Евгений Филенко

Цель и средства


Залп из фотонной пушки пришелся выползшей на берег реки бронированной черепахе прямо в носовую часть, где скрывалась кабина пилота и вся интеллектронная начинка. Сверкающий ребрами рассеивателей панцирь черепахи мгновенно потемнел, а сама она прекратила движение. Дело было сделано, и даже не верилось, что победа далась так легко. Шагающий механизм, похожий на громадного шестиногого паука, ступил на мелководье и без особой спешки, соблюдая предельную осторожность, форсировал реку. Обошел недвижную черепаху по широкому кругу, не выпуская из прицела пушки и ракетниц. Остановился на почтительном расстоянии, дважды просканировал казавшееся безоговорочно мертвым вражеское железо. Если внутри кто-то и остался в живых после атаки, он был обречен на медленное и безнадежное умирание вдали от основных сил и технической поддержки. Гигантский паук находился бы в том же положении, но у него было преимущество: он победил в этой короткой дуэли.

Неловко перебрав ломкими на вид, а на самом деле сделанными из сверхпрочных сплавов конечностями, паук приблизился к черепахе, которая уже начала исходить черным дымом умирания.

В этот миг черепаха нанесла ответный удар из тех немногих бортовых орудий, что сохранили боеготовность. Этого, впрочем, хватило с лихвой.

Тело паука по красивой дуге улетело в реку. Лапы уцелели. Лишившись управления, постояли какое-то время сами по себе, а затем сложились внутрь и рухнули на обожженную землю.

Граф Карранг о’Каррапт, пилот черепахи, контуженный, совершенно оглохший и почти ослепший в закопченном и залитом липкой дрянью из биомеханических внутренностей шлеме, на ощупь запустил процедуру экстренной эвакуации. Внутри боевой машины что-то неприятно заскрежетало и умерло бесповоротно. Со всех сторон подступал жар, и с каждым мигом он делался нестерпимее. Богохульствуя разбитыми губами, граф содрал бесполезный шлем, нечаянно вдохнул ядовитую дымную взвесь, что заполняла кабину вместо воздуха, и ясно понял: если он не найдет способ выбраться из этой душегубки в течение минуты, ему конец.

Он еще успел распустить страховочные лапы и подобраться к аварийному люку, но здесь силы его оставили окончательно. Граф криво усмехнулся. Не потому что был исполнен сарказма по поводу постигшей его участи. Считалось хорошим тоном встретить собственную смерть с весельем. Тогда и у престола небес грустить не доведется.

Но с престолом пришлось повременить.

Чьи-то сильные руки ухватили графа под мышки, протащили сквозь люк, будто куклу, несколько раз неаккуратно приложили башкой о разнообразные технические выступы и так же, волоком, без уважения к роду и званию, переместили на безопасное расстояние.

Спустя мгновение черепаха взорвалась.

Граф захлебнулся горячим воздухом. Он все еще не мог открыть склеенные инфопроводным гелем глаза.

— Я должен благодарить вас, сударь. Хотя за манеры стоило бы убить...

— Идите в пекло, — услышал он.

Голос был странный, словно бы синтезированный, даже в короткой энергичной фразе отчетливо звучал чужеродный акцент. Но, хвала небесам, не квэррагский, и на том спасибо.

Затем в лицо ему плеснули речной водой, и это ощущение было слаще всего, что доводилось когда-либо переживать.

Карранг о’Каррапт протер глаза, смахнул с горящей кожи копоть и грязь. Обнаружил возле самых губ жерло фляжки и, предав забвению всякую разумную предосторожность, присосался к ней, как младенец к материнской груди. Простая вода, хотелось бы думать — не из этой реки, в которой валялись осколки военного железа, а парой миль вверх по течению, где еще вчера работала переправа, с утра навалено было трупов в три слоя. «Так и этак я не жилец», — мимоходом подумал граф и продолжал наливаться сомнительным нектаром.

Теперь он был в состоянии соображать и, что во стократ важнее, рассмотреть своего спасителя.

Увиденное оптимизма ему не добавило. Конечно, не квэррагский бронеходчик, но тоже не подарок судьбы.

— Что вы тут потеряли, сударь? — спросил граф недружелюбно.

— Вы чертовы идиоты, — прозвучало в ответ. Сказано это было с полной безысходностью и едва ли не со слезами. Воистину, отчаяние на всех языках звучит одинаково. — Как же вы всем надоели со своей идиотской войной!

Штатский наблюдатель из Галактических сил разъединения. Молодой, бледнокожий, обликом и статью вылитый лесной дух, как их принято описывать в детских сказках и низкопробной литературе для великовозрастных недоумков с задержками в развитии. Разве только уши не заостренные да волосы не зеленые, а, судя по торчащим из-под синей кепки с козырьком и эмблемой ГСР (не то колосья, не то ветки какого-то диковинного растения, сплетенные в уродливое подобие венца) прядям, обыкновенные, темно-русые. А вот глаза сразу выдавали чужака: и разрезом, и цветом, и, что самое главное, выражением. Все наблюдатели, с которыми сводила судьба графа, взирали на него с одинаковым выражением презрительного сочувствия.

— Я не просил вас меня спасать, — буркнул Карранг о’Каррапт и, уже самолично овладев флягой, мигом ее ополовинил.

— А я не просил уничтожать наш пост! — рявкнул чужак и указал в направлении подступавшего к реке леса.

— Ничего о том не знаю, — озадаченно пробормотал граф. Как бы ни складывался ход боевых действий, палить по наблюдателям запрещалось приказами во всех инстанциях и считалось не то чтобы преступлением, а дурным тоном, поступком глубоко бесчестным. — Не наших рук дело, а этого... — Он мотнул головой в сторону останков паука.

— Какая разница! — со всхлипом выдохнул чужак.

Что верно, то верно: наблюдатели никак не могли уяснить явные, прямо-таки бросавшиеся в глаза отличия абхугов, к каким граф о’Каррапт имел несравненную честь принадлежать, и квэррагов, из коих происходил его ничтожный и подлый враг.

— Все же разница есть, — проворчал граф. — Помогите мне встать, как вас там...

— Я не представился, — огрызнулся чужак.

— Ну, так сейчас самое время.

— Черт с вами. Виталий Григорьевич Жарков, ксенолог третьего класса, младший инспектор Галактических сил разъединения. Можно просто Вит.

— Что в этом варварском наборе звуков является родовым именем?

— Полагаю, Жарков.

— А титул?

— Нет у меня никакого титула!

— Прекрасно, — величественно промолвил граф. — Карранг о’Каррапт, третий сын патриарха Дома-над-Стремниной и наследник графских привилегий. От имени всех благоденствующих ветвей родового древа о’Каррапт и в память о покинувших сей мир выражаю вам, плебей Жарков, признательность за мое спасение от нелепой и несвоевременной гибели. Как только представится удобный случай, вы будете вознаграждены. А теперь...

— Не советую проявлять избыточную активность, ваше сиятельство, — быстро сказал Жарков. — Если я что-то смыслю в анатомии, у вас раздроблены кости левой ноги.

— Вздор, — сказал граф, попытался встать и тут же повалился набок. — Вздор, — повторил он уже не так уверенно и, дотянувшись до поврежденной конечности, осторожно ощупал ее сквозь толстую ткань пилотского комбинезона. — Но я не чувствую боли. И как вы можете знать, что с ногой, не видя раны?

— Полагаю, вы получили дозу анестетиков еще в кабине, — сказал Жарков. — Через эту липкую дрянь на лице. Что касается раны, то я... гм... вам проще считать, что я ее все-таки вижу.

— Эти ваши штучки, — сказал граф неодобрительно. — Интроскопия какая-нибудь. Я думал, они хороши только для своих.

— Вы нам не чужие, — возразил Жарков. — Всякое мыслящее существо в Галактике для нас не чужое. Я бы ввел поправку: здравомыслящее, — добавил он язвительно, — однако вряд ли ее поддержат в высоких инстанциях.

— Поэтому вы вечно лезете не в свои войны, — не удержался от ответного сарказма Карранг. — И получаете по башке от всех конфликтующих сторон. Как сейчас. Хотя это не я разнес ваш пост.

— Бьюсь об заклад, ваш соперник станет утверждать то же самое, — фыркнул Жарков.

— Не станет, — уверенно заявил граф. — Если его не разорвало при взрыве, наверняка он уже утонул.

«Что снимает многие вопросы, — присовокупил он мысленно. — На тот случай, если начнется разбирательство с дирекцией ГСР. Всегда нужен мертвец, чтобы свалить на него все военные преступления».

Вновь демонстрируя несоразмерную с его статями силу, Жарков подтащил графа к поваленному в ходе бойни дереву, прислонил поудобнее и сунул в руку фляжку.

— Я должен проверить, — сказал он.

— Нет, не должны, — запротестовал было граф, но его никто не слушал.

Глядя на чадящие останки черепахи, которая еще недавно гордо именовалась «Его Императорского Величества Шестого Панцирного Трех Огнегривых Штандартов Батальона краулер-бронеящер «Беспощадный Ратоборец», граф замедленными движениями снимал с лица подсохшие ошметки геля. Гель умер, а это значило, что вскорости прекратится действие анестетика и даст о себе знать вся приглушенная до поры боль. Левой ногой дело не ограничится. Были еще ожоги, ребра и отбитый при взрыве ливер. Голова слегка плыла, ей тоже досталось. Вдобавок он надышался угара. Перспектива ожидалась не из приятных. Охлопав себя по карманам, граф с горечью убедился, что личное оружие утрачено — должно быть, осталось в кабине «Ратоборца». Безоружный и раненый, спустя короткое время он должен был всецело полагаться на добрую волю чужака и его смутные представления о манерах и чести.

Карранг не без труда скосил взгляд на реку. Увиденное ему не понравилось.

Жарков возвращался. За его спиной, с той стороны, где догорал паучий остов, вздымался столб дыма, похожий на аккуратный маленький смерч. Весь этот дым, вонь и горелое железо казались слишком неуместными в окружении живой цветущей природы. Неуместными и отвратительными. Еще более отвратительно было то, что Жарков тащил за собой на волокуше, наспех смастеренной из обломков паука, тело пилота-квэррага.

— За каким чертом вы приперли сюда эту падаль? — с отвращением спросил граф, приподнимаясь на локтях.

— Он жив, — сообщил Жарков, несколько запыхавшись.

— Давайте же исправим это упущение, — сказал Карранг и рефлекторно потянулся за отсутствующим оружием. — Черт... Найдите какой-нибудь камень побольше. Из сочувствия к вашему чистоплюйству я сам сделаю всю работу.

— Вот вы граф, — сказал Жарков. — Кажется, должны что-то понимать в кодексе чести, а ведете себя, как голодный дикарь. Это женщина.

— Это квэррагская самка, — небрежно заметил граф. — Паучиха. На таких мои представления о чести не распространяются.

— Здесь и кроется наше главное отличие, — констатировал Жарков. — Наша этика универсальна, а ваша — избирательна.

— Допустим, — безразлично пожал плечами Карранг. — Как вы намерены поступить с полумертвой шлюхой?

— Так же, как и с вами, — сказал Жарков довольно резко. — Попытаться спасти.

— Вздор, — отрезал граф. — Будь вы на моем месте, я и пальцем не пошевелил бы.

— Поэтому вы беспрестанно воюете между собой, — наставительно произнес Жарков. — А мы осваиваем Галактику.

— Демагогия, — проворчал граф.

— Ну, хорошо, — внезапно сказала паучиха. — Тогда подыщите камень мне.

Жарков в сердцах сплюнул.

— Идиоты, — сказал он с досадой. — Стадо идиотов, которым дали в лапы оружие и засунули в самоходные коробки для большей убойной силы. А я должен с вами возиться.

— Дайте мне камень, — упрямо повторила паучиха, без особого успеха пытаясь перевернуться на бок. — Или какой-нибудь сук покрепче. Сами же ступайте по своим делам.

У нее было худое злое лицо в пятнах копоти, из сломанного носа сочилась кровь. Выбивавшиеся из-под шлема пряди пепельных волос тоже слиплись от крови. Один глаз почти заплыл, зато другой горел стальным светом ненависти.

— Послушайте, барышня... — начал Жарков.

— Я никакая вам не барышня, — прошипела паучиха. — Плагупта Плелуммоклет Ракрирквири, капитан броневого ударного кулака Республики Квэрраг, к вашим услугам, в которых вы, как я понимаю, вовсе не нуждаетесь.

«Плагупта. Карранг. С такими именами только и воевать».

— Жарков, — сказал он вслух. — Виталий Жарков, младший инспектор Галактических сил разъединения, к вашим услугам, без которых вам, впрочем, как и графу, никак не обойтись. — Вздохнув, он добавил: — Можно просто Вит.

— Жарков, — скрипнула паучиха. — Этого достаточно. Остальное излишне, все равно не запомню. Так вы дадите мне какое-то оружие?

— Ну вот еще, — возмутился Жарков.

— Кого может интересовать имя грязной дикарки? — промолвил Карранг, ни к кому специально не обращаясь.

— Заткнись, поганый стервоед, — без промедления ответила Плагупта.

— Заткнитесь все, — возвысил голос Жарков. — И честно признайтесь, есть ли у кого-нибудь личные коммуникаторы. Это важно. Потому что мои средства связи погибли вместе с постом.

— Я тут ни при чем, — быстро сказала Плагупта. — Это дело вонючего абхуга.

Граф гнусно захохотал.

— Да вы провидец, плебей Жарков! — воскликнул он. — Впрочем, все квэрраги — преступники и лжецы. Творят злодеяния, а после лгут, что их и близко не было... Зачем вам коммуникатор, которого у меня так и так нет? Скоро подойдут основные силы абхугов, и все разрешится естественным порядком.

— Ваши основные силы, — хищно заметила Плагупта, — точнее, то, что от них осталось... уползают на восток за Аспидовы Столбы. К вечеру здесь будет квэррагский бронекулак, и мы с этим ублюдком всласть покоммуницируем.

— Нормально, — сказал Жарков напряженным голосом. — Два живых, но совершенно чокнутых полутрупа и один живой, нормальный наблюдатель, которому век бы за всем этим неподобством не наблюдать. У меня для вас плохие новости, господа душегубы. К дамам тоже относится. Никого здесь не будет ни к вечеру, ни к утру. Вы, двое придурков, отбились от своих армий и вместо того, чтобы идти с ними на соединение, сцепились в самой бессмысленной дуэли, какую только можно вообразить. Здесь нет ничего, что стоило бы оборонять или отбивать, ни стратегических высот, ни драгоценностей. Уж не говорю о том, что в таких вопросах оружие вообще бесполезно... И кто-то из вас, а вернее всего, оба совместными усилиями разнесли мой пост. Теперь вы валяетесь на выжженной земле с переломанными конечностями, зубатите и сволочитесь, корчите из себя непобежденных воинов. Между тем как цена вашим амбициям ломаный грош, и если мы сообща не придумаем, как связаться с любой из сторон конфликта, где я отдаю понятное предпочтение силам разъединения, возле реки останутся два гордых трупа и один очень злой наблюдатель, которому любоваться ими в хрен не уперлось.

Жарков остановился, чтобы перевести дух. Он потянулся к фляжке, которая обыкновенно была приторочена к поясу, но вспомнил, что отдал ее графу.

— Питьевой воды у нас тоже нет, — сказал он в пространство.

— У меня есть, — откликнулась Плагупта, которой все же удалось повернуться на бок. — Но если вы, Жарков, намерены хотя бы каплю подарить абхугу, лучше я вылью ее на землю.

— От квэррага я краюхи хлеба в голодный год не приму, — парировал граф.

— До чего же с вами весело, — горестно хмыкнул Жарков.

Он глотнул из протянутой фляжки и вернул ее женщине.

— Если у кого-нибудь имеются мысли насчет выживания в ближайшие сутки или двое, сейчас самое время ими поделиться, — сказал он задумчиво.

— Выживать в обществе тухлого абхуга?! — возмутилась Плагупта. — Разве что в надежде увидеть, как он сдохнет первым.

— Вы точно не имеете никакого завалящего оружия? — спросил граф. — Мне проще застрелиться, чем слышать квэррагский голос и обонять квэррагский смрад.

— Ну, нормально, — сказал Жарков с раздражением. — Что ж, будем выживать по моим правилам.

Не особо церемонясь, он сгреб графа за плечи и, невзирая на вялые протесты, перетащил вдоль вывороченного с корнем дерева подальше от агрессивной дамы. Немного поразмыслив, он с некоторой даже деликатностью переместил паучиху на десяток шагов в направлении реки.

— Что вы задумали, плебей? — полюбопытствовал Карранг, которого эти манипуляции начали забавлять.

— Выкроить себе с полчаса свободного времени, — сквозь зубы ответил Жарков. — Надеюсь, за этот срок вы не успеете сползтись и перегрызть одна другому глотки или что там у вас принято перегрызать у недруга.

— Неплохая, между прочим, идея, — заметила Плагупта. — Вы ступайте, инспектор, ступайте, куда вы там нацелились...

— Мать вашу, — сказал Жарков обреченно.

И отволок злобно хихикавшую стерву еще на пару десятков шагов.

Поминутно оглядываясь, он быстрым шагом, на ровной местности переходя на бег, устремился к догоравшим в глубине чащи руинам поста.

Ракета взорвалась в техническом отсеке. Точнее, ракет было не меньше двух, но они обычно и отстреливаются парами либо кассетами. Первые пробивают защиту, те, что останутся, довершают начатое. Ракета была мелкая, для поражения живой силы, иначе никаких руин и в помине бы не было, а осталась бы воронка в оторочке мелкого керамического крошева. Откуда она прилетела, установить без специальной аппаратуры для просчета разлета осколков было невозможно. И сама ракета была, по наивной хитрости конфликтующих сторон, лишена маркировки. Зато теперь наблюдательный пост, самодвижущийся комплекс мониторинга и прочая, и прочая лишился защиты, управления и всего на свете.

Жарков задумчиво попинал оплавленный кусок корпуса, подвернувшийся под ноги при входе в отсек мониторинга. В то, что от него осталось. По отсеку прогулялась фотонная пушка, и уж она-то определенно не предъявила никаких указаний на свою принадлежность. Хотя... опять же при наличии специальной аппаратуры... можно было исследовать какие-нибудь спектры, отпечатки, прочую чертовню и установить виновного в нарушении засвидетельствованных всеми сторонами соглашений о нейтралитете и безопасном функционировании ГСР. Ясно было, что никто этим заниматься не станет. Две боевые машины, ведомые осатаневшими от ненависти остолопами, лупили навскидку по всему, что даже отдаленно смахивало на вражескую технику. Хотя наблюдательный пост ГСР визуально напоминал собой что угодно, только не бродячие, ползучие, с грехом пополам летающие груды металла местного изготовления.

Повздыхав, Жарков поплелся в гигиенический отсек. Разумеется, в то, что от него осталось.

Здесь его, помнится, и застигла атака. Он умылся, смахнул суточную щетину, постоял под душем и уже почти оделся, когда начался весь ад. Даже кепку не забыл. Случись пятью минутами раньше, он выскочил бы наружу в костюме Адама. А отмотать назад еще минут десять-двадцать — тут бы и остался.

Наблюдатели гибнут редко. При всем безумии бесконечной войны, охватившей эту горемычную планету, наблюдателей принято было не задевать, по возможности обходить стороной и при случае выказывать знаки уважения.

Конечно же, возникал резонный вопрос, на кой дьявол им вообще позволили встать разделительными постами между воюющими сторонами, ежели никто не намеревался делать реальные шаги к примирению. На сей счет имели хождение разные теории.

Официальная, для массового употребления, гласила, что в правящих кругах Империи Абхуг и Республики Квэрраг начали понемногу набирать силу здравомыслящие силы, не желавшие тотального истребления. Кое-кто, как представлялось оптимистам, повел вокруг себя мутным от адреналина взором, и увиденное ему не понравилось. Выжженные пространства, крепости вместо домов, бронемехи вместо звездолетов, снаряды взамен хлеба. Болезни, которые никто не лечит, поскольку все заняты изобретением «этнического» оружия, способного подчистую искоренить супостата и не тронуть сородича. Но самые лучшие образчики, самые злые вирусы с тупым беспристрастием косили что абхуга, что квэррага. Мирное население как социальная категория давно исчезло, на войну работали едва ли не от рождения. И этот воображаемый «кое-кто» пытался-де пресечь охватившее планету безумие или хотя бы дать ему укорот. Каковое стремление надлежало всячески поддерживать и поощрять. И вставать мирными цепями всюду, где только возможно развести войска.

Низовые инспекторы, кто самолично стоял в цепях, такие как Жарков, придерживались более прагматичной точки зрения. Силы разъединения цинично использовались обеими сторонами с тем, чтобы под благовидным предлогом взять тайм-аут, перевести дух, зализать раны и укрепить потрепанные армии. И во благовремении с новыми силами обрушиться на неприятеля, по возможности застав его врасплох, сметя чужеродных наблюдателей, которые все едино по статусу своему не могут давать отпор и даже не вооружены. Победителей, как известно, не судят. А смерть наблюдателей всегда можно свалить на побежденных.

Жаркову повезло. Он выжил. Схватил в охапку комбинезон, обувь, кепку и выжил. А про личный браслет-коммуникатор забыл. Зря, между прочим. Браслет сейчас был бы полезнее, чем штаны.

В совершеннейшей прострации он поковырял носком ботинка в груде разнокалиберного мусора. В сердцах пнул бесформенный оплавленный ком, что был шкафчиком с личными вещами. На базе ГСР ему внушали: никогда, никогда не снимай браслет с запястья, балбес несчастный, ни в постели, ни в душе, никогда. Весомая, собранная из отдельных металлокерамических сегментов фиговина цеплялась за одежду, мешала при тонких профилактических операциях, стучала по столешнице при наборе текстовых отчетов. Но снимать ее все же не следовало. Браслет был защищен от всех видов сигналоподавления, какие только мог изобрести пытливый абхуго-квэррагский ум, он не пропускал воду, чихал на радиацию и способен был сколь угодно долго выдерживать воздействие открытого огня. Возможно, он и в настоящий момент, внутри спекшейся массы, продолжал работать, что давало слабую надежду. Вдруг поступающие с браслета парадоксальные реакции вкупе с затянувшимся безмолвием владельца насторожат базу, и сюда, на отдаленный пост, заявится инспекция...

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Во время активной фазы боевых действий — а сейчас имела место именно такая фаза — никому нет дела до периферийных наблюдателей. Если, конечно, они не призовут на помощь открытым текстом.

Умирать Жарков не собирался. В конце концов, что такое шестьдесят миль до базы по пересеченной местности для молодого здорового организма? Лишь бы не угодить в очаг боевого контакта, где никто не станет разбирать, наблюдатель ты или вражеский лазутчик. В лесу, буде он избежал ковровых бомбардировок, полно съедобных плодов, некоторые на семьдесят процентов состоят из влаги, и вся эта биомасса без проблем усваивается человеческим желудком. Когда и было какое-то опасное зверье, так давно загинуло или разбежалось. Случайно набрести на местных рейнджеров — неслыханная удача: укрепить репутацию в глазах ГСР есть дело чести, они вынесут наблюдателя на руках и всю дорогу будут потчевать бесценными для полевого ксенолога байками из местного милитаристского фольклора, а также упаивать до положения риз квэррагской самогонкой или абхугским пивом, это уж как повезет...

Кабы не обуза в облике двух покалеченных идиотов, готовых загрызть один другого.

Но есть этическая дилемма.

Означенные идиоты не просят о помощи. Они вовсе не прочь, если Жарков со своими моральными принципами уберется подальше, вручив их жизни судьбе. Уж они сами как-нибудь разберутся. И ничего, что обречены оба. Главное, чтобы враг умер первым.

Статус не требует от наблюдателя, дабы тот оказывал помощь личному составу разъединяемых сторон. Принцип невмешательства лежит в основе устава ГСР. Спасение единицы техники и живой силы может быть воспринято одной из сторон конфликта как создание неоправданного преимущества для другой стороны. Нейтралитет сил разъединения окажется под вопросом. За такое нарушителя по головке не погладят. И что с того, что он пытается спасти живую силу с обеих сторон сразу?

Жарков представил, как он выбирается из развалин поста и, не оборачиваясь, вприпрыжку направляется на базу. И к дьяволу графа, к сатане паучиху. У него впереди долгий, сказать по правде — непростой путь домой. Будет время выбросить из головы нравственные дилеммы, убедить себя в собственной правоте, вообще забыть о тех двоих, что остались позади. Ему даже не придется лгать в отчете об инциденте. Всего лишь умолчать о некоторых деталях. Правду и только правду, но не всю правду...

На пятачке голой земли между догоравшей черепахой и чадившим пауком сверкали перуны, скакали шаровые молнии, рвалась картечь, а заодно шрапнель и фугас. Исполненный цинизма скрипучий голос графа перекрывался визгливыми, несколько истерическими выкриками паучихи. Грубая солдафонская брань сменялась изысканными куртуазными оскорблениями. Жарков остановился на полдороге, дабы насладиться свирепой музыкой нечеловеческой ненависти и заодно пополнить активный лексикон. Каждый срамословил на своем языке, но прекрасно понимал оппонента.

Зерна связной речи, отделенные от плевел похабщины, избыточными смыслами также не блистали.

— Кажется, я начал понимать, отчего квэрраги постоянно проигрывают, — вещал граф. — Какими нужно быть неудачниками, чтобы отправлять в бой собственных самок?!

— Самки — те, кто пресмыкается подле смердящих абхугских очагов и полощет запачканные подштанники своих хозяев! Женщины Республики свободны и равноправны!..

— Вернее всего, что ваши самки с готовностью производят на свет самок, тогда как самцы уже на исходе. Разве нет? Я бы сказал, что мужчин у абхугов вполне достаточно, но не могу представить себе ситуацию, когда даже самый опустившийся абхуг польстится на грязную квэррагскую самку...

— Всем известно, что абхугские кобели куда охотнее кроют друг дружку!

— Квэррагские смерды, похоже, и на такое не годятся!

— С болотной жижей вместо крови и древесными грибами вместо мозгов!..

— У вас все еще подают к столу жаркое из собственных детей?..

— Мы предпочитаем свежее мясо абхугских щенков!..

— Квэррагским падальщикам всегда в радость горелая плоть мирных землепашцев!..

— Чем больше паразитов сгорит в очистительном огне, тем здоровее станет наш мир!

— Наш мир, не ваш!

— Черта с два он ваш!

Все силы бранившихся ушли на взаимное оплевывание, что помешало им сползтись на достаточно близкое расстояние, дабы решить конфликт силой.

— Заткнитесь! — рявкнул Жарков. — От вашего угарного бреда уши пухнут!

— Нежный народ эти наблюдатели, — иронически заметил граф, а паучиха закатилась обычным своим сатанинским хохотом.

Наметанное ксенологическое чутье Жаркова просигналило: осатанелые психопаты поедом едят один другого, но легко сходятся на общих, далеких от вековой вражды темах. Это давало надежду... ни фига оно не давало. Не такие умы искали точки соприкосновения, и всегда без результата.

— Лучше молитесь, чтобы о нас вспомнили, — проворчал он.

— И что вы станете делать? — с неподдельным любопытством осведомился граф.

«Отличный вопрос, — подумал Жарков. — Кто бы ни явился, в лучшем случае меня оттеснят к лесу, постараются уболтать и напоить, гостеприимство здесь бывает избыточно навязчивым... а когда я продеру глаза, выберусь из штабной палатки и спрошу, что сталось с пленным... так ведь и случится, кто-то из этих головорезов обретет статус спасенного, а кто-то пленного... мне отвечено будет: какой пленный? Слыхом не слыхивали, видом не видывали... а за нашего соратника и боевого товарища примите горячую признательность от высшего военного руководства, да хоть бы даже и медаль...» Он сорвал красноватый стебелек и принялся нервно жевать. От стебелька пахло дымом, и вкус был, как у пригоревшей солдатской каши. «Нет, было бы здорово, чтобы меня хватились на базе. Слишком здорово, чтобы на такое надеяться».

— Не извольте беспокоиться, граф, — сказал он с наигранной уверенностью. — Пока я здесь, вам ничего не угрожает. И вам, сударыня.

Паучиха скорчила болезненную гримасу.

— Пожалуй, я буду молиться, чтобы не дожить до утра, — сказала она.

— Присоединяюсь, — проговорил Карранг. — На кой черт вы вообще нас спасали, плебей? Вы там, у себя, любите лишние хлопоты?

— Обожаем, — огрызнулся Жарков. — Прямо-таки кончаем от предвкушения. У нас в крови навязчивая забота о ближних и о дальних.

— Дикари, — заметил граф.

— Варвары, — подтвердила паучиха. — Как вы ухитрились эволюционировать?

Жарков обвел их прохладным взглядом.

— Было непросто, — сказал он, помолчав. — Мы тоже воевали. По большей части во имя фальшивых ценностей.

— Только не нужно ханжеских нравоучительных историй! — взмолился Карранг. — Наслушался на учениях от ваших приятелей, благодарю покорно. Слащавые, липкие, как дурно выкачанный мед.

— Я и не собираюсь вспоминать разное историческое дерьмо, — заметил Жарков. — Меня тошнит от одной мысли о кавалерийских атаках, танковых сражениях и тактических ядерных ударах, или как они там назывались.

— Миротворец, — фыркнула Плагупта. — Гуманист! Кому пришла фантазия направлять в зону боевых действий сопляка с искаженными представлениями о реальном мире?

— Не переживайте, — сказал Жарков ледяным голосом. — Я уж и сам проклял все на свете, когда понял, во что вляпался. Я полевой ксенолог, надеялся набраться опыта, заняться настоящим делом, погрузиться в новую культурную среду.

— Чувствую, набрались по самую маковку, — ухмыльнулась паучиха.

— Да уж, — сказал Жарков злорадно. — Как там у вас... тысячестраничный эпос «Незабываемая победа, одержанная великолепной знаменосной ордена Кремневого Ножа и Бронзового Топора панцирной драконницей, коей умело и дальновидно командовал его светлость маршал Штетрийбх Пирахариришват Шароб, над бесчисленным гарнизоном убийц, безбожников и каннибалов, окопавшихся в крепости Аннирнеах». На прекрасной текстурированной коже с иллюстрациями самого натуралистического свойства.

— Какого черта, — заворчал Карранг. — Когда это старый пень Шароб брал штурмом нашу крепость?

— Никогда, — с наслаждением объявил Жарков. — Это называется «патриотическая проза».

— Иными словами, брехня, — констатировал граф. — Эй, дикарка! Не слышу аргументов.

— Всем эпосам предпочитаю уставы и технические регламенты, — буркнула та.

— Или вот еще, — сказал Жарков, веселясь. — Шестичасовое лицедейство «Ничтожные твари, не заслуживающие места под солнцем и упоминания в приличном обществе, улепетывают от громокипящей броневой лавы адмиралиссимуса Уркампа р’Уриустегикта в долине реки Такринам». С песнями, плясками и фейерверками.

— Как же, как же, — воспрянула Плагупта. — Мы бы, возможно, и улепетывали. Да только кретин Уркамп сунулся в заболоченную долину на трехколесных самоходках парадным строем, с развернутыми штандартами высотой в десять локтей, и те, что не увязли в первые минуты, были без затей опрокинуты порывами шквального ветра в силу естественной парусности. Все, что оставалось ничтожным тварям, так это не спеша прогуляться между ворочающимися в жидком дерьме громокипящими ублюдками и проткнуть каждого заостренным деревянным дрючком...

— Желаете напомнить мне, аристократу и наследнику Дома-над-Стремниной, скорбные страницы истории? — вскипел граф. — Или столь постыдным образом пытаетесь восполнить пробелы в представлениях о нашем мире у плебея Жаркова, по недогляду высших сил принужденного выслушивать болезненный бред издыхающей квэррагской мрази?! Так вот, — продолжил он, обращаясь непосредственно к Жаркову, слегка одуревшему от внезапного фонтана рафинированной ненависти. — Надо вам знать, что упомянутый уже маршал Шароб, которого соплеменники пытаются выдать за образец воинской мудрости и чести, постоянно имел при штабном вагоне прицепной фургон, специально оборудованный для отдыха от ратных дел, а контингент, предназначенный для маршальских утех, состоял из наложниц самого нежного возраста и обеих рас...

Плагупта зашипела и предприняла отчаянную попытку дотянуться до ближайшего увесистого камня. Жарков нехотя поднялся и подопнул замшелый булыжник ей под руку. Паучиха сгребла его пятерней в грязной перчатке, попыталась поднять и с протяжным стоном выронила на землю.

— Ничего, — сказала она едва слышно. — Ничего. Будет еще случай...

Представления о гуманизме, за время, проведенное в этом мире, сильно пострадавшие, но до сих пор живые в душе Жаркова, требовали от него лгать во спасение. В иных условиях он так бы и поступил, щадя чужие чувства. Но прямо сейчас он торчал на выжженном пятачке, к которому с одной стороны подступал живой, ко всему уже привыкший и даже толком не напуганный лес, с другой — облизывал берега равнодушный поток запакощенной, нездоровой влаги, догоравшие бронемехи как могли декорировали пейзаж, за спиной тлел наблюдательный пост ГСР, а два обожженных, переломанных, умиравших на пожухлой траве дуралея мечтали добить один другого.

— Если к утру нас не найдут, — сказал Жарков, — времени, сударыня, у вас не будет. У вас, граф, тоже.

— И славно, — отозвался тот отвратительно бодрым голосом. — Наконец я буду избавлен от удовольствия зреть ваши рожи. Инспектор, или кто вы там есть... без обид. Но в сумерках я бы не отличил вас от самого гнусного квэррага.

— Никого не хочу оскорбить, — не запозднилась Плагупта. — Разве что кроме одного абхугского подонка... Но вы, Жарков, в профиль с ним как родные братья.

— Если вы надеетесь таким жалким образом вывести меня из равновесия, — небрежно сказал Жарков, — то поберегите силы. Они еще понадобятся. У меня врожденный иммунитет к этническим оскорблениям. И уж тем более к сравнениям с расами, которые мне одинаково безразличны.

— Ну, так и валите туда, откуда явились в наш мир, — вяло посоветовал граф.

— И этого не дождетесь. Было время, я надеялся проникнуться к вам сочувствием или хотя бы пониманием. Не сложилось. Вы не вызываете сочувствия, да и не заслуживаете. Орда сумасшедших убийц, дьявольским попущением разделившаяся сама в себе и потому обреченная. Ваше взаимное истребление — вопрос времени. Знаете, как вас называют в ксенологическом сообществе? Суицидальная цивилизация...

Жарков перевел дух. «Чего это я разошелся», — подумал он слегка пристыженно.

— Я вас не брошу, — сказал он убедительным голосом. — Думаете, я желторотый пацан в дурацкой кепке, а вы два взрослых, матерых воина с длинным списком побед и подвигов? Ни черта подобного. Здесь я взрослый, а вы заигравшиеся детишки с опасными цацками в неумелых ручонках. Я не могу вам помочь, я даже убедить вас ни в чем не могу, но я вас не оставлю умирать в одиночестве и ненависти.

— Ах, увольте, — проворчал Карранг. — Для представителя высокоразвитой галактической культуры слишком много легковесного пафоса.

Он заранее вымучил на лице саркастическую гримасу, ожидая услышать реплику паучихи. Но время шло, а реплика не последовала.

— Послушайте, плебей Жарков, — сказал граф, стараясь не выказывать беспокойства. — Что там с квэррагской стервой? Если она издохла, я желал бы как-нибудь отпраздновать это событие.

— Не готова никого порадовать, — отозвалась Плагупта сквозь зубы. — Похоже, у меня выдохлась анестезия. Видать, на базе ополовинили ресурс или подсунули просроченные анестетики.

— Все как мы любим, — буркнул граф.

— Мне больно, — объявила паучиха. — Адская боль. Простая констатация факта... Обещаю не орать и не сучить лапками, но порой могу быть неадекватна. Прошу отнестись с пониманием.

— Ерунда, — неожиданно великодушно промолвил Карранг. — Мы все знаем, что такое адская боль. Коли протянете до утра, я вступлю в ваш клуб. Я тоже на анестетиках, и они тоже дерьмовые, как и у вас.

— Не удивлюсь, если ваши каптенармусы толкают нам списанные медикаменты, — сказала Плагупта.

— И наоборот, — кивнул граф.

— И наоборот, — легко согласилась паучиха.

Ей действительно было плохо и с каждым часом становилось хуже. Иногда паучиха теряла самоконтроль и мотала головой в сбившемся шлеме, хрипло вздыхая. Когда сознание возвращалось, бормотала извинения, вяло пыталась дерзить, но в голосе не звучало прежнего металла, и дерзости эти сильно смахивали на дамские капризы. Видя жалкое положение неприятеля, граф проворчал: «Мало чести...», утратил интерес к перебранкам, отвернулся и лежал молча, уставившись в серое небо. Над рекой сгущались сумерки, ветерок развеял омерзительную военную гарь, а взамен принес прохладу и сырость.

Жарков сообразил натаскать на поляну сухого дерева. Для розжига употребил тлевшие останки графской черепахи. Наведавшись на пост, обзавелся несколькими солидными лоскутами обшивки. Один приготовил себе для ночлега, другим прикрыл сонно заворчавшего графа: «Какого черта вы задумали, плебей? Кажется, я давно не нуждаюсь в пеленках...» Оставшимися лоскутами кое-как обмотал раздробленные ноги беспамятной паучихи, закутал ей плечи и соорудил подобие жесткой подушки. Костер горел неохотно, едва разгоняя тьму, тепла от него было немного. Мысленно прокрутив в голове варианты задачи про козу, волка и лодку, Жарков решил пренебречь логическими построениями и действовать решительно. Поставлена была ксенологическая задача: уберечь от холода двух заклятых врагов на ограниченном пространстве. Вроде бы ничего сложного. Степеней свободы у надзираемых объектов с гулькин нос. Зато навалом взаимной ненависти. Кто знает, какие фантазии взбредут в их воспаленные мозги, если единственный здравомыслящий участник хеппенинга вдруг задрыхнет?

Ночь предстояла нескучная.

Для начала Жарков переместил поближе к огню тушу графа. Действенного сопротивления тот оказать не мог, отделывался длинными фразами на непонятном языке, и Жарков не сразу смекнул, что в очередной раз упускает уникальную возможность получить урок черного солдатского сквернословия на абхугском.

С паучихой обстояло сложнее. Едва только Жарков стронул с места волокушу, как Плагупта очнулась, взвыла от боли и уже не умолкала.

Граф, приподнявшись на локте, подавал советы один другого безобразнее:

— Да заткните же ее наконец, задушите, в костер суньте или башку разбейте, вокруг столько камней... Где ваш хваленый гуманизм, плебей Жарков? Прекратите мучения, и дело с концом... Ну, хотите, я за вас все сделаю, ничтожный слабак?

— Кажется, я сейчас одного высокородного говнюка запихну в костер! — рявкнул Жарков.

— Ну и глупо, — сказал Карранг. — Все едино она не жилец.

Граф был сволочь, но он был прав.

В облике Плагупты от женщины было немного, но выла она женским голосом.

Жарков понял, что к утру сойдет с ума или его сердце разорвется.

А тут еще эта сволочь граф...

— Граф, вы редкая сволочь. Знаете об этом?

— Так себе открытие. Ангелы не выживают на войне.

— Если не можете помочь, хотя бы не мешайте.

— Вы же помните, личное оружие я оставил в «Ратоборце». Следовательно, на эффективную помощь не рассчитывайте. И не питайте иллюзий, что, окажись я на ее месте, она сожалела бы о чем-то ином.

— Может, вы правы. Это ничего не меняет: вы сволочь.

— А вы слюнтяй. Кстати, что вы задумали?

Жарков и сам толком не был уверен. Он мог остановить кровотечение, вправить вывих, зарастить поверхностную рану, отключить болевые ощущения... у человека. Его этому учили, и он не раз применял свои навыки на практике, в полевых условиях.

Применительно к инопланетянам существовало универсальное правило: «Не суйся!» Ты не специалист по ксенофизиологии, ты ни черта не понимаешь в законах, по каким функционирует чужой организм, и ты сделаешь только хуже. Поэтому не бери греха на душу, отойди.

Но этот инопланетянин кричал от боли. Уродливый, злобный, при всем этом пугающе похожий на женщину.

Грубая ошибка начинающего ксенолога: видеть в чужаке человека...

Жарков несильно ударил паучиху по щеке. Затем лишь, дабы раздвинуть пелену беспамятства, на короткое время привлечь внимание.

— Эй, — позвал он.

Плагупта приоткрыла глаза, всхлипнула и выдавила сведенными губами:

— Катитесь в ад.

— Сейчас я... заберу вашу боль. Может быть. Если получится. Я попытаюсь. Никогда не делал этого с квэррагами... Но вы утратите контроль над телом. От головы и ниже. Это временный эффект. Ваши увечья не заживут, ничего не изменится. И вы умрете, если нас не спасут. Хотя нас наверняка ищут... Вы согласны?

— Делайте что-нибудь, — прошипела паучиха. — Или просто добейте.

Жарков тяжко вздохнул. Опустил левую ладонь Плагупте на лицо. Пальцами правой руки попытался ощутить сквозь грубую ткань комбинезона чужие нервные токи. Это удалось подозрительно легко. Известно, что у квэррагских организмов бешеная энергетика. У абхугских не менее того. Ну еще бы, с их-то врожденной агрессивностью... Токи представлялись Жаркову сияющими цепочками красного цвета, что было непривычно: на инструктаже с людьми все виделось в спокойном сине-зеленом цвете. Разбираться в инопланетной нейронной топологии времени не имелось, и Жарков принялся гасить все подряд, без разбору. Это было неправильно, против науки, зато производило немедленный эффект. Плагупта взвизгнула и замолчала. Разлепила веки, во взгляде появилась мысль.

— Я... в порядке... — пробормотала паучиха. — Мне хорошо... никогда так не бывало...

Она попыталась поднять руку, и ей почти удалось.

— Вата, — сказала она с усмешкой. — Резиновое щупальце... Где-то там была фляга.

Жарков поднес горлышко к ее губам, Плагупта сделала пару глотков и обмякла. Это выглядело так, словно внутри нее сработал выключатель, и неприятно смахивало на внезапную смерть, но дыхание было ровным. Паучиха спала.

Жарков подтащил волокушу к костру и прилег между паучихой и графом, который с неподдельным интересом наблюдал за его действиями.

— Громадный соблазн, — сказал Карранг. — Дождаться, когда вы уснете, навалиться сверху и задушить.

— На меня? — устало поразился Жарков.

— На нее, — усмехнулся граф. — Но... цель не оправдывает средства. К утру она умрет. Вопреки вашим стараниям. — Он бесцеремонно зевнул во всю пасть. — Мы все умрем. Как вы это делаете?

— Что тут сложного, — сказал Жарков неохотно. — При известном усилии я могу видеть энергетическую схему живого организма. Что-то вроде трехмерной карты. И я отключил ту часть схемы, которая передает болевые ощущения. Примерно так.

— То есть дай вам волю, — с интересом сказал граф, — и вы можете убить в одно касание?

— Убить? — рассеянно переспросил Жарков. — Не знаю... возможно. Зачем? Кому придет в голову убивать живое мыслящее существо?

— Например, мне, — удивился Карранг. — Паучихе. Двум миллиардам абхугов и квэррагов. Забыли, в каком мире мы живем?

— Дурацкий ваш мир, — сказал Жарков. — Кривое зеркало. Словно бы и отражает, но всех превращает в уродов.

— Впрочем, эффективность ваших навыков невелика, — заметил граф. — Допустим, убьете одного-двух в пределах досягаемости. — Он снова зевнул. — Иное дело фотонная пушка. Или ракета... Однако же какими еще скрытыми умениями вы наделены, плебей Жарков? Как насчет дыма из ушей?

— Подите к дьяволу в задницу, — беззлобно огрызнулся Жарков.

— Если не проснусь поутру, — сказал граф тусклым голосом, — там меня и ищите.

Жарков дремал. С одной стороны от него лежал обгорелый, будто головешка, абхугский гранд. С другой надсадно и прерывисто дышала изувеченная квэррагская паучиха. Над головой колыхался грязно-серый, со звездными прорехами, небесный шатер. Шуршала ленивыми водами река. Смерть бродила неподалеку, но за добычей не спешила.

Жаркову снился калейдоскоп.

Не детская игрушка с цветными стеклами, а обширное пространство со сменяющимися при малейшем вздохе, при слабом движении, при попытке повлиять на положение вещей объемными красочными картинами. Он не успевал до конца погрузиться в одну, как на смену ей заступала другая, нависала третья, а сбоку теснила четвертая. Выстроить сколько-нибудь разумную цепь причин и следствий было невозможно, все же сон есть сон. Однако даже во сне эта неспособность охватить картину целиком раздражала и болезненной занозой торчала в мозгу. Сверкающие башни какого-то земного мегаполиса вонзались в ясно-синее небо, вокруг них пчелиным роем кружили летающие машины. Без перехода действие перемещалось в сумрак трансконтинентального туннеля, в кабине почему-то было битком народу, все сидели неподвижно, как манекены, уставясь пустыми глазами на серую ленту автострады. Аккуратно подстриженный газон перед воротами старинного особняка украшен был вымпелами и лентами, из дома выходили люди в праздничных костюмах, все они были Жаркову знакомы, все радушно его приветствовали, и при этом он не мог вспомнить ни единого имени. Стоило ему ответить на пожатие женской руки в тонкой кисейной перчатке, как мир сделался черным и бездонным, звездные поля простирались в бесконечность, снизу вверх и наискось восходил подсвеченный далеким светилом красно-черно-синий пузырь безымянной газовой планеты, и падение приобретало угрожающие темпы. В замкнутом пространстве между сходившихся высоко над головой бронированных стен установлен был круглый стол, в воздухе парили призрачные экраны, рассыпаны в беспорядке архаичные бумажные карты, валялись початые емкости с прохладительным, люди стояли перед этим хаосом с напряженными застывшими лицами, судя по выражениям которых ничего хорошего не происходило и в обозримом будущем не ожидалось. Жарков находился среди этих людей и в то же время наблюдал за ними с некоторой высоты, как за театральным действом, когда наступила кульминация и вот-вот будет произнесена ключевая фраза, которая принесет понимание всех уже случившихся картин и актов и заложит основу для последующих, и станет по меньшей мере понятно, с чем приходится иметь дело, с трагедией или драмой, а то и — не дай, не приведи — с фарсом...

Что-то постучало в сон извне, и калейдоскоп рассыпался утратившими вмиг всякую живую яркость стекляшками, а в образовавшуюся на его месте расселину восприятия вошел зверь.

Он явился из чащи на свет костра и замер, медлительно поводя уродливой башкой, словно стараясь прояснить ситуацию с меню на ужин. Неаккуратно, как бы даже избыточно лохматый, массивный и в то же время ощутимо проворный, размером и статью он был сопоставим, однако же, с крупным комодосским вараном, но более никакого сходства ни с одним земным созданием в нем не наблюдалось. Предполагалось, что вся опасная фауна давно покинула театр военных действий, благо до центральных лесных массивов континента бои пока не докатились. Очевидно, это было поспешное суждение.

Первым очнулся граф.

— Плебей! — завопил он. — Уносите ноги, несчастный дурак, нам все равно конец! Это гвиеддеш, он жрет все, что видит!..

— Бегите, Жарков! — подхватила Плагупта. — Поднимайте задницу и дуйте к своим! Это чертов гвийхот, падальщик, а мы и есть падаль!..

— Оружие! — стонал Карранг. — Самое паршивое... хотя бы застрелиться... Как я мог?!

Жарков уже был на ногах. Он выдернул из огня тлеющую ветку, очертил в холодном воздухе знак бесконечности. Пламя занялось.

— Пшел прочь! — рявкнул Жарков, выставив ветку перед собой. — Кому говорят, скотина?!

— Да ему похрен на огонь! — истерически захохотала паучиха. — Броня в кулак толщиной...

В подтверждение этих слов зверь опустил башку и молча ступил в костер. Взорвавшийся сноп искр на короткий миг превратил картину происходящего в линогравюру. Жарков успел разглядеть в деталях отверстую пасть с ровной пилообразной улыбкой, несолидный пятачок носа, глубокие борозды вдоль мохнатого рыла... пустые глазницы.

Зверь был слеп. Верхняя часть башки превратилась в кору из спекшейся брони и шерсти. Зверь был ранен, выжил, но утратил способность ориентироваться в пространстве. Вместо того чтобы отступить в глубину леса, он вышел на запах еды.

Костер и вправду его не беспокоил. Сказать по правде, зверь его попросту растоптал.

— Плебей, дурень!..

— Глупый мальчишка!..

Жарков отбросил бесполезную ветку. Вскинул руки над головой, стремительно и плавно опустил их по широкой дуге и свел перед собой ладонями наружу.

«Здесь ад. Здесь бездна. Пустота и страх».

Зверь остановился с поднятой лапой, на которой зловонно тлела шерсть.

«Нет добычи. Нет жизни. Нет ничего, кроме смерти».

Зверь попятился. Он был в растерянности. Чутье сулило ему заманчивые удовольствия, рефлексы бунтовали. Неуклюже развернувшись, зверь галопом ускакал в чащу.

Жарков уронил руки и осел на колени. Он был пуст, как пивная бутылка посреди доброго застолья.

Позади него шумно выдохнула и выругалась паучиха.

— Да вы полны сюрпризов, Жарков, — с восхищенной иронией заметил граф.

— Я ходячий цирк, — устало проронил тот. — Но дыма из ушей не ждите. И вот что... Сейчас я, кажется, вырублюсь. Поклянитесь, что не сцепитесь до утра. Нынче у меня нет здоровья вас растаскивать.

Плагупта выразительно откашлялась. Карранг же закряхтел в криводушном смущении.

Жарков обернулся.

— Господи, дай мне сил, — выдохнул он.

Карранг о’Каррапт, третий сын патриарха Дома-над-Стремниной, граф Империи Абхуг, пребывал в нелепой полулежачей позе, которая, однако же, позволяла ему прикрыть своим телом лишенную подвижности Плагупту Плелуммоклет Ракрирквири, капитана броневого ударного кулака Республики Квэрраг. При этом правая рука графа была намертво сжата грязной перчаткой паучихи.

— Голубки хреновы, — вымолвил Жарков и канул во тьму.

Из черного забытья его вызволили трескучий говорок паучихи и задушенное ржание графа. Уже одно то, что он слышал обоих, не могло не радовать. Спонтанное единение не прошло бесследно, и к утру никто никого не убил.

Жарков приоткрыл глаза и осторожно оценил диспозицию.

Костер, которому перепало от ночного визитера, с рассветом погас окончательно. Заклятые враги все же сочли за благо разделиться от греха подальше. Плагупта продолжала валяться бревно бревном на своей волокуше справа от Жаркова и пялилась в небо, Карранг переместился по левую руку и полулежал в застольной позе римского патриция.

И эти засранцы вполголоса, чтобы не побеспокоить спящего, травили армейские байки.

— ...Звали ее, помнится, Кальпатема, — балаболила паучиха. — Родом она была из луговых плурсургов, пастушка, и на континентальном квэррагском говорила тягуче, с таким акцентом, будто рот был набит несвежим сеном. Но силы в ней было столько, что хватило бы на пятерых мужиков. Хорошо, что обидных слов она не понимала вовсе или делала вид, что не понимала. Плурсурги медленно заводятся, зато потом хрен остановишь... Но одному унтеру из штабной роты все же как-то удалось довести бедняжку Кальпатему до нужного градуса. Мы после дознавались, что и как, потому что это же нужно уметь!.. Что она сделала? Сгребла его, точно куклу, нахлобучила защитный шлем и с размаху пробила его башкой потолочные перекрытия. Надо вам знать, что перекрытия эти снабжены элементарным интеллектом защитного свойства...

— У нас так же, — ввернул граф.

— ...они среагировали на пробоину и запустили регенерацию. В результате чего унтер остался висеть посреди кают-компании на манер люстры самого гадского вида, и единственное, что он мог, это дрыгать конечностями и непристойно выражаться. Я была в ту пору кадетом нежнейшего возраста и сильно обогатила свой лексикон. Причем унтер изрыгал хулу не в адрес обидчицы, которая уже успокоилась, забилась в дальний угол, хлебала похлебку и всячески прикидывалась деталью интерьера. Он горевал и сетовал на посрамление статуса, должности, петлиц, почетных лент, мундира, чем совершенно укрепил в глазах свидетелей свою репутацию неслыханного долбогреба...

— Занятно, — сказал граф, проржавшись. — Нечто подобное имело место в расположении Шестого Панцирного Трех Огнегривых Штандартов Батальона, к коему я имею честь быть приписан...

— И шуточки у вас дурацкие, — проворчал Жарков, садясь.

Он чувствовал себя побитым. От ночлега на голой земле всегда мало радости. Ныла поясница, под которой обнаружился сбившийся в комок лоскут обшивки. Зудели кончики пальцев, что было вызвано вчерашним излишком разнополярной психодинамики. В голове от недосыпа гулял нехороший туман. Хотелось есть, пить и принять душ.

— Жарков, — без эмоций констатировала Плагупта, что вполне могло сойти за пожелание доброго утра. — Мы все еще живы.

— Жаль вас разочаровывать, — добавил Карранг. — Что вы намерены предпринять по этому поводу?

— Пойду утоплюсь, — буркнул Жарков.

Он пришел к реке, разогнал ладонями тину и мусор и кое-как умылся. Побродил по окрестностям в поисках съедобных плодов, не нашел ничего существеннее кучи звериного навоза и вернулся к кострищу.

— У кого-нибудь имеются особые желания? — спросил он.

— Всенепременно, — заявил граф. — Но они вам не понравятся.

— Как вы себя чувствуете, сударь?

— Отвратительно. Анестезия почти не действует. Мне кажется, будто я кусок убоины и меня поджаривают на вертеле. Тщательно и равномерно. Дикая боль, но я к ней привык, и если она вдруг исчезнет, начну орать, как... как девчонка.

— Что касается меня, — сказала Плагупта, — то я ощущаю себя мешком дерьма, к которому в насмешку приделали руки и голову. Мешку трудно дышать, но он не жалуется.

— Нормально, — сказал Жарков. — Прогуляюсь по лесу, нет ли там чего съестного. А вы никуда не уходите.

— Послушайте доброго совета, инспектор, — убеждающе сказал граф. — Вы много для нас сделали. Сделайте что-нибудь и для себя.

— Помощи не будет, Жарков, — сказала паучиха. — Мы и без того пережили свой век. Ступайте к своим, а мы тут с графом... Позвольте нам сыграть с судьбой в кости.

— Не позволю, — сказал Жарков довольно резко.

— Да что с вами не так, плебей? — нахмурился граф.

— Вы двое надоели мне нескончаемым нытьем до зеленых чертей, — заговорил Жарков, понемногу заводясь. — Вначале разрушили мой пост, а теперь пытаетесь разрушить мою душу. Я ксенолог, мне полагается относиться к партнерам по контакту спокойно, сдержанно и беспристрастно. Но вас я ненавижу. Вы больны войной, она сидит в ваших башках и печенках, течет в ваших жилах, вам нечего вспомнить, кроме солдатни в казармах, вы ни о чем не способны говорить, кроме войны, у вас никогда ничего не было, кроме войны, и ничего не ждет впереди, кроме смерти. Но я не оставлю вас подыхать. Если вы и утратили надежду, то я — нет.

— Старая песенка, — пренебрежительно заметила Плагупта. — Спойте что-нибудь новое и валите отсюда.

— Не дождетесь. Старший брат не бросит младших.

— Плебей, опять за свое, — скучающим голосом промолвил Карранг. — Мы к вам в родню не набивались.

— Да мы всегда ею были! — рявкнул Жарков. — Может быть, мы одной крови!

«И впрямь, куда это меня понесло?» — подумал он.

— Звучит заманчиво, — сказала паучиха мечтательно. — Галактическая цивилизация и горстка чумазых дикарей... Я имею в виду абхугов, квэрраги не в пример чистоплотнее. Нет, невозможно.

— А то, что у меня и у вас на руках по пять пальцев? — спросил Жарков. — Два глаза, два уха, сердце с левой стороны?

— Не так чтобы с левой, — неуверенно возразила Плагупта.

— Два предсердия, два желудочка, — не уступал Жарков. — Пульс в состоянии покоя шестьдесят пять ударов в минуту.

— А восемьдесят пять не хотите?! — вскричал граф.

— Ваша минута, — с наслаждением промолвил Жарков, — примерно на треть дольше нашей.

— Вздор, — сказал Карранг. — Не понимаю, чего вы вознамерились добиться своим враньем, плебей, но...

«Мне конец», — подумал Жарков.

— От союза абхуга и человека рождаются дети, — объявил он. — Вполне здоровые и благополучные. Мы генетически совместимы. Кстати, квэррагов тоже касается.

— Вздор, — повторил граф уже совершенно раздраженно. — Случись такое, я бы знал.

— Вас это когда-нибудь интересовало?! — Карранг неопределенно дернул плечом, и Жарков вдохновенно продолжил: — Вы сами говорили, что в сумерках мы неотличимы. Я скажу больше: мы и при свете дня схожи. У вашей расы... хорошо, двух рас... дисперсия внешних признаков невелика. Вы глядите на меня и видите чужака. Ну да, я не такой, как вы. Зато вы такие, как мы. На Пиренейском полуострове вас бы приняли за своих.

— Мы разделены десятками световых лет, — упорствовала Плагупта. — И наша эволюционная теория не содержит лакун.

— Тысяча веков эволюции, — сказал Жарков менторским тоном, — и лишь одна большая раса. Два миллиарда смуглых, брахиморфных экстравертов. Вне зависимости от климата и условий обитания. Да вы еще даже не начали толком мутировать!

— Вы заметили, капитан, как наш добрый инспектор юлит? — сказал не без злорадства граф. — Он уходит от ответа на вопрос, как вышло, что целый островок генофонда вдруг откололся от материка и уплыл за тридевять парсеков.

— Не так просто объяснить, — уверенно заявил Жарков. — Лучше нарисовать.

Он сделал вид, что ищет палку, подходящую для черчения на земле. Хотя на самом деле выгадывал время, чтобы придумать сколько-нибудь правдоподобное объяснение факту, который объяснений не имел вовсе.

— Ничего, — безжалостно промолвил граф. — Попытайтесь словами.

Жарков поглядел на палку в руке, как бы не понимая, что она тут делает. И переломил пополам.

— Нормально, — сказал он. — Словами так словами.

Набрал полную грудь воздуха и поведал про архивные документы из засекреченных до поры информационных хранилищ. Про генетические модели, поставившие всех, кто был причастен, в когнитивный тупик. Про археологические находки в приполярных областях этого мира. Сыпал датами и именами, которые принадлежали реальным специалистам, ни сном не духом не ведавшим, куда их нечувствительно вовлекли. Построил немудрящую теорию заговора, в какую также против воли вляпалось высшее руководство конфликтующих сторон. Напомнил древние абхугско-квэррагские эпосы, в коих рельефно проступали мотивы из «Старшей Эдды»...

Паучиха вдруг выругалась и зажмурила единственный здоровый глаз.

— Если это правда, — сказала она перехваченным голосом. — Если они старшие, а мы стадо молодых дураков с шилами в задницах... Такое родство почетно для любого! Галактические перспективы!.. Проклятье, что же мы творим столько лет? В чем причина? Какую игрушку мы не поделили?

— Сарианхарнейя, — сообщил граф чуть более уверенно, чем требовалось. — Ялпионхский инцидент.

— Опять-таки крепость Аннирнеах, — ядовито добавила Плагупта. — Наш фальшак против вашего.

— Должно существовать что-то глубинное, — нервно сказал Карранг. — Подспудное. Мы же всегда воевали. Вся документированная история — сплошная летопись войны. Я как-то и не задумывался... А вы, капитан?

Плагупта не отвечала. Лежала молча, с закрытыми глазами, дышала часто и прерывисто.

— Воды! — заорал Карранг. Жарков метнулся было к реке. — Мою фляжку, бестолочь!

Жарков выхватил у него фляжку, содрал с горла крышку и поднес к оскаленному рту паучихи. Вода проливалась и стекала по подбородку, оставляя светлые дорожки на чумазом лице.

«Что, так все и закончится?» — подумал Жарков. Он приложил ладонь к неподвижной груди Плагупты и увидел, как лопались и необратимо гасли красные цепочки нервных токов. «Стойте, — в отчаянии приказал он цепочкам. — Не смейте. Не сдавайтесь!»

На сей раз ему ничто не подчинилось.

— Руку! — вдруг закричала Плагупта. — Ради всего святого, дайте кто-нибудь руку, я ничего не вижу!..

Жарков ослеп от внезапной красной вспышки перед внутренним взором и потому замешкался. Граф его опередил. Плагупта стиснула его ладонь, как утопающий хватается за соломинку.

— Теперь хорошо, — сказала она ясным голосом и умерла.

Они сидели над мертвой паучихой, которая улыбалась черными искусанными губами, закрыв заплывший глаз, а другой устремив в небытие.

— Наконец-то, — сказал Карранг. — Я уж и не надеялся, что она... — Он спокойно перехватил свирепый взгляд Жаркова. — Женщине не пристало так долго страдать. Такой у нас, абхугов, предрассудок.

— Нормально, — сказал Жарков очень тихо.

— Если бы нас вдруг вытащили, — промолвил граф. — Ваши, разумеется... Я даже рад, что мне не придется убивать ее снова. Паучиха была хорошим противником. Как она меня прихватила на берегу... Думаете, мы встретимся у престола небес?

— Только не начинайте беседу с оскорблений, — кисло улыбнулся Жарков. — Вы же записное хамло.

— Меня всегда поражало, — сказал Карранг с непонятной интонацией. — Мертвые абхуги и квэрраги неразличимы. Мертвых людей видеть не доводилось... пока. Что я несу?! — изумился он. — Не доведется уже... и не надо. Неужели вы правы, плебей, и мы одна раса?

Граф и сам выглядел не лучшим образом. Лицо его, обросшее тугой щетиной, напоминало черно-белую маску. Дыхание вырывалось из разбитой груди, как воздух из дырявого меха.

— Слушайте, как вас... Жарков, — проговорил Карранг, скорчив гримасу, которая в иных обстоятельствах сошла бы за надменную усмешку. — Эта история про генезис... Ведь вы все выдумали? Скажите честно, я не хочу умереть полным идиотом. Если это правда... почему вы так долго молчали? Почему вы всех нас выставили полными идиотами?

— Потому что вам нравится быть идиотами, — сказал Жарков досадливо. — Потому что вы ровно малые дети, готовы свалить свою вину на что угодно, лишь бы чувствовать себя правыми. Мы здесь ни при чем. Мы просто прилетели из Галактики, чтобы не позволить вам поубивать друг дружку.

Жарков вдруг понял, что его никто не слышит. Он говорил сам с собой, с рекой, с лесом, с небесами, которым было все равно.

Он стоял над Плагуптой и о’Карраптом, глядя на них, но не видя, испытывая полную опустошенность. Словно бы и он умер вместе с ними.

Затем начал действовать, ни о чем не думая, как автомат, запрограммированный на выполнение бессмысленных операций. Уложил тела на волокушу, пристроил потеснее, повернул головы так, чтобы глаза в глаза. Лица после смерти переменились, черты разгладились, гримасы ненависти и боли ушли, уступив место покою. Дотащил до берега реки и столкнул в воду. Сейчас ему почему-то казалось, что так будет правильно. Почему правильно, объяснить он бы не смог. Течение подхватило погребальный плот и легко вынесло на середину. Жарков отвернулся, не желая знать, что там будет дальше. Он был свободен и мог возвращаться к своим.

Память подсказывала ему верный путь. Он то шел, то переходил на бег, изредка останавливаясь отдохнуть. Его окружал лес чужого мира. Больной, запуганный, отравленный дымом войны, израненный ракетными ударами, испятнанный ожогами фотонных атак, но по-прежнему живой. В капустных кронах возились руконогие зверушки в короткой шерсти под цвет листвы. Треща жесткими крыльями, кто-то перелетал с дерева на дерево, не то мелкая птица, не то крупное насекомое. Уродливый нарост на стволе вдруг оживал, приподнимался на крохотных лапках, поводил треугольной головкой и стремглав уносился прочь. Шуршала сухая трава, под ней, как под старым одеялом, укрывалась от стороннего взгляда своя жизнь. Где-то вдали громыхало, небеса озарялись инфернальными сполохами, война не прерывалась, но, подобно грозовому фронту, отползла куда-то далеко, позволив этим местам передышку. Очень удачно Жарков наткнулся на «живую шпалеру», переплетенные в сплошное зеленое полотно стебли пурпурных лиан, захватившие в свой плен сразу несколько стволов. Шпалера уже отцвела и теперь бурно плодоносила. Перезрелые плоды, похожие на черные античные амфоры, частью опали и валялись у подножия шпалеры, частью свисали на манер причудливых украшений. Здесь Жарков остановился надолго, потому что внутри амфор скрывалась пропитанная влагой нежная зеленоватая мякоть изумительного вкуса. Вдобавок содержимое поднятых с земли плодов начало бродить, сообщая мякоти отчетливый винный привкус. Абсолютно ни о чем не думая, Жарков плотно, с запасом, набил желудок и впервые за время с момента славной гибели наблюдательного поста почувствовал себя сытым. Он утратил всякое представление о времени и расстоянии. В чем он был отчасти уверен, так это в избранном направлении. Чего ему вовсе не хотелось, так это пережить в лесу еще одну ночь.

Жарков двигался не таясь, умышленно производя как можно больше шума. Поэтому ближе к вечеру его обнаружили и обстреляли. Не прицельно, совершенно для порядка. Не зная, чье неравнодушное внимание он привлек, Жарков заорал во всю глотку на земном интерлинге:

— Галактические силы разъединения!..

Кусты расступились, на свободное от растительности пространство вышли трое в боевой мимикрирующей экипировке, в шлемах с опущенными забралами.

— Инспектор, — сказал на абхугском тот, что шел первым. — Вы ранены? Хотите пить? Нужна помощь?

— Да, — выдохнул Жарков, согнувшись пополам и для верности уперевшись ладонями в колени. — Доставьте меня на базу ГСР.

Абхугские рейнджеры стали кружком, почти касаясь шлемами, и что-то между собой обсудили. Затем все трое слаженно откинули забрала. Первый обратился к Жаркову на интерлинге:

— Империя будет рада подтвердить приверженность миру и оказать содействие нашим галактическим друзьям. У нас есть краулер-бронеящер, внутри тесновато, но мы найдем способ потесниться. Как к вам обращаться, инспектор?

— Жарков, — сказал тот. — Просто Жарков.

В кабине краулера и впрямь было не повернуться, разило горелым металлом и органическим топливом. Водитель сидел в кресле, повернувшись спиной, остальные разместились на полу, толкаясь плечами и коленями. Откуда-то возникла баклага с пивом, сама собой всплыла вяленая рыба, но разговор не клеился. Из чего Жарков сделал вывод, что в последних боях удача от Империи отвернулась.

— Граф Карранг о’Каррапт, — сказал он. — Кому-нибудь знакомо это имя?

— Впервые слышу, — откликнулся один из рейнджеров. — Кто он? Что с ним не так?

— Пилот такого же механизма, как и ваш. Он погиб.

— А, — равнодушно сказал другой рейнджер. — Обычное дело на войне. Графы, знаете ли, тоже смертны.

У него было длинное, худое лицо, темная кожа в мелких оспинках казалась пропитанной липким дымом. Рыжая щетина на голове и скулах перемежалась седыми островками. Большой острый нос придавал облику нечто птичье. Все рейнджеры поразительно напоминали стаю больших усталых птиц. В их компании Жарков, как никогда, выглядел белой вороной во всех смыслах.

Они необыкновенно похожи на людей. На городских улицах Земли можно столкнуться с такими, как они, лицом к лицу и спокойно разминуться. Это лишь оболочка. Внутри они другие. Они думают иначе, у них иные ценности, иная этика. И слишком много ненависти, целый океан.

Возможно, уже завтра кто-то из этих рейнджеров будет мертв. Имя его ничего не скажет тем, кто придет вместо него убивать дальше. Во имя фальшивых ценностей.

Они хотя бы помнят, с чего все началось?..

На базе Жаркова встретили, словно ничего не случилось. Знакомые равнодушно приветствовали, малознакомые отделывались кивками, остальные проходили мимо, уставившись запавшими глазами в пустоту.

— Виталий, — рассеянно сказал начальник базы командор Миллер. — Что ты тут делаешь?

— Где же мне быть? — злобно осведомился Жарков. — Мой наблюдательный пост разнесли вдребезги ракетами и пушками.

— Вот как, — сдержанно удивился Миллер и повернулся к громадной карте во всю стену. Карта полыхала красными лишаями огневых контактов, сквозь какие с трудом пробивались зеленые огоньки постов ГСР. — Но твой браслет подает сигнал.

— Подает. Только я здесь, а браслет валяется внутри горы спекшегося хлама.

— Кажется, тебе наказали никогда его не снимать, — нахмурился Миллер.

— Верно, — ощетинился Жарков. — А еще мне обещали каждые сутки мониторить состояние пункта визуально. Я проторчал без поддержки почти двое суток на берегу реки в обществе парочки умирающих бронеходчиков, которые перегрызли бы один другому глотку, кабы могли двигаться.

Миллер глядел на него стеклянными глазами, не выказав ни понимания, ни сочувствия. Потом заговорил:

— Группа квэррагских армий «Справедливая сила» пересекла реку Ихнонф в районе Аспидовых Столбов, разметала войска абхугского Речного фронта и движется к промышленным районам Центра. Все наши мониторы сосредоточены в зоне военных действий, чтобы не допустить геноцида мирного населения. И если повезет — тормознуть наступление. Пока к нам еще прислушиваются, хотя были инциденты с якобы неумышленным предупредительным обстрелом. Если бы ты не простебал свой браслет, тебя бы непременно эвакуировали. А так... Без обид, но было не до тебя. Кстати, кто расстрелял твой пост, абхуги или квэрраги?

— Похоже, и те, и эти, — сказал Жарков, отводя взгляд.

— После разберемся, — вздохнул Миллер. — Когда... и если... утихнет вся буча. Приводи себя в порядок, ты нам будешь нужен.

— Я знаю, как остановить конфликт, — произнес Жарков.

Начальник базы его не слушал, поэтому пришлось повторить громче и дерзким голосом.

— Что, прямо сейчас? — без энтузиазма спросил Миллер.

— Нет. Постепенно, в разумной перспективе.

— Ступай, поговори со своими... с ксенологами.

Жарков кивнул и двинулся к выходу. Что ж, начальник прав, ксенологи его выслушают. Они готовы выслушать самого сатану, предложи тот нечто конструктивное, и даже впарят ему парочку своих душ, если потребуется плата.

— Черт бы тебя побрал, Вит, — сердито сказал Миллер. — У тебя есть минута, употреби ее с пользой.

— Хорошо, — сказал Жарков. — Там, на берегу, я солгал бронеходчикам, что мы и они — одна раса. Что мы старшая ветвь и не можем равнодушно наблюдать, как младшие братья истребляют друг дружку. Я лгал, что существуют научные исследования, генетические экспертизы, исторические свидетельства, которые известны узкому кругу посвященных. Что военное руководство об этом знает, но не желает прекращать войну, потому что война спишет любые экономические просчеты. Я там насочинял всякого...

— И что? — выжидательно спросил Миллер.

— Они поверили. Они хотели верить во что-нибудь подобное. Мне показалось, им до чертиков надоела бойня и ужасно не хотелось умирать. Они все равно умерли. Держась за руки.

— Держась за руки. — Миллер усмехнулся. — Абхуг и квэрраг. Должно быть, ты лгал с большим искусством. Думаешь, до тебя не пытались найти хоть что-то общее, способное их примирить? Думаешь, ты первый и самый умный?

— Они искренне не понимали, зачем мы лезем в их дела, в их войну, — сказал Жарков с отчаянием. — Они не понимали, в чем наш интерес. Я им объяснил.

— Ксенологи тебя на смех поднимут, — убежденно сказал Миллер. — Ты же знаешь базовый принцип: не лгать, ложь недопустима, потому что рано или поздно вскрывается и все портит.

— Значит, придется лгать умело. Убедительно, изощренно. И не сдавать правде ни единой пяди.

— Ложь заразительна. Только начни, потом не уймешься. И не только в этом чертовом мире, далее — везде и без остановок.

— Человека от зверя отличает способность лгать, — упрямо сказал Жарков. — Неприятно, но факт.

— Философ... Заметь: сейчас я верю тебе на слово про сомкнутые руки. Что, если ты на мне репетируешь?

— Они сказали: быть вашей родней почетно. Понимаете? Человечество стало ослепительной целью. Для них честь быть с нами, но для нас — громадная ответственность, больше той, что мы здесь себе позволяем. И тогда так: попытаться использовать редкий шанс, пускай иллюзорный, один на миллион. Или нам с нашими принципами и впрямь следует убраться отсюда. Будь что будет, но без нас. Гори все огнем. А мы станем холить и лелеять свои принципы у себя дома.

— Мы не можем так поступить, Вит. Еще один базовый принцип: не проходить мимо беды. Все же поговори с ксенологами. Если они выслушают твою ересь и примут консолидированное решение, что ж... Мы всего лишь исполнители, наше дело — тактика, ваше — стратегия.

«Да, стратегия, — думал Жарков, направляясь в научный сектор базы. — Я должен быть убедителен. По крайней мере меня выслушают. И ошибается Миллер, смеяться никто не станет. Здесь есть люди умнее меня, и у них будут веские аргументы «против». Но никому еще не удавалось заставить абхуга и квэррага взяться за руки. Только мне, Виталию Жаркову, полевому ксенологу третьего класса. Это сильный аргумент «за». Ложь, не ложь... Главное — остановить войну, эту громадную, тупую, свирепую, жадную до крови машину с чудовищной инерцией. Скажете, такая цель не оправдает любые средства? Да вы ни черта не понимаете. Вы не видели войны. Придется фальсифицировать историю, подделывать базы знаний, искажать генетические карты, внедрять резидентуру, сочинять подложные документы, создавать группы влияния, липовые культы и религии, в конечном итоге самим всей душой поверить в собственную ложь, чтобы она стала правдой.

Заменить эту реальность на новую.

И тогда, быть может, наступит мир.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг