. Отныне должность отца твоего упразднена. Удивляться тут нечему: кабы богу было угодно ее сохранить, он непременно ниспослал бы Ихаку наследника, способного заменить его.

Ифанеи прекрасно знала, что в подобные пустяки бог отроду не вникал — до тех пор, пока жертвы на алтарь поступают без перебоев. На Провозвестника она даже не взглянула и, не сводя глаз с пола, негромко, будто сквозь слезы, ответила:

— На все воля бога.

— Бедная Ифанеи! — продолжал Провозвестник. — Все мы скорбим о смерти твоего отца, но твоя скорбь, несомненно, много сильнее. Какое счастье, что рядом с тобою — родня, которая о тебе позаботится!

На это Ифанеи не ответила ничего.

— Не забывай: я тоже тебе не чужой и очень тебя уважаю.

Но Ифанеи по-прежнему не отвечала ни словом.

— Очаровательная Ифанеи! — воскликнул тогда Провозвестник без тени насмешки. — Возможно, тебе в скором будущем захочется поразмыслить над выгодами тесной родственной связи со мной, а о своих желаниях я расскажу в более подходящее время.

В мешке под кроватью Ифанеи лежала наготове куртка с капюшоном, сшитая из некрашеной шкуры нерпы, и нож из черного вулканического стекла. Отдаленные от Обители Бога места, где Ихак спрятал большую часть своих ценностей, надежно хранились в памяти. Через неделю в Илу придут жители деревень северного побережья, принесут в Обитель Бога обычную дань — туши тюленей и морских птиц. Спустя пару дней они отправятся по домам, и кто сможет заметить в такой огромной толпе еще одного мальчишку?

— Я серьезно подумаю обо всем, что ты сказал, — отвечала Провозвестнику Ифанеи, не поднимая взгляда от пола. — Мой отец не раз говорил о великом к тебе уважении. Как хорошо, что мы с тобою в родстве! От всего сердца благодарю тебя за заботу.

Все это звучало бесхитростно, с какой стороны ни взгляни, и Провозвестник оставил Ифанеи, очень довольный собой.


Как раз в это время бог Ау, наконец, вернулся к Безбожникам и снова поговорил со Стеком. Вскоре «Праведная Месть» под покровом ночной темноты подошла поближе к острову, и Стек сошел на берег.

Каждый год вдоль берега моря тянулась длинная, беспорядочная вереница людей с северного побережья, везущих в Илу дань. На их санях высились груды тюленьих туш, кож, птичьего мяса и яиц, заботливо переложенных мхом. Каждый из путников в свой черед тянул сани с приношениями от собственной деревни, в каждой новой деревне число саней прирастало, и здесь, невдалеке от Илу, процессия превратилась в огромную толпу. Настроения паломников не портило даже то, что половина из них страдала от воздействия чрезмерного количества хмельной браги из водорослей, выпитой накануне. Из-за этакого многолюдства (а также вчерашней браги) появления чужого в своих рядах никто из путников не заметил.

В то время, когда Безбожники вошли в воды Ау, Стек был уже немолод, а за шестнадцать прошедших с тех пор лет изрядно поседел, но в остальном нимало не изменился. А значит, и на жителей Ау был непохож: кожа слишком темна, волосы слишком жидки, черты лица тоже не совсем те, хотя необычной для мужчин с Ау в них могла показаться разве что грубоватая лепка губ да резкость морщин у рта. Капюшон куртки он натянул на самый нос, голову опустил пониже, и те, кто шел рядом, решили, что незнакомец — попросту из другой деревни, а молчаливость его отнесли на счет вчерашней браги и разговорами ему не докучали.

Вокруг простирались земли Ау, ковер из высоких трав, отлого тянувшийся к склонам горного пика, увенчанного ледяной шапкой. Вдоль ручья там и сям торчали чахлые кустики ивняка, но других деревьев на острове не имелось. Повсюду — лишь зелень травы, черный камень да белый лед, и над всем этим нависла серая пелена облаков. Деревни, попадавшиеся на пути, казались не более чем кучками тесно прижавшихся друг к дружке земляных курганов, кое-где укрепленных китовьими ребрами. Заслышав путников, из низких землянок с криками выбегали детишки, одетые в куртки и штаны из тюленьих шкур, но все, как один, босиком. Поток паломников приостанавливался, обращался в буйный людской водоворот. Вслед за детишками из землянок со смехом, оживленно махая руками пришельцам, выходили взрослые, раздавали направо и налево еду и бурдюки — надо полагать, все с тою же неизменной брагой. Затем, будто бы по сигналу, которого Стеку приметить так и не удалось, пара-другая жителей деревни впрягалась в постромки своих саней, вереница паломников снова трогалась в путь, и деревня оставалась позади.

Издалека Илу казался лишь кочкой среди безлесого склона, Обитель Бога — лишь грудой черных камней; над всем вокруг господствовала громада все той же горы да льдисто-голубая речушка, бежавшая с ледника к морю. Подойдя ближе, Стек увидел перед собой всего-навсего очередную россыпь крытых дерном землянок, всего-навсего очередную толпу кричащей босоногой детворы, и только у самой Обители Бога сообразил: да ведь он уже в городе! А он-то думал, будто паломники просто минуют очередную деревню...


Разбившись, точно волна, о сооруженные из китовьих ребер ворота Обители Бога, людской поток хлынул в русла окрестных улиц. Увлекаемый толпой, Стек вскоре оказался на грязной, немощеной площади под открытым небом. Здесь ждали паломников женщины в куртках, расшитых перьями морских птиц, украшенных белыми, бурыми, тускло-зелеными узорами. При виде путников женщины громко, во весь голос запели. Единственным знакомым Стеку словом оказалось «брага» — его он запомнил в первые же часы после того, как примкнул к шествию. Паломники тут же обступили женщин со всех сторон и вроде бы завели с ними отчаянный торг, хотя ничего похожего на деньги Стек в их руках не заметил. Повернув назад, он не без труда протолкался сквозь встречный поток и вернулся к Обители Бога.

К воротам тянулась вереница саней, а многие из тех, кто за ними присматривал, с тоской поглядывали в сторону только что покинутой Стеком площади. Подойдя к мрачному, будто туча, человеку, стоявшему в очереди последним, Стек решительно взялся за постромки его саней, свитые из тонких полосок тюленьей кожи. Паломник тут же расправил плечи, заулыбался и, судя по тону, о чем-то спросил, однако на языке островитян Стек знал всего-навсего несколько слов. Возможно, «да», «нет», или «брага» за ответ бы вполне сошли, но тут лучше всего было промолчать. Старательно пряча лицо под капюшоном, Стек попросту кивнул в сторону площади.

Паломник, улыбаясь от уха до уха, бросил постромки, сгреб Стека в охапку, привлек к себе, обдал густым духом перебродивших водорослей, от души поцеловал в щеку. Сказав что-то еще (и с тем отправив в сторону Стека новую, духовитее прежней, волну перегара), он порылся за пазухой, вложил в ладонь благодетеля нечто твердое и не слишком уверенным шагом двинулся к площади.

Подарок островитянина оказался фигуркой какого-то неизвестного Стеку зверя, грубо сработанной из стеклянистого, золотисто-коричневого камешка. Пожав плечами, Стек спрятал ее в кошель под полой куртки.

Тем временем дело шло к вечеру. Вереница саней мало-помалу продвигалась вперед. Каждые сани останавливались перед стражниками у ворот, один из стражников, осматривая поклажу, пересчитывал горсть мелких округлых камешков, извлеченных из кошеля у пояса, и пропускал тащившего сани паломника внутрь. Другие стражники, ждавшие за воротами, оттаскивали сани в сторону, третьи разгружали их и оставляли порожними у входа в здание. Покончив с делами в Обители Бога, паломники один за другим выходили из ворот и со всех ног спешили на площадь, где собрались их товарищи.

К тому времени, как у ворот остановились сани, присвоенные Стеком, солнце почти скрылось за горизонтом. Страж осмотрел груз, сосчитал свои камешки и, почти не глядя на Стека, махнул ему: проходи. Подражая предшественникам, Стек бросил постромки и, как ни в чем не бывало, проследовал в Обитель Бога.

Навстречу густо пахнуло потом пополам с вонью горящего жира. Ярко освещенная комната оказалась невелика — дюжина человек заполнила бы ее до отказа. Пол устилали грязные, изрядно истертые множеством ног травяные циновки, ровные каменные стены были темны. Центр комнаты занимал невысокий массивный стол, а на столе одиноко лежал черный камень. Перед камнем, спиной к дверям, не сводя глаз с человека напротив — по-видимому, жреца — стоял паломник, вошедший в Обитель прежде Стека. Закончив пространную речь, жрец вынул из-за ворота кожаной рубахи полированный костяной диск и вручил его предшественнику Стека, после чего тот, ни слова не говоря, развернулся и вышел.

Стек подступил к столу.

— Бог Ау, — заговорил он прежде, чем жрец успел хотя бы раскрыть рот, — я здесь, как ты и наказывал.

Жрец сдвинул брови, хотел было что-то сказать, но тут же вытаращил глаза и оцепенел.

— Ты в очереди последний? — безжизненно, монотонно спросил он на Стековом языке.

— Да.

По телу жреца пробежала дрожь.

— На славу сработано, — сказал он. — Впрочем, этому я не удивлен.

— Времени у нас много?

— Нет, — отвечал жрец. — Я вновь вселился в этот камень, и, пока мы не покинем Ау, нам угрожает опасность. Идем.

С этими словами жрец наклонился и поднял со стола черный камень.

— Что? Прямо так по улицам Илу и пойдем?

— Да. Никто нам не помешает. Но ты должен найти байдару и отвезти нас к своему флоту.

— А просто вселиться в жреца и заставить его привезти камень к нам ты не мог? — спросил Стек.

— Нет. Не мог.

— Интересно, почему, — проворчал Стек, следуя за жрецом наружу, в сумерки вечера.

Стражники их будто бы не заметили, а кроме них поблизости от Обители Бога не было ни души. Не глядя по сторонам, жрец двинулся прочь от Обители, к площади, где днем толпились попутчики Стека. Сейчас площадь была пуста и темна — ни огонька вокруг, за исключением отсветов пламени жирников в дверных проемах землянок. Посреди площади жрец остановился, да так резко, что Стек едва не врезался в него сзади.

— Найди кого-нибудь, — не оборачиваясь, велел жрец.

— Кого именно?

— Любой сгодится, — отвечал жрец. — Там, между площадью и берегом, где хранятся байдары, устроились на ночлег паломники из деревень. Лучше всего кто-нибудь здоровый и сильный, однако хватай любого, кого сможешь взять живьем.

Зачем богу требуется человек из лагеря, да непременно живьем, Стек понял без пояснений.

— А одержимый тобою жрец в жертву не подойдет?

— Он уже минут десять, как мертв.

— М-да, незадача, — хмыкнул Стек. — По-твоему, я вот так, запросто, явлюсь в лагерь да уведу кого-нибудь?

— Именно, — сказал жрец, двинувшись дальше.

— В последнем разговоре ты об этом ни словом не помянул.

— Я сказал: ты обо всем узнаешь, явившись ко мне, в Илу. И ты согласился на это, — напомнил жрец, не замедляя шага.

Стек поспешил вдогонку.

— Но ты обещал, что сложностей не возникнет.

— И не возникнет, если ты будешь следовать моим указаниям.

Какую пищу предпочитает бог Ау, и что, пойдя с ним на сделку, его придется кормить, Стек понял еще во время первого, шестнадцатилетней давности разговора. Как правило, излишней сентиментальностью он не страдал, но в эту минуту вспомнил всех тех, с кем несколько дней шел в Илу. Улыбчивые, жизнерадостные, они, не скупясь, делились с ним пищей и брагой, хотя понятия не имели, кто он таков...

А еще лишили жизни дюжину его товарищей, и, если бы не заступничество бога, погубили бы куда больше, и самого Стека прикончили бы, не задумываясь, кабы прознали, что он не с Ау. Нет, человеческие жертвоприношения для Стека были делом привычным, не внушали ни страха, ни отвращения — разве что кое-какое сочувствие: ведь Безбожникам тоже нередко приходилось расплачиваться с богами собственной жизнью... однако не для того он зашел столь далеко, чтобы в последний момент дать слабину.

В паломничьем лагере вовсю бурлило веселье. Тут и там возвышались походные шатры, но большинство предпочло устроиться под открытым небом, передавая по кругу кожаные бурдюки с неизменной брагой. Окрестности освещали несколько костров, хотя из чего их могли разложить, если на острове нет ни деревца, Стек себе даже не представлял. На первый взгляд, все держались компаниями — беседовали, выпивали, закусывали. Знай Стек получше их речь, пожалуй, мог бы взять намеченную добычу за руку и со словами вроде «отойдем-ка в сторонку, есть разговор» увести от остальных. Но сделать этого он не мог, и, достигнув дальнего края лагеря, возможности выполнить требование бога все еще не находил. Тут ему пришло в голову, что, если он не сумеет отыскать кого-либо на Ау, за это придется заплатить жизнью одного из своих людей. Нет, такого он не допустит.

Остановившись невдалеке от дальней границы лагеря, Стек повнимательнее пригляделся к ближайшим островитянам. Дважды ночуя среди пилигримов, он старался устроиться с краю, где темнота надежно скроет чужеземные черты его лица, а окружающие не станут сверх меры докучать ему нежеланным вниманием. Если кому-то из этой толпы захочется побыть одному, он, вероятнее всего, проделает то же самое.

Стек двинулся вдоль края лагеря, держась возле кромки света костров, и вот, почти обойдя толпу пилигримов кругом, нашел, что искал — островитянина, сидевшего в одиночестве на песке, в сторонке от остальных. Стек замер, не сводя с него глаз, но островитянин с места не двигался. Выждав пару минут, Стек медленно подошел к нему со спины, убедился, что гомон пирующих надежно заглушит любой поднятый им шум, опустился на колени, крепко обхватил островитянина поперек туловища, свободной ладонью зажал ему рот... и тут же со смесью жалости и облегчения понял, что изловил не взрослого, а мальчишку.

Мальчишка изо всех сил впился зубами в его ладонь. Отпустить его, а значит, позволить позвать на помощь Стек не решился. Сам подать голоса не посмел тоже. Занес было кверху руку, которой прижал мальчишку к себе, собираясь врезать ему по затылку, но мальчишка мигом разжал зубы, вскочил и со всех ног пустился бежать вдоль берега.

Стек бросился вдогонку, быстро настиг беглеца, повалил на песок, завернул ему руки за спину, вздернул на ноги и, безо всякого толку брыкающегося, поволок за собой — туда, где у самой воды темнела фигура жреца. Все это время мальчишка отчаянно рвался из рук, но не издал ни звука.

— Долго ты возишься, — монотонно сказал одержимый богом жрец, даже не оглянувшись на подошедшего Стека. — Раздобудь байдару.

— Байдару? А с этим как быть? — возразил Стек. — Просто взять да отпустить? Не выйдет. Убивать его ты ведь пока не желаешь?

Прежде, чем бог успел на это ответить, ночную тьму расколол оглушительный грохот. Устроившиеся на ночлег паломники вскрикнули от неожиданности и ненадолго умолкли.

— Здесь оставаться очень опасно, — сказал бог. — Убираться надо, да поживее.

За спиной Стека, в лагере, кто-то захохотал, и паломники вновь зашумели, как ни в чем не бывало.

— Почему?

— Гора Муэу — вулкан, — пояснил бог. — И он здесь не один. Унесенный с острова, я больше не могу сдерживать ни его, ни остальные.

— Ты мог бы предупредить об этом намного раньше.

Волоча за собой пленника, Стек двинулся вдоль берега и вскоре нашел на песке небольшую охотничью байдару — связанный из ивняка и костей каркас, туго обтянутый аккуратно сшитыми кожами. На дне байдары обнаружилась бухта ремня. Связав им пленника, Стек окликнул жреца:

— Эй, сюда! Я нашел байдару, а ты доберешься до нас быстрее, чем мы до тебя!

Швырнув мальчишку на дно, он вытолкнул байдару за линию прибоя, на воду. Оставалось только надеяться, что кожа в пути не лопнет. Едва к байдаре подошел бог, шум лагеря вновь заглушил режущий уши грохот. Паломники дружно смолкли и снова загомонили. На сей раз в их голосах явственно слышался страх. Когда бог вскарабкался на борт, Стек оттолкнул байдару еще дальше от берега, прыгнул в нее сам и заработал найденным на берегу веслом.

— Придется тебе воду вычерпывать, — вскоре сказал он. — Для этой посудинки нас слишком много.

— Дай крови, — отвечал жрец, — и я позабочусь, чтоб мы не пошли на дно.

— Крови?! Ради того, чтоб вода через борт не плескала?! Что-то ты не внушаешь уверенности в своих силах. Разве ты не накормлен досыта жертвами жителей Ау?

— Сейчас я занят другим делом. Сдерживаю воды тающего ледника, которые вскоре хлынут вниз со склонов Муэу и смоют Илу в море. Пока мы не отойдем подальше от берега, опасность грозит и нам, и отвлекаться от Муэу я не могу. Будь я слаб, ни за что бы с подобным не справился, и как только эта опасность останется позади, ты во мне не разочаруешься.

— Черпай, — велел Стек. — Раненый, я до флота не догребу, а из мальчишки ни капли крови не выпущу. Вдруг ты, когда дело дойдет до жертвоприношения, заявишь: жертва-де никуда не годна?

Но жрец даже пальцем не шевельнул.

— Черпай, или пойдешь ко дну, — сказал Стек, еще пару раз взмахнув веслом.

Ни слова не говоря, жрец поднял со дна байдары черпак и принялся за работу.

Добравшись до Флота Безбожников, Стек сдал пленного с рук на руки матросам. По-прежнему одержимый богом, жрец поднял камень, взошел на борт, молча уселся под мачту и устремил немигающий взгляд вперед. Матросы старались обходить его стороной, хотя о том, что жрец мертв, Стек никому не сказал.

Стоянки на островах Безбожники уже бросили и теперь взяли курс на юг, прочь от Ау. После полудня небо потемнело, и сверху, будто снег, посыпались хлопья пепла. Палубы лодок тут же покрылись грязью. Безбожники поспешили укрыть лодки навесами и дружно взялись за швабры да метлы. Мертвого жреца по-прежнему все сторонились, а тот, покрытый толстым слоем пепла, неподвижно сидел под мачтой. Ночью над северным горизонтом поднялось зловещее алое зарево, и тогда Стек подошел к богу.

— Надо понимать, Ау тонет в волнах, тем самым освобождая тебя от заключенного договора?

— Да. Хотя это займет еще дней пять, а то и больше.

С подбородка мертвеца хлынула вниз крохотная лавина пепла. Кроме губ, на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Ну, а мы полным ходом идем прочь от Ау.

— Это я вижу, — откликнулся бог.

— Тело до срока продержится?

— Я думаю сохранить его до тех пор, пока в нем не отпадет надобность, — отвечал жрец. — Но на всякий случай расскажу, как надлежит провести обряд. Перережь жертве горло, и пускай кровь ее прольется на камень. При этом скажи вот что...

Тут бог произнес необходимые для ритуала слова.

— Ну, а затем, — продолжал он, — отправь оба тела за борт. Сделав это, ты и твои люди примете условия, о которых мы договаривались, и должны будете их соблюдать.

— Давай-ка еще разок пробежимся по этим условиям, — сказал Стек.

Голова жреца качнулась из стороны в сторону. Потревоженный пепел новой лавиной посыпался вниз с его лба, мертвые веки приподнялись, незрячие глаза, не мигая, уставились на Стека.

— Предупреждаю: затевать нового торга в последний момент я не намерен.

— Я тоже, — заверил его Стек. — Хочу лишь удостовериться, что между нами не возникнет недопонимания.

— Как пожелаешь. У меня опасений нет.

— Итак, вот на чем мы с тобой согласились. Мы не должны возносить молитв и приносить жертв ни одному богу, кроме тебя. С твоей помощью мы заставим всех, кого встретим, отречься от любых богов, обратившись к тебе, а несогласных умертвим над твоим алтарем. Так будет продолжаться до тех пор, пока среди живущих есть поклоняющиеся иным богам, а когда таковых не останется, приносить тебе в жертву людей мы более не обязаны, но почитать и далее должны только тебя одного. Ты же за это, со своей стороны, должен будешь оберегать нас от всех бед и невзгод и помогать нам в битвах с врагами. И мы будем править всеми народами на земле.

— До тех пор, пока блюдете уговор, — напомнил сидящий под мачтой труп. — А вздумаете нарушить условия сделки и переметнуться к другому богу, или не сумеете отыскать всех, поклоняющихся не только мне, гнев мой будет ужасен. Вот таким было наше с тобой соглашение.

— А если ты обещаний не сдержишь?

— Сдержу, — твердо сказал бог. — Или ты думаешь, я зашел так далеко только забавы для?

— Нет, разумеется, нет, — заверил его Стек.

Более труп жреца не сказал ничего.

Стек прошел на нос и встал у леера.

Он с самого начала понимал, что столкнуться Безбожникам довелось с божеством не из самых великих — с мелким божком какого-то родника или крохотного островка среди моря. Но так уж ли это важно, если, накормленный досыта, он сможет выполнить все обещанное и обеспечить Безбожникам спокойную жизнь?

Последние шестнадцать лет жилось им, точно во сне, да таком, что боялся Стек лишь одного — проснуться. Еда в изобилии, болезни редки, охотники с Ау после пары неудачных набегов оставили чужаков в покое, ни один мстительный бог их не преследует, а вскоре они и Безбожниками быть перестанут...

«Или ты думаешь, я зашел так далеко только забавы для?»

Да, то, что зашел бог далеко — возможно, куда дальше, чем ему хотелось бы — становилось все более и более очевидным. А еще... зачем мертвый жрец до сих пор стережет этот камень?

Ответ напрашивался сам собой: бог беззащитен и Безбожникам не доверяет. Но если так, зачем он поставил себя в этакое положение?

Допустим, он, как и говорил, амбициозен, а люди с Ау не сумели удовлетворить его амбиций в угодной ему мере. Но стоит ли ради одних амбиций пускаться на такой риск? Вряд ли.

«Гора Муэу — вулкан».

Похоже, сдерживая Муэу, бог Ау исчерпал или почти исчерпал силы. Тогда зачем шестнадцать лет выжидал? Отчего не бежал в тот же день, когда к островам подошел Флот Безбожников? Возможно, дожидался, пока опасность не возрастет настолько, что остров наверняка утонет в волнах целиком, тем самым освободив бога от обязательств перед людьми Ау?

Тут Стеку вновь вспомнился мокрый, извилистый путь вдоль побережья, и хмельные, словоохотливые островитяне, волокшие в Илу дань, и женщины, совавшие ему бурдюки с брагой, и попутчики, охотно делившиеся с ним в дороге рыбой и прочей, не столь узнаваемой снедью. Затем в памяти сам собою всплыл образ островитянина, грустившего в очереди к воротам Обители Бога, пока его не сменил Стек...

— Капитан, — окликнул Стека один из Безбожников, прерывая его размышления, — тебя на нос правого корпуса требуют!

Спустившись с палубы вниз, в правый корпус, Стек наклонился пониже и нырнул под парусину полога: выпрямиться во весь рост невеликая высота корпуса не позволяла. В носу он обнаружил двух членов команды, в изумлении склонившихся над съежившейся в комок обнаженной девушкой. На Стека она взирала с явной опаской, однако вполне владела собой (вот и во время погони да схватки на берегу не издала ни звука, а значит, панике не поддалась). В сравнении с прочими островитянами ростом она была невысока, широка в кости, волосы прямы и редки, а лицо... точь-в-точь лицо той самой женщины, которая — это Стек помнил прекрасно — погибла в местных водах около шестнадцати лет тому назад!

— Одежду ей раздобудьте, — велел он караульным. — Да глядите, никому обо всем этом ни слова.

Развернувшись, он выбрался из-под полога и вновь поднялся на палубу.


В тот вечер Стек ужинал под левым носовым пологом «О, Боги, Смилуйтесь», сидя на груде шкур, при свете одинокого жирника. Капитан «О, Боги, Смилуйтесь» сидел напротив, на койке. Склонив пониже головы, едва не касаясь друг друга коленями, оба вели негромкий разговор.

Стек рассказал товарищу обо всем происшедшем.

— Не сомневаюсь, этот бог сделает для нас все, что пообещал, — подытожил он. — Но также не сомневаюсь, что, отыскав другую, лучшую сделку, или решив, будто ему угрожает опасность, он без колебаний утопит нас в море, как народ Ау.

— Это само собой очевидно, — согласился капитан «О, Боги, Смилуйтесь». — Однако покоя тебе не дает другое. Сейчас ты в сомнениях из-за этой девчонки.

— Я ни в чем не сомневаюсь, — возразил Стек.

— Я знаю тебя с тех пор, как ты мамкину грудь сосал, — напомнил ему капитан «О, Боги, Смилуйтесь». — Другим можешь врать что угодно, но меня не обманешь.

Стек промолчал.

— Она не из наших. Спроси, где ее дом, кто ей родня — ответит: я, дескать, с Ау, а родней назовет людей, о которых мы слыхом не слыхивали.

— Но, если б не тот самый случай, — сказал Стек, — она выросла бы одной из нас.

— Если б не «тот самый случай», я был бы королем Терете, одевался в шелка да сидел бы на троне из золота и слоновой кости, окруженный придворными и рабами. Но так уж случилось, что король Терете стал одним из нас, бегущим от гнева богов, живущим тем, что добудет из волн, без роскошеств и без особых радостей, хотя, уверяю тебя, этаких мыслей ему даже в голову не приходит. И правильно. На эту дорожку только ступи — и куда она приведет? Одним из нас всякий становится лишь потому, что такой уж ему случай выпал.

— Многие годы тому назад ты отговаривал нас от этого курса, — с горечью сказал Стек. — А вот теперь он тебе по душе...

— Нет, — возразил капитан «О, Боги, Смилуйтесь», — вовсе не по душе. Главное, если уж ты намерен спустить этого бога и мертвяка его за борт, не приняв уговора, сделай так потому, что нашел выход, который не приведет всех нас к гибели. Помни: последствия этого шага будут ужасны. Не стоит предпринимать его из жалости к этой девчонке. Всем нам доводилось терять своих по ошибке или по невезению, и все мы об этом жалели, но никто никогда не рисковал из-за собственной жалости погубить весь флот. Не хотелось бы мне, чтобы ты стал в этом первым.

— Я о таком шаге ни слова не говорю.

Капитан «О, Боги, Смилуйтесь» промолчал.

Стек выудил из миски еще кусок рыбы, прожевал, проглотил.

— Бог крепко привязан к камню, и без жертвы его не освободить, — сказал он.

— Не так уж коротка его привязь: сил на оживление трупа ему хватает. Возможно, хватит и на что-то еще.

— Что сделают наши, если я швырну камень в море?

Оба умолкли, обдумывая Стеков вопрос, а, может статься, не желая на него отвечать.

— Противились мы богам и прежде, и, как видишь, живы, — сказал, помолчав, капитан «О, Боги, Смилуйтесь».

— Только не все, — заметил Стек.

— Что толку волноваться о мертвых? — возразил капитан «О, Боги, Смилуйтесь», опустив миску на койку, рядом с собой. — Слишком уж легко да просто жили мы все эти годы...

— А, может, до этого жили слишком уж тяжело?

— Может, и так. Но жили ведь.

Подходящего ответа у Стека не нашлось.


Тем временем Ифанеи, связанная по рукам и ногам, лежала в койке на борту «Праведной Мести». Напротив сидели двое караульных, ни на минуту не сводившие с нее глаз. Когда она задрожала от холода, ее укрыли потеплее, однако руки оставили на виду.

А если б и не оставили, что в том проку? Связали Ифанеи надежно, крепкой веревкой, свитой из тонких полосок тюленьей кожи, а разрезать пут было нечем. Нож у нее отняли сразу же, а, раздев, отыскали и иглы да шильца, аккуратно завернутые в лоскут кожи и пришитые изнутри к штанине. Сколько она ни искала пути к бегству, ничего толкового в голову не приходило.

Ифанеи понимала, что находится на борту одной из лодок Флота Безбожников, хотя названия этого, конечно, знать не могла. Не понимала другого: зачем ее захватили в плен? Убить даже не пробовали, не били, не унижали. Одежду, покончив с обыском, вернули. Зачем она вообще могла кому-либо понадобиться? Вот разве что им известно об Ихаковых захоронках... но это вряд ли.

В раздумьях прошел день, другой, третий... Все это время Ифанеи кормили и о прочих ее надобностях заботились, будто она больна и беспомощна. Только с койки вставать не позволяли, а рук и ног не развязывали ни на минуту.

Вокруг постоянно царила тьма. В туго натянутом сверху пологе не имелось ни щелки. Возможно, паре солнечных лучей и удалось бы просочиться внутрь, но солнце затмили густые тучи дыма и пепла, только Ифанеи об этом не знала. Знала одно — тесноту, темноту, крохотный огонек жирника да вонь немытых тел. Время шло, ничего не менялось, и, наконец, совершенно отупев от этакого однообразия, она вовсе бросила думать о том, что с нею станется дальше.

И вот, спустя неведомо сколько времени, Ифанеи проснулась от холода: чья-то рука резко сдернула с нее одеяло. Один из караульных придержал стянутые веревкой запястья, другой разрезал веревку на щиколотках, затем ее, насколько уж позволял низкий потолок, заставили выпрямиться и вытолкнули в узкий проход, тянувшийся вдоль корпуса лодки: с одной стороны — ряд коек, с другой — какие-то непонятные тюки да полки. Не успела Ифанеи сделать и пары шагов, как ослабшие от долгого бездействия ноги подогнулись в коленях. Караульные подхватили ее с двух сторон, вновь помогли встать и повели вперед, к неяркому свету, сочившемуся сверху сквозь квадратный проем в потолке.

Протянутые навстречу руки подняли Ифанеи на обнесенный леерами помост. Небо сплошь затянула черная пелена, от ледяного ветра не спасала даже теплая куртка. Помост освещали только чадящие факелы, несколько жирников да пламя углей в большой жаровне. Повсюду вокруг, вдоль лееров, толпились люди, а прямо перед Ифанеи стоял тот самый человек, который схватил ее и привез сюда. Взгляд его был бесстрастен, непроницаем. Никто не двигался, хотя платформу качало из стороны в сторону так, что Ифанеи на первом же шаге споткнулась, взмахнула руками, едва устояв на ногах.

Из середины помоста торчал толстый, высокий шест, у его основания высилась груда серого пепла, а перед нею лежал Камень Этойе.

— Бог Ау! — закричала Ифанеи. — Помоги мне!

Серая куча у подножья шеста отрывисто, сдавленно заперхала, дрогнула, всколыхнулась, растревоженный пепел закружился по ветру, и из-под шеста, заходясь в кашле, слегка пошатываясь, поднялся человек.

Длинные светлые кудри, одежду, лицо его покрывал толстый слой пепла, но Ифанеи он был знаком. Мало этого, в следующий же миг она, похолодев от ужаса, поняла: одышливый, глуховатый звук, принятый ею за кашель — вовсе не кашель, а смех.

— Ифанеи, — безжизненно, монотонно заговорил мертвый Провозвестник, — отцу тебя, в самом деле, послал я, а теперь я же заберу дар назад.

Ифанеи молчала, не зная, что на это ответить.

— Какова симметрия, — сказал бог. — Каково совершенство!

— Бог мой, я знаю: ты не оставишь меня без защиты, — залепетала Ифанеи. Губы ее дрожали от страха и холода. — Люди Ау — твои люди, и ты неизменно берег нас от всех невзгод.

— Ау утонул в волнах, — сообщил ей жрец. — Ни пяди земли от острова не осталось. А ты была предназначена мне в жертву еще до рождения. Ихаку я тебя, можно сказать, одолжил. Если ты, наконец, вернешься ко мне, это будет только справедливо.

Однако и люди вокруг, и тот, темнокожий, с жестким, суровым лицом, хранили молчание.

— Ау ушел под воду? — ахнула Ифанеи. — Но почему? Выходит, ты предал нас!

— Такова уж природа вашего острова, — объяснил бог. — А даровать хоть одному из людей вечную жизнь я никогда не мог. И никогда никому ничего подобного не обещал.

Ифанеи почувствовала в словах бога обман, но подходящей отповеди подыскать не сумела.

— А как же Этойе? — спросила она. — Ведь он сослужил тебе службу! Не признай он тебя своим богом, не откажись от других богов, торчать бы тебе на том островке до сих пор, не слыша ничего, кроме птичьих криков. Неужели и это тебе нипочем?

— Этойе сослужил мне службу только из своекорыстия, — откликнулся мертвый жрец. — Ради собственной алчности он брата родного не пощадил. Но тебе, разумеется, об этом известно — сказание об Этойе у всех на слуху. И удивляться тут нечему. Так уж устроены люди, ну, а мне это волею случая оказалось на пользу.

Ифанеи окинула взглядом стоявших вокруг. Несомненно, они перережут ей горло так же легко, как сам Провозвестник, приносивший жертвы богу Ау. Понимают ли они, с кем связались? Языка их она не знает, предостеречь их не может... но, даже если б могла — захотела бы?

Однако сделать она не может ничего. А если так, не станет ни плакать, ни молить о пощаде.

Нетвердым шагом подступив к Камню Этойе, Ифанеи неловко опустилась на колени, расправила плечи, насколько позволил сотрясавший все тело озноб, и замерла в ожидании смерти.


Стек видел, что девчонка не из трусливых, и, думая о предстоящем, благодарил судьбу. По крайней мере, ему не придется, сжав сердце в кулак, выносить ее жалобный плач да вопли.

Охваченная дрожью, девчонка преклонила колени у камня и высоко вскинула голову, будто бы призывая руку с ножом не медлить. Глаза ее были открыты, но взгляд устремлен не на перемазанный пеплом труп жреца, а на него, на Стека.

Выходит, храбрость жертвы тоже способна обескуражить... а этого Стек вовсе не ожидал.

— Что она сказала? — спросил он бога.

— Это неважно.

— Однако мне любопытно.

— Ты тянешь время. Интересно, зачем?

— А куда ты так торопишься? — спросил Стек.

— Никуда. Просто это неважно.

Стек не ответил.

— Что ж, ладно. Эта девица молила меня о помощи, ссылаясь на договор, заключенный мной с жителями Ау. Я объяснил ей, как обстоят дела. Вот и все.

Да, вот и все...

Переведя дух, Стек заговорил:

— Безбожники! Сдается мне, я повел вас неверным курсом.

— А мне сдается, что этому кораблю требуется новый капитан, — вставил мертвый жрец.

— И если людям придется не по душе то, что я сейчас скажу, этот корабль вправду возглавит новый капитан, — заверил его Стек.

Труп жреца дрогнул, словно бы собираясь шагнуть вперед, но из толпы у лееров раздался голос:

— Только тронь его — живо отправишься за борт вместе с камнем своим!

Вокруг одобрительно зароптали.

— Посмеете бросить меня за борт — мигом поймете, как жестоко ошиблись, — отрезал бог, но предпринимать еще что-либо поостерегся.

— Накормленный желанной пищей, — продолжал Стек, — этот бог почти наверняка сможет сделать все, что нам обещал. Он требует крови, но никому из наших проливать ее не придется.

Взгляд Стека скользнул в сторону Ифанеи.

— Однако послушайте, отчего и как этот бог отрекся от обещаний, данных народу Ау. Огромная гора над Илу была вулканом, и не единственным в этих краях. Тысячу лет — тысячу лет! — бог, держа уговор, берег островитян от беды, но за столь долгий срок исчерпал силы. Еще бы! Вообразите, какую он сдерживал мощь: выпущенная на волю, она стерла с лица земли целый остров! И как же этот бог поступил, увидев, что вечно держать в узде пламя не сможет? Велел людям Ау, верно служившим ему все это время, строить лодки и бежать с острова под его покровительством? Нет. Он за спиною островитян заключил союз с нами, а их бросил на произвол судьбы. И, когда мы станем ему обузой, сделает то же самое.

Многие из вас прожили на попечении этого бога всю жизнь. Остальные давно привыкли жить в вечном противоборстве со всеми богами и народами мира, а потому не задумываются о том, что нас ждет, если богу Ау не хватит сил сдержать обещаний. А вот я... Возможно, от легкой жизни я стал сверх меры мягок и сентиментален, однако судьба людей Ау очень мне не по нутру. Так что, если хотите союза с этим богом, выбирайте другого капитана.

— А если не хотим? — выкрикнул кто-то.

— Тогда нужно отправить труп с камнем за борт и уходить отсюда, да поскорей. Толика силы у него еще есть, и кой-каких бед он натворить сможет, но далеко за нами, думаю, не погонится. Богам соседних вод это придется не по вкусу, а если что, кормить его там, на дне моря, все равно некому.

— А вот я вам сейчас покажу свою силу! — сказал труп.

— Покажи, покажи! — подзадорила бога одна из старух. — Слабость твою все мы знаем, а Стек нас еще ни разу в жизни не подводил!

Тут лодка, как будто слова старухи послужили сигналом, накренилась на правый борт. Успев ухватиться за леер, Стек проводил взглядом троих-четверых, кувырком полетевших в воду. Матросы заскользили по палубе, камень покатился к борту, но жрец подхватил его, а в следующий же миг над водой поднялось толстое мертвенно-бледное щупальце. Рухнув на палубу, извиваясь змеей, оно нащупало леер, обвилось вокруг него, потянуло...

Леер треснул, отлетел в сторону. К первому щупальцу, вцепившись в обшивку, присоединилось второе, за ним последовало третье. Вытряхнутые из колец, факелы запрыгали по палубе, скатились в воду, но палубу по-прежнему озаряли дрожащие, мерцающие отсветы пламени — пламени, охватившего парус.

— Ты! — крикнул Стек, ухватив за плечо ближайшего из матросов. — Отдать левый корпус!

Матрос опрометью бросился выполнять приказ, по пути перебросился парой слов еще с несколькими, подвернувшимися под руку, и те последовали за ним. Стек, выпустив леер, соскользнул вниз, уперся ногами в одно из щупалец.

— Все в левый корпус! — заорал он.

Как справиться с чудищем на одном-единственном перегруженном корпусе, он не знал, однако погасить пожар и выровнять судно, похоже, не удастся, а значит, других шансов на спасение нет.

Сам Стек решил атаковать чудище, как уж сумеет, полез за пазуху за ножом, и тут рука его наткнулась на поясной кошель. Ничего полезного в кошеле вроде бы не имелось — пара иголок, моток рыболовной лесы, пяток крючков, да еще...

Оглядевшись в поисках девчонки с Ау, он увидел, что та карабкается по накренившейся палубе вверх, а руки ее по-прежнему связаны. Прыгнув за ней, Стек ухватил ее за лодыжку и потянул к себе. Девчонка рванулась прочь, замахала руками, и ее кулачок чувствительно угодил ему в челюсть, прямо под ухом.

— Стой! — заорал он, хотя и знал, что девчонка его не поймет, однако она разом прекратила сопротивление. — Гляди!

С этими словами он выудил из кошеля тот самый кусочек отполированного золотистого стекла, увезенный с Ау, и сунул девчонке под нос.

Едва взглянув на фигурку, девчонка схватила ее, зажала в кулак, что-то крикнула, и мощные щупальца тут же замерли, а треск ломающихся досок стих.

— Лезь, — велел Стек, подталкивая девчонку наверх, к почти освобожденному левому корпусу, и карабкаясь следом.

— Стек! — со странной натугой просипел мертвый жрец. — Стек! Что это?

— Малая доля острова Ау, — не оборачиваясь, пояснил Стек.

Добравшись до верхнего края палубы, они с девчонкой спрыгнули в левый корпус за миг до того как Безбожники, освободив его, принялись сворачивать пологи и разбирать весла.

— Она не из жителей Ау! — вскричал мертвец. — Я ничего ей не должен!

— Ну так попробуй ей воспротивиться!

Ответом ему был нечленораздельный вопль. Правый корпус «Праведной Мести» скрылся в волнах, огонь, охвативший мачту, угас, и теперь все вокруг освещали только факелы на палубах других лодок. Остальной флот по-прежнему держался невдалеке. Все с ужасом ждали, что последует дальше.

— Гребите к ближайшему судну! — приказал Стек. — Пока девчонка с нами, нам опасаться нечего. А что до других — натравить чудищ и на них он не в силах, иначе давно б натравил.

Девчонка, дрожа, сидела на дне корпуса, крепко сжимала в ладонях крохотный стеклянный амулет. Стек подошел к ней и одним взмахом ножа перерезал веревку, стягивавшую ее запястья.

— На юге есть одно место, — сказал он, хотя и знал, что девчонка его не поймет. — Высокая гора — говорят, с вершины можно до звезд дотянуться.

Девчонка молчала, однако ответа Стек и не ждал.

— Слыхал, бог Ау? — спросил Стек.

Бог тоже не отозвался ни словом.


Наутро Флот Безбожников, уменьшившийся до пяти лодок, взял курс на юг. Камень Этойе, а с ним и бог острова Ау, остался позади, глубоко под безликими волнами моря, в окружении одних лишь безмолвных костей да холодных, ко всему равнодушных рыб.


-----

[1] Ширстрек – верхний пояс наружной обшивки корпуса судна, граничащий с главной палубой.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг