Ида Йессен

Мать и сын


И вот наступил этот вечер, когда они собрались на кухне всей семьей: ее муж Томас, их младший сын Эсбен, ему четырнадцать, и двадцатилетний старший сын Мальте, приехавший их навестить. Не так уж часто случается, что они собираются все вчетвером. У них в семье накопилась усталость, им не привыкать к неприятностям, но любовь в душе Лисбет ждет своего часа, нужен всего лишь повод, и она, раскрасневшись от вина и еды, из последних сил борется с нарастающим желанием прикоснуться к сыновьям, хотя и знает, что они будут протестовать. Горящие свечи отражаются в чересчур тонких оконных стеклах, от которых тянет сквозняком из-под рам. Мусорные баки и велосипеды на улице скрыла темнота. На противоположной стороне двора ползет вверх по своей шахте огонек лифта. Все то время, что они ужинают, Мальте без умолку рассказывает о вычитанном в газете, о своих приятелях и футболе и вдруг посреди разговора ошарашивает всех. Так он сам это называет. Он хочет, чтобы они подготовились к ошеломительной новости, так он говорит, сообщает, что больше не учится на плотника, и от души смеется удивлению на их лицах. Уже несколько недель, как он бросил учебу. «Это еще что за новости?» — спрашивает Томас. Он откинулся на спинку стула и вертит в руках вилку.

— У нас сложилось впечатление, что тебе нравится учеба, — говорит Лисбет, но Мальте объясняет, что это было дурацкое место, его там загружали работой, а платили гроши. Три месяца, никто не протянет там дольше. Все приличные ребята двигают дальше. Мастер не терпит, если кто-то оказывается умнее его. У себя он оставляет потом только законченных кретинов, которые ни в чем не смыслят. Однако спокойствие, он не хотел их так волновать. Он уже подыскал другую работу, во всяком случае, его обещали устроить. Это один из приятелей, он договорился, чтобы его взяли. Поработает водителем на мужика, у которого своя фирма по перевозке, они обслуживают крупные свинобойни в Хернинге. «У тебя же категория прав только на легковушки», — напоминает Томас, но Мальте уже озаботился этим вопросом. С теорией он уже разделался, вождение нужно сдать до Рождества. С января он выходит на новом месте. И да, кстати, он решил переехать. У его квартиры слишком высокая арендная плата, он отказался от нее, съедет к первому декабря. Думает купить себе «кемпер», такой совмещенный с автомобилем трейлер, в котором можно жить. Его можно поставить на подъезде к гаражу у одного знакомого. Так он сможет выкрутиться за гораздо меньшие деньги. «Когда папе, собственно, уже объявят его диагноз?» — спрашивает он.

Лисбет издает удивленный смешок.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Томас.

— У тебя же синдром Аспергера, — говорит Мальте. — Тут все в курсе, у кого хоть какие-то мозги есть, — продолжает он. — За километр видно.

— Может, и о маме что-нибудь скажешь? — спрашивает Томас.

— Мама нормальная, — говорит Мальте. — Она тут единственная нормальная.

— Ты так в этом уверен? — спрашивает Томас.

— Она тут единственная без отклонений, — гнет Мальте свое. — У нашего Бима, к примеру, СДВГ, а у Барсика — аутизм. Совсем как у Эсбена. Стопудовый аутизм.

— Может, сменим тему, пока не зашли слишком далеко? — говорит Томас.

— Но пап, просто взгляни, как он ест. Как постоянно вытирает руки о салфетку. Давай, посмотри, как он все перемазал своими жирными пальцами. И видишь, смотрит в стол. Эсбен, посмотри на старшего брата. Посмотри мне в глаза. Давай, будь паинькой. Видишь, он не хочет.

Мальте откидывается на спинку стула, рывком прихватив со стола бокал.

— Все, хватит, — говорит Томас. Лисбет вытирает пролившееся красное вино. Мальте резко поднимается из-за стола. Потягивается, так что свитер задирается, оголив плоский белый живот и пупок. Проводит рукой по волосам. Они у него до плеч, и он их осветлил. Настоящий красавчик.

— Мне пора, — говорит он.

— Ты вернешься к вечеру? — спрашивает Лисбет. — Не забудь, что завтра нам на кладбище.

Он нагибается и целует ее. От пламени, которым пылает все его существо, дрожит и гудит воздух. Потом он распрямляется и уходит. К еде на своей тарелке он так почти и не притронулся.

— Мальте, — окликает она его. — Может, что-нибудь съешь?

— Оставь его, — говорит Томас.

С треском захлопывается входная дверь, и наступает тишина.

— В каком-то смысле это даже несчастье, то, что он такой одаренный, — говорит Лисбет. — Он никогда не приживается там, где вполне мог бы остаться.

Эсбен обстоятельно вытирает пальцы салфеткой.

— Ничего, если я пойду в гостиную и посмотрю телевизор? — спрашивает он.

— Конечно, — отвечает Томас.


* * *


Она будит Томаса, и он рывком садится в постели.

— Что случилось?

— Мальте не вернулся.

Он тяжело вздыхает.

— Мы не можем запереть его, Лисбет. Он взрослый человек.

— Не такой уж он и взрослый.

— Ложись, — говорит Томас.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? Третий час. А завтра нам ехать на кладбище. Он обещал, что вернется не поздно.

— Ему двадцать лет, Лисбет. Вспомни себя. Что ты делала, когда тебе было двадцать?

— По крайней мере, меня не лупили всякий раз, когда я показывалась в баре.

— Если он хочет, чтобы ему врезали, мы ничего не можем тут поделать.

— Не понимаю, как ты можешь вот так вот об этом говорить.

— Ложись уже, Лисбет, — говорит Томас. — Простынешь, если будешь так стоять.

— Меня так тревожит, что он постоянно связывается не с теми, с кем надо.

— Рыбак рыбака...

— Какой ты все-таки циник, — говорит она.

— А ты святая наивность.

Однако он вылезает из постели, подходит к окну и встает рядом с ней.

— Подморозило, — говорит она. Он выглядывает в окно. В свете стоящего во дворе фонаря видно тонкий слой инея на плитке тротуара. — С кем он там куда-то собирался?

— Мне кажется, тебе лучше лечь.

— Я лягу тогда, когда сочту нужным.

— Лисбет!

Он возвращается в постель, укрывается одеялом с головой и поворачивается к ней спиной.

В четверть четвертого она громко восклицает: «Он не подходит к телефону!»

— Наверное, не слышит звонка, — приглушенно отвечает Томас.

— Я только что звонила ему несколько раз.

Она описывает круг по квартире.

Термометр за окном кухни показывает минус шесть. В ветвях каштана ни ветерка. Подрагивает свет фонаря во дворе, и лампа на лестнице, ведущей в подвал, то включается, то выключается. Иногда, бывает, они просыпаются от душераздирающих воплей, но этой ночью все тихо. Около четырех она возвращается в спальню и забирается под одеяло. Томас нагрел собой постель, и она прижимается к его спине.

— Какая ты холодная, — бормочет он.

— Ммм.

— А пальцы ног?

— Ледышки.

Он поворачивается к ней лицом.

— Давай их сюда.

— Шутишь?

Она пристраивает ступни у него между ног, и по его телу пробегают мурашки. Он греет в ладонях ее икры. — Так лучше?

— Так просто замечательно.

Теперь она знает, что он не спит.

В половине шестого они слышат, как открывается входная дверь.

Томас похлопывает по ее одеялу.

— Можешь спать, — шепчет он.


Когда Лисбет с Мальте выезжают из города, солнце еще только показалось над горизонтом и отражается бледно-розовой полоской в зеркале заднего вида. Небо впереди светло-серое. Кругом абсолютная тишина, машины и автобусы еще не проснулись. Они едут по Виборгвай, Лисбет держит постоянную скорость, на десять километров в час быстрее разрешенной, обгоняя один за другим грузовики, которые возвращаются к себе домой в Бельгию или Голландию, сгрузив товар на складах цветочного концерна ГАСА. До последнего момента она не была уверена, что поездка не сорвется, но уже в половине девятого Мальте пришел на кухню. Теперь он сидит на сиденье рядом с ней и молчит.

— Ляг вздремни, — говорит она. — Я разбужу тебя, когда будем на месте.

— Я не устал, — отвечает он.

Два-три раза в год она ездит на кладбище, на могилу к родителям. Как правило, одна. Но в этот раз Мальте сам изъявил желание присоединиться.

Она искоса бросает на него взгляд. Кожа у него по-прежнему нежная, как у мальчика. Борода еще толком не начала пробиваться. Он бледный, у него белая кожа, она всегда считала, что он красавчик. Однажды он, еще маленький, сидел на полу и возился с «Лего», как вдруг оказался в луче солнечного света. С той самой секунды свет стал его стихией. Только на свету он сидел спокойно. Она включает обдув и расстегивает пальто.

— Похмелье? — спрашивает она.

— Нет, — отвечает он. — Я вчера не пил.

— Что вы делали? — спрашивает она.

Он отворачивается и смотрит в окно. Они проезжают бывшую молочную ферму, рядом с которой припаркован грузовик. Из него выпрыгивает мужчина. В зеркало ей видно, как он перебегает дорогу. Мальте закрывает глаза, и она не повторяет своего вопроса.

— Я был с приятелями, — говорит он, не открывая глаз.

— С кем? — спрашивает она.

— Ты их не знаешь.

— Развлекались в центре?

— Можно и так сказать. Но это было не совсем то, о чем ты думаешь.

— И что же вы делали, в таком случае? — спрашивает она.

— Лучше тебе этого не знать, ма.

— Напротив, когда ты вот так об этом говоришь.

— Кое-кого навестили. Я ничего не пил. Мы же с тобой договорились, что сегодня едем. Потом они спросили, не отвезу ли я их кое-куда.

— Кое-куда — это куда?

— Да так, одно местечко за городом. Ну, я был не против. Мы отъехали далеко от города и свернули на проселочную дорогу. Потом началась какая-то ерунда. Я не врубился, что там произошло.

— Что случилось?

— Да не знаю я, говорю же, ты что, глухая?

— Нет, просто меня это начинает беспокоить.

— Да ну? Тогда бросай беспокоиться, я же здесь, рядом с тобой.

Молчание. Она открывает бардачок и достает жестянку с леденцами. Берет себе один и протягивает ему банку. Он принимается громко и активно двигать челюстями. Потом снова закрывает глаза.

— Где остальные?

— Не знаю.

— Давай рассказывай.

— Приехала полиция.

— Полиция?

— Слушай, оставь меня в покое. Или высади прямо здесь.

— Ладно.

— Мне нужно немного вздремнуть. О’кей?

— Ладно.

— Ма.

— Да?

— Не переживай. Ничего такого не случилось.

— Рада слышать.

— Понятия не имею, что у них было на уме. Точно тебе говорю. Зачем мне тебе врать. Мое дело было — просто отвезти их туда и высадить из машины. Там еще была длинная проселочная дорога, которая вся превратилась в сплошное месиво. И я их высадил. Потом вышел из машины отлить, еще надо было выкурить сигарету, и пока я там стоял, услышал, как по дороге приближается вой сирен, увидел кучу автомобильных фар и свалил.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Нет. Иначе меня бы здесь не было.

— И как ты добрался до дома?

— На попутке.

— Что-нибудь сегодня слышал про остальных?

— Нет.

— И ни с кем не пытался связаться?

— Нет, ты что, совсем того? Какой смысл?

— И что теперь будет?

— Не переживай, ничего не будет.

— Какого черта — «ничего не будет», говоришь?

— Я же сказал, не переживай.

— Тебе легко говорить, Мальте. Какого дьявола? Что они натворили?

— Им, кажется, надо было кого-то отделать.

— Но почему приехала полиция? Как полицейские оказались в курсе?

— Мне-то откуда знать?

— Теперь они наверняка скажут, что ты был за рулем.

— Да, и что с того? Это же не запрещено законом, сидеть за рулем.

— Запрещено подвозить людей, совершающих преступление. И ты своим поступком превратил себя в одного из них.

— Может, хватит уже?

Они проезжают через городки с низкими домиками, стоящими у самой дороги, тогда как садики отодвинулись вглубь. Голые деревья стали черно-коричневыми от влаги.

— Сколько времени уже прошло с тех пор, как я в последний раз ездил туда с тобой? — спрашивает он.

— Много, — отвечает она.


* * *


— Когда закончим, я тебя свожу куда-нибудь поесть, — говорит она. Они поворачивают на улицу, ведущую мимо пустой мясной лавки, где над дверью все еще прибита голова золотого тельца, потом проезжают мимо книжного магазина, тоже закрытого.

— Офигеть, жизнь здесь просто бьет ключом, — говорит Мальте.

— Ключом — не ключом, — отвечает она, слегка задетая за живое. И они уже доехали до церкви.

Они выходят из машины, и она достает из багажника цветы. Мальте говорит, что замерз и лучше подождет в машине.

— Идем, — говорит она. — Это недолго.

— Знаю я тебя, — говорит он. — Потом тебе надо будет пересадить пучок травы, потом подравнять гравий граблями, а после этого переговорить со смотрителем, это уж как пить дать.

— Потом сходим поесть, — говорит она. — И ты согреешься.

— Ты уже это говорила, — говорит он.

— Да, но просто мне кажется, мы должны чувствовать себя комфортно.

— Не парься, ма.

Он обнимает ее одной рукой. Воздух влажный и холодный. При каждом вдохе липкая пленка залепляет ноздри.

Она выкапывает садовым совком ямку и тесным рядком сажает гиацинты справа от надгробия. Все утро она предвкушала, как сделает это, но, когда она утрамбовывает землю, ее вдруг переполняет темное чувство ностальгии, оно вцепляется в нее, отпускает и снова вцепляется. Она слышит, как он харкает и сплевывает на землю у нее за спиной.

— Прекрати это скотство, — говорит она.

— Зато ты у нас всегда такая чистюля, — говорит он, и в ней поднимается волна бешенства.

— А ТЫ, очевидно, окончательно решил превратиться в свинью, — говорит она.

Он поворачивается к ней спиной и закуривает. Его тощая спина горбится, защищая сигарету от ветра, которого почти нет. Такой тихий выдался день.

— Не парься, — говорит он.

— Кого-нибудь убили?

— Откуда мне знать, — говорит он и подбирает с земли совок. — Пойдем же уже, черт возьми.

— У тебя совсем крыша поехала, мальчик мой? Хочешь пустить под откос свою жизнь и нашу, и жизнь других людей?

— Заткнись же уже, наконец.

— А? Под откос, да?

— Заткнись, я сказал.

— Смотри мне в глаза! Ты хоть немного представляешь себе, что такое жизнь?

— Ты просто больная уродка.

Она делает шаг к нему, и он бьет ее совком по лицу. Край лезвия задевает ее по носу. Она едва удерживается на ногах.

— Мальте, — кричит она. Хватает его за руку и тащит за собой несколько шагов.

— Ты не смеешь мне угрожать, чтоб тебя, — говорит он, немного понизив голос.

— Давай пройдемся.

— Ты этим ничего не добьешься, сразу тебе говорю.

— Нам нужно успокоиться, обоим.

— Сама успокаивайся, старая коза.

Почти вслепую она роется в сумке и достает бумажный носовой платок. Она с трудом что-то видит сквозь заливающие глаза слезы. Прикладывает платок к лицу, и бумага пропитывается кровью.

— Пойдешь со мной в туалет, нужно все это смыть.

Она стискивает его руку, ведет за собой в туалет, прямо внутрь. Он снова закуривает. В кранах только холодная вода. Лисбет плещет водой себе в лицо, а кровь все течет и течет жидкими струйками.

— Тебе нужно запрокинуть голову, — говорит он. — Вот, держи. — Он отрывает кусок бумаги от рулона для вытирания рук и протягивает ей. — Прижми к носу.

— Спасибо.

Она прижимает бумагу к носу с обеих сторон и наклоняет голову. В лице интенсивно пульсирует кровь, она чувствует нарастающий холодок и внезапно понимает, что она к тому же обмочилась в брюки.

— Я пописала в брюки, — говорит она.

— Ну ты, ма!

— Надо что-то придумать.

— Хм, — он молча курит, смотря в окно. — Можешь взять мои, — говорит он.

— Ты же не можешь разгуливать без штанов.

— Нет, но я имею в виду, пока не купишь себе что-нибудь.

— Неплохая мысль, — говорит она и моментально чувствует, как забрезжила надежда и откуда-то взялись новые силы.

Он бежит впереди нее к машине, и при виде его длинных, голых, белых ног, которыми он активно перебирает по холоду, ее разбирает смех. Его брюки настолько малы, что у нее не получается их застегнуть, но она натягивает их и стартует вслед за сыном. Они добегают до машины одновременно и синхронно прыскают от смеха.

— Видел бы ты себя со стороны, — кричит она.

— А ты себя, — отвечает он. Они облокачиваются на крышу машины, каждый со своей стороны, и почти захлебываются булькающим смехом. Лисбет открывает двери, и они падают в салон, она включает теплый обдув, подтягивает плед с заднего сиденья и сует ему. Потом они едут в «Бругсен».

Когда она выходит из магазина, надев в туалете для клиентов новые брюки и переобувшись, он сидит, прислонив голову к боковому стеклу. Кажется, что он спит. Она стучит по стеклу, он выпрямляется и опускает окно, она возвращает ему брюки и отворачивается, пока он натягивает их, прикрывшись пледом.

— Теперь пора пообедать, — говорит она, когда он вылезает из машины.

Он говорит, чтобы она пока шла в ресторан, а он подойдет чуть позже.

— Почему мы не можем пойти вместе?

— Мне нужно заскочить в магазин, купить курева.

— Я подожду здесь.

— Нет, ты не подождешь здесь. Мне еще надо в туалет.

Он многозначительно поднимает брови, глядя на нее.

— Но я же могу просто подождать здесь. Совершенно не проблема, если это и займет какое-то время.

— Ты не будешь меня ждать? О’кей?

— Ладно.

— Иди вон в ресторанчик и закажи нам что-нибудь.

— Что бы ты хотел?

— Не знаю. Просто что-нибудь съедобное. Ладно?

— Ты как: очень голоден, чуть-чуть или что-то среднее?

— Хватит уже этих вопросов. Это просто больше невыносимо.

Он идет через парковку, как всегда преисполненный внутренней свободы, которую он не в состоянии обуздать, она чувствует, как волны этой свободы бьются в нее и откатываются прочь. Его окружает сияние, настолько яркое, что даже у такого промозглого дня на тривиальной парковке появляется привкус влюбленности, оставшейся без ответа.

На площади перед рестораном припаркована одна-единственная машина. В коридорчике на входе Лисбет снимает верхнюю одежду, вешает ее на «плечики» и, обернувшись, ловит отблеск своего появившегося в большом напольном зеркале отражения. Первое, что бросается ей в глаза, — только что приобретенные ослепительно-белые кроссовки для бега. Над ними — лицо, налившееся гулко стучащей кровью. Нос покраснел и распух, верхняя губа раздулась, и от нее вниз через подбородок тянется красный, отчетливый след.

Она входит в пустой зал, который оказывается на удивление большим. Стены оклеены чем-то вроде бугристой золотистого оттенка кожи, по которой прошлись коричневым лаком. Потолок по всей длине поддерживают массивные балки. В зале стоит несколько диванов, обтянутых традиционной датской тканью — хлопок с шерстяной ниткой, — и журнальные столики, на которых лежат раскрытые книги с готическим шрифтом. Она идет по залу и заглядывает в книги. Библия и книжка для детей. Сверху лежат очки. Из глубины зала доносится шелест, и она громко откашливается. Через секунду, бесшумно скользя, к ней подходит женщина средних лет. Отработанными до автоматизма движениями она открывает перед Лисбет меню и собирается удалиться, но Лисбет останавливает ее, говоря, что хотела бы сделать заказ сразу, прямо сейчас, и заказывает две порции говяжьих котлет на обжаренном тосте, с луком и яичницей-глазуньей. «Сын сейчас подойдет», — объясняет она.

Когда женщина спустя двадцать минут приносит заказ, Мальте все еще нет. Она в нерешительности подходит к столику.

— Я не уверена, может быть, мне принести позже?

— Он, наверное, где-то застрял. Хотел купить что-то в «Бругсене», секундное дело.

— Да, но я могу пока унести, если желаете.

— Но вы же не сможете подогреть яичницу.

— Ничего страшного, я приготовлю новую.

— Знаете что, — говорит Лисбет. — Вы не принесете мне пока чашку кофе? Мне кажется, что-то случилось, что-то его задержало. А с мясом тогда пока повременим, если можно.

Она набирает его номер, но он не берет трубку. Потом женщина приносит кофе и не успевает вернуться на кухню, как Лисбет, едва отхлебнув из чашки, поднимается из-за стола и догоняет ее.

— Сбегаю-ка я посмотрю, куда он запропастился, — говорит она.

И, семеня, выбегает на улицу, застегивая на ходу пальто.


В «Бругсене» Мальте нет.

Она бегом возвращается в ресторан и звонит ему до тех пор, пока у него не включается автоответчик. Она оставляет ему голосовое сообщение. В этот момент у нее за спиной раздается шелест. Она быстро оборачивается и видит знакомую официантку в очках с плоскими стеклами.

— Нашелся ваш сын? — участливо спрашивает та.

— Придется еще немного подождать, он придет.

— Не хотите поесть, пока ждете?

— Да. Нет. Да, пожалуй, это самое правильное.

Как только официантка выходит из зала, Лисбет снова набирает номер сына. На этот раз он берет трубку.

— Да? — слышит она ленивый голос.

— Эсбен? — восклицает она. — Почему ты взял трубку?

— Потому что ты трезвонишь, не переставая. Уже раз пять, не меньше. Что ты хотела?

— Я пытаюсь дозвониться до Мальте.

— Я думал, он поехал с тобой.

Эсбен повышает голос, почти переходя на крик. Она, видимо, отвлекла его от какого-то важного занятия.

Теперь она уже не знает, что ей делать. Допивает остывший кофе и ждет.

Потом заказывает еще чашку. Она не уходит из ресторана.


Начало декабря выдалось относительно теплым и дождливым. День превратился в одни нескончаемые сумерки, свет фонарей отражается в мокром асфальте улиц, ведущих в объезд центра, и длинной череде лобовых стекол, выстроившихся в очередь на въезде в город и на выезде из него. Лисбет несколько дней старается не показываться никому на глаза, пока не зажило лицо. Припухлость спадает, но темно-красная линия, перечеркивающая нос и рот, все-таки пока видна. Выглядит это как ожог от лизнувшего лицо языка пламени. Выходя из дома, она натягивает на нос шейный платок и следит за тем, чтобы он не соскальзывал.

Она нигде не может найти телефон Мальте. Когда она наконец спрашивает Томаса, он говорит, что отправил ему телефон по почте.

Ей, однако, необходимо ходить на работу, в бассейн, где она ведет группу «Мама и малыш». Мамы, положившие своих младенцев на пеленальный столик, чтобы сменить памперс, дуют им в животики, целуют пальчики ног. Другие стоят под душем, посадив малюток в черные коляски, которые можно брать напрокат. Те выглядывают из-под капюшончиков своих детских полотенец. С задумчивым видом они рассматривают своих моющихся матерей. В душевой царит атмосфера ничем не нарушаемого покоя.

Инструктор Филипп сидит на скамейке в зале. Когда он устроился к ним, она первые несколько месяцев была уверена, что он как минимум лет на десять младше ее, и только совсем недавно вдруг поняла, что они абсолютно одного возраста. Она понятия не имеет, что он за человек. В бороде у него заплетена косичка. Он из тех людей, которые способны внушить ей страх, потому что он заставляет ее смущаться. Ей кажется, что он аж лоснится от самолюбования. Проходя мимо него, она принимает независимый вид и коротко кивает.


Потом малышек ненадолго берут с собой в воду. Поют с ними «плескательную песенку», и Лисбет показывает на манекене нужные движения. Вспоминая при этом, как рука нежно обвивает ее шею, а вода соединяет их тела в одно целое. «Плюх, плюх, плюх, вот что мы умеем — плескаться!» — поют они, и их голоса взмывают под потолок, к свету.

Филипп ходит вокруг бассейна, скрестив на груди руки, комично выворачивая ступни, обутые в белые сабо, шлепая ими, как ластами. Проходя мимо, он что-то говорит ей, но она не слышит, что именно.

— Что? — переспрашивает она.

— Я спрашиваю: что ты сделала со своим лицом?

— Ничего.

Она собирается уйти, но он садится на скамейку прямо у нее за спиной, как будто ей непременно нужно понять какую-то вещь.

— Ты торопишься? — спрашивает он.

Поколебавшись, она подходит к скамейке и садится. Он изучает ее взглядом.

— Я вижу, что у тебя что-то случилось с лицом, — говорит он. — Похоже, это было больно.

— В любом случае все уже почти зажило.

У нее нет желания болтать с ним. «Он один из тех навязчивых снобов, которые привыкли быть непререкаемым авторитетом в узком кругу, — думает она, — один из тех, кто раз и навсегда возомнили себя правыми во всем».

— Что произошло?

Ей приходит в голову, что можно же выдумать какую-нибудь отговорку. Но она не способна.

— Не хочу об этом говорить.

— Хорошо, — говорит он спокойным тоном. Обхватывает руками колено и смотрит на воду в бассейне. — Как дела с малышами, справляешься?

— Да. Едва ли можно себе представить работу лучше этой.

Он улыбается ей, и эта улыбка застает Лисбет врасплох, ее словно ударили в грудь.

— Это тебя муж так?

— Нет!

— Извини, что спросил.

— Все нормально.

— Просто я полагаю, ты же не с дверью поцеловалась?

— Какой ты неугомонный, — говорит она и неожиданно тоже расплывается в улыбке, как будто на самом деле за их словами кроется что-то еще.

— Просто хочу знать, что случилось.

— Это мой сын.

— А-а.

— Ударил меня садовым совком.

— Он сильный парень, раз способен так тебе врезать.

— Да, ему уже не четыре годика.

Филипп смотрит на нее.

— Думаю, нам надо выпить по чашке кофе.

— Может, как-нибудь в другой день, — говорит она.

— Нет, — говорит он. — Сегодня.


Он идет рядом с ней, катя в руках свой велосипед, они проходят мимо автобусной станции, где автобусы, завершившие маршрут, заезжают в боксы и со вздохом оседают. В теплом воздухе стоит сильный запах солярки, перемешавшийся с запахом моря, волны которого накатываются на берег по ту сторону улицы Дюнкаркен. На перекрестке, в том месте, где начинается пешеходная зона, толпится не на шутку много народа. Улица превратилась в хаотический поток людей, устремившихся на поиски рождественских подарков. Время — половина третьего.

— Проголодалась? — спрашивает он, и да, она проголодалась.

Но они идут дальше. Говорят о ничего не значащих вещах. Разглядывают витрины, гнома, который с улыбкой кланяется им за оконным стеклом обувного магазина. Пирамиды облитых глазурью яблок в витрине шоколадной лавки. Слушают псевдосолдат «Армии Спасения», стоящих в тепле, на входе в универмаг Саллинг, с ящичком для сбора пожертвований. У дирижера в руках дирижерская палочка.

Они идут дальше через мост, спускаются по ступенькам к реке, где напротив кафе установлены газовые обогреватели. Здесь, у воды, тоже много людей, но они находят кафе со свободными столиками и садятся. Заказывают сэндвичи и кофе. Небо уже начинает темнеть, и, поднимаясь над шумом лежащих в отдалении улиц, время от времени доносится резкий крик, издаваемый чайкой, ныряющей между домами. Приносят заказ. Сэндвичи такие огромные, что их пришлось скрепить шпажками. Они разваливаются, когда начинаешь их резать. Он заворачивает свой сэндвич в салфетку и кусает, не разрезая, она разбирает свой на составные части.

— Я все сижу и жду, когда ты начнешь меня расспрашивать. От этого мне немного неуютно.

— Я не собираюсь тебя ни о чем расспрашивать.

— Не собираешься?

— Нет.

— А что ты собираешься делать?

— Просто сидеть вот так, расслабившись, и отдыхать.

— Я думала, ты затеял все это, чтобы засыпать меня вопросами. Получается, что я все это время ходила и опасалась зазря.

— Да и Бог с ним, — говорит он.

Она искоса смотрит на него.

— У тебя давно эта косичка в бороде?

— Несколько лет.

— Ясно.

— Почему ты спросила?

Она не отвечает.

— Она тебе не нравится, — констатирует он.

— Да Бог с ней, — говорит она.


* * *


Через четыре дня после их поездки на кладбище ей удается наконец дозвониться до Мальте. Она старается не задавать ему лишних вопросов, но задать эти вопросы — единственное, чего она хочет. И сбивается на обвинения.

— Мог бы позвонить.

— Да, ты права, — говорит он.

— Я прождала тебя столько времени.

— У меня не было с собой мобильника.

— Ты мог зайти в ресторан. Что случилось?

— Так, встретил одного человека.

— Кого?

— Да так, одного типа.

— Кого?

— Ты его не знаешь.

— Кого ты встретил?

— Короче, хватит этих вопросов.

— Мальте. Я хочу знать. Кто это был?

— Парень, который держит лошадей. Он продает одну из них.

— И что с того?

— И я говорю, что с того? Чего ты от меня хочешь?

— Какое тебе дело до парня, который продает лошадь?

— А что если я хочу лошадь?

— Лошадь?

— Лошадь.

Она не знает, что сказать. Они уже несколько минут клюют друг друга по телефону, и она ведь так боялась за него. А теперь речь идет о какой-то лошади. Она ничуть не сомневается, что он говорит правду. Мальте всегда любил животных. Взять собаку, которую он, как большую мягкую плюшевую игрушку, обхватывал ручонками и зарывался головой в ее шерсть, возился и кувыркался с ней повсюду, играл с ней в прятки. А кошка — каким ласковым становится его голос, когда он с ней говорит. Резкости, грубости как ни бывало. Когда он был маленький, у него были рыбки, и сибирские карликовые хомячки, и птички, и черепашка. Он собирался стать дрессировщиком львов. Когда ему было девять лет, он ездил в Копенгаген и принимал участие в обучающем курсе, который вел дрессировщик львов. Того настолько впечатлили навыки и знания мальчика, что он предложил Мальте учиться у него в Новой Зеландии по окончании девятого класса.

— Хорошая идея, Мальте, — говорит она мягко.

— Да, — раздраженно отвечает он.

— Я не хотела тебя доставать.

— Но ты этим как раз занимаешься.

— Прости.

— Мне пора идти.

— Погоди секунду. Расскажи про лошадь. Какая она?

— Это не она. Это он. Фиордская порода. Его зовут Тор.

— Где ты будешь его держать?

— Он может стоять в конюшне у Х.Х.

Ее гложет желание спросить, кто такой Х.Х. и где он живет. Но она знает, что его ответ ничего не прояснит, наоборот, она запутается еще больше, и разговор пойдет совсем не туда.

— Кто такой Х.Х.? — вырывается у нее.

— Человек, который держит лошадей.

— Но откуда ты его знаешь?

— Ты глухая?

— Что?

— Я спрашиваю: ты глухая?

Она ничего не отвечает. Там, на другом конце, кипит Мальте.

— Мальте, — говорит она наконец.

— Нет, — говорит он хмуро.

— Все-таки ты должен мне кое-что сказать.

— Нет.

— Чем все закончилось с твоими приятелями?

— Я-то откуда знаю? Они задержаны, ма. Арестованному человеку не позвонишь вот так запросто и не спросишь, как дела.

— Я все думаю о том, что они могут рассказать что-то о тебе.

— Конечно, они этого не сделают.

— Да.

Она впивается зубами в губу.

— Я прочла об этом в газете, — говорит она. — Дело было на ферме неподалеку от Гальтена? — Она не дожидается, пока он ответит. — Там на людей напали, порезали их ножами и избили сковородками. Так ведь и убить недолго, Мальте. Ты заходил с ними туда?

— Нет. Я всего лишь их отвез.

Она верит, что он говорит правду. Просто ей нужно слышать это снова и снова. Он не заходил с ними туда. Ноги не держат ее, она опускается на стул и вытягивает их. Там, на другом конце, Мальте кладет трубку. Разговор окончен. Собака, медленно и тяжело ковыляя, подходит к ней и ложится рядом со стулом, смотрит на хозяйку долгим взглядом, не сводит с нее своих глаз, веки которых отвисли и покраснели. Ее жизнь целиком и полностью подчинена следующему лакомому кусочку, который она получит. Ради него собака готова примирить свою жизнь с разными несущественными мелочами. Лисбет гладит ее по спине ступней, облаченной в чулок. Мальте, конечно, на это наплевать, но она теперь будет ходить и ждать, что где-нибудь кто-то все-таки проговорится, у себя дома, в кругу своих. За Мальте могут прийти и забрать его прямо сейчас, или завтра, или через три месяца. Никто не знает, когда его имя всплывет и всплывет ли. В последнем она уверена: оно всплывет.

Идет дождь. Косые струи бьют по стеклу.

Через секунду до нее доносится шебуршание ключа в замочной скважине в прихожей, и входная дверь открывается. Она садится на стуле поровнее.

— Привет, дорогой, — кричит она. — Как прошел день?

Эсбен бормочет что-то невнятное и скидывает на пол рюкзак. Она наизусть знает все звуки, которые он издает. Глухой стук, сапоги, куртка, звук расстегиваемой молнии.

— Я приготовила тебе поесть. Может, зайдешь на кухню, что-нибудь перекусишь?

— А-а, еда, — негромко бурчит он и исчезает в ванной. Долго течет вода. Она поправляет неровно лежащий нож. Теперь он негромко возится с чем-то в коридоре. На него напала стеснительность. Она встает и выходит к нему.

— Заходи, посиди немного со мной, — говорит она. — Ты наверняка страшно проголодался.

Прошло то время, когда он все время рвался быть рядом с Лисбет. Он поворачивается к ней. У него бледное треугольной формы лицо и темного оттенка глаза. За последний год он так вытянулся и вырос, что кровь не успевает циркулировать по его телу. Руки и ноги у него вечно синие от того, что ему холодно.

— Как прошел сегодня день в школе? — спрашивает она.

Он кривит лицо. Эта гримаса — то, что отличает нового Эсбена от прежнего. Прежний охотно отвечал, новый запрещает задавать этот вопрос. Во всем, что касается ее и Эсбена, любому его ответу предшествует это тягучее противоборство между прежним Эсбеном и новым. Иногда верх одерживает прежний, иногда новый.

— Тебе нравится смузи? — спрашивает она. — Я его сделала из ежевики, которую мы собрали тогда в кустах. Помнишь, в воскресенье?

— Не помню, — хрипло говорит он. Она смотрит на сына, на то, как он, сгорбившись, запихивает в рот еду. У него во всем разброд и шатание, но у нее создалось впечатление, что в школе он справляется. Классный руководитель говорит, что он хорошо успевает по всем предметам, он тихий, спокойный мальчик, его никогда не дразнят. А теперь он, кажется, наконец обзавелся другом. Во всяком случае, время от времени у них дома появляется долговязый парень, который тихонько пробирается по коридору в комнату Эсбена, и они сидят там вдвоем до вечера.

— Что планируешь сегодня делать? — спрашивает она.

— Ничего, — отвечает он. — Уроки.

— Я никогда не делала уроки, — говорит она.

— Ты жила в другое время, мам.

Она улыбается ему задумчивой, мечтательной улыбкой, а он своей узкой рукой убирает челку со лба. Бледное запястье выступает из рукава свитера, который ему мал. Дождь снаружи уже не лупит с такой скоростью, капли стали крупнее, между ними что-то белеет.

— Что у тебя там под столом? — смеется она.

— Это? — Он достает кубик Рубика.

— Они были популярны, когда я была маленькой. Еще есть люди, которые их собирают?

— Не знаю, — смущенно говорит он.

Он несколько раз поворачивает грани.

— Покажи, как ты это делаешь, — просит она. У него длинные, тонкие пальцы, последние фаланги податливо прогибаются, быстро вращая грани. Выглядит все так, как будто в его движениях практически нет никакой закономерности. Он крутит кубик с невероятной скоростью. Его пальцы дрожат, как неокрепшие пальчики малыша, у которого еще не развилась мелкая моторика. И грани складываются в стороны нужного цвета.

— Великолепно, Эсбен! — вырывается у нее. — Я и не подозревала, что ты это умеешь. Ты, наверное, долго тренировался.

— Ну, не так и долго, — он тихо улыбается, опустив взгляд на кубик. Недостающие стороны собираются одна за другой.

— Готово, — говорит он и кладет перед ней кубик. — Немного не дотянул до рекорда.

— Ты рассказывал папе?

— Так он мне его и дал. У меня есть еще два.

На секунду их взгляды встречаются. В его взгляде едва заметно легкое и дружелюбное подтрунивание, в ее — лучится горячий огонь радости. Внизу, во дворе, мокрый снег одел припаркованные машины в плащи цвета обезжиренного молока, которые теперь постепенно оползают с них на землю. А в замке в прихожей опять слышно шебуршание ключа. С такой силой дверь обычно распахивает только Мальте. Звук такой, словно дверной косяк отрывается от стены.


— Когда ты научишься сидеть на стуле, как нормальные люди сидят? — говорит Мальте и, проходя быстрым шагом мимо Эсбена, хлопает его по затылку.

— Мальте, — говорит Лисбет. — Ты не мог бы сначала говорить: «Привет».

— Пусть научится нормально сидеть. Смотри, как он сидит: весь скукожившись. И уткнулся в газету, хотя ничего толком не может в ней прочесть. Может, скажешь что-нибудь? Старшему брату, когда он пришел домой?

— Хватит, Мальте, довольно.

— Он мог бы сказать «привет», — говорит Мальте.

— Так, давай садись. — Она придвигает ему стул и почти силой усаживает его за стол. — Вот, поешь, — говорит она и кладет на тарелку толстый ломоть ржаного хлеба.

— Пока ты тут, он так никогда и не научится давать отпор, — говорит Мальте. Она кладет перед Мальте разворот газеты.

— Вот, прочти-ка. — Она тыкает пальцем в первую попавшуюся статью. — Просто сиди. Ешь. И читай.

— Придурок, — говорит Мальте. Он наливает молоко таким резким движением, что половина стакана выплескивается на стол. Лисбет ни слова не говорит про тряпку, про то, что нужно вытереть молоко. Он принимается за чтение, беспрестанно ерзая при этом на стуле. Думая о своем, он машинально сминает пачку из-под молока в бесформенную массу. — Ха, — шепчет он. — Придурок. — Его ясные голубые глаза бегают по строчкам. Интересно, читает он на самом деле или просто выхватывает глазами отдельные слова? Внезапно он разражается громким хохотом и начинает зачитывать кусок вслух. Он читает быстро и небрежно, и Лисбет не вслушивается в то, что он читает. Она смотрит на него. Эсбен горбится, вжавшись в ведущую наверх трубу парового отопления — единственный источник тепла на кухне.

— Это уже слишком, — говорит Мальте. — Ха, это перебор.

— Успокойся, — негромко говорит Эсбен.

Мальте немедленно взрывается:

— А ТЫ захлопни вякалку.

— Ты почти ничего не съел, — говорит Лисбет.

— Я поел.

— Поешь еще.

— Ма, — говорит он с внезапной нежностью в голосе. — Ты просто мама-робот.

— Мама-робот? — Лисбет невольно улыбается. Ей нравится, когда он вот так на нее смотрит.

— Ну, такая штука, которую включают. Она издает звук, «плим», и начинает функционировать.

Он отбрасывает в сторону газету и потягивается.

— Не отвезешь меня к Х.Х.? — спрашивает он. — Тогда тебе цены не будет.

— Уже поздно.

— Ну да, и что с того?

— Мне еще готовить ужин.

— Они справятся и сами.

Да, они справятся. Им это, более того, даже на пользу. Томасу очень даже пойдет это на пользу, думает она.

— Зачем тебе туда? — спрашивает она.

— Я разве не рассказывал тебе, что у меня теперь есть конь? Его зовут Тор.

— Я не поняла, что у тебя УЖЕ есть лошадь.

— Не ЛОШАДЬ, а КОНЬ!

— Ты мог бы быть с мамой повежливее, — говорит Эсбен, и Мальте моментально разворачивается к нему.

— А ты мог бы быть повежливее со мной! — выпаливает он.

Эсбен обхватил трубу батареи обеими руками, они совершенно белые.

— Ты что, себя тут царем возомнил?

— Заткнись, дебил.

— Лучше быть дебилом, чем таким куском дерьма, как ты.

— Заткни хлебало!

— У дебила есть хоть какой-то мозг, несмотря ни на что. А у куска дерьма — никакого.

Последние слова он выкрикивает через плечо, выходя из кухни, и Мальте бросается за ним. Из прихожей доносится грохот. Прибежав туда, Лисбет видит опрокинутую вешалку и Мальте, стоящего по колено в верхней одежде и молотящего в дверь Эсбена.

— Открой немедленно! — ревет он. Он пинает дверь ногами и дергает за ручку. Потом оглядывается в поисках предмета, которым можно было бы лупить в дверь, и замечает вешалку, сделанную из нержавеющей стали.

— Мальте! — верещит Лисбет. Она застыла на месте, запустив пальцы в волосы.

— Ладно, ладно, — говорит он. — Расслабься. Я ничего ему не сделаю. — Он несколько раз энергично вдыхает и выдыхает воздух, так что грудная клетка раздувается и опадает. — Вы всегда все против меня, — зло говорит он. Из него вдруг улетучивается весь пыл, вся энергия, он выглядит опустошенным.


— Найди что-нибудь другое, по чему лупить, — говорит она. — Или пой. Как я.

— Гы, — всхрюкивает он.

Лисбет везет его. Мальте делает вид, что спит, но это довольно жалкий спектакль. На самом деле он не может спокойно сидеть на одном месте. Он дергает ногами, вздыхает, крутится и ворочается так и эдак.

— Как у тебя продвигаются дела с правами? — спрашивает она. — Ты же хотел категорию С.

— Хорошо, — говорит он, зевая.

— Когда вождение?

— Мне не нужно на вождение.

— Не нужно?

— Я бросил.

— Бросил?

— Слушай, перестань повторять за мной как попугай.

— Соберись и расскажи мне спокойно, что случилось.

— У меня был инструктор, полный идиот. Он был неспособен чему-то меня научить. Считал себя таким крутым, а на деле ничего не мог.

Лисбет молчит.

— И потом — это дорого, — говорит он. — Ты знаешь, сколько стоят такие права?

— Нет.

Конкретных цифр он, однако, не называет. Она спрашивает:

— Но как тогда быть с твоей работой, ты же хотел устроиться шофером на большую свиноферму в Хернинге? Ты говорил об этом в последний раз, когда был дома.

— А, это. Это была устная договоренность, ни к чему никого не обязывала.

Вдруг он начинает рассказывать. Он вообще-то был практически убежден, что все получится. Ему сказали, что такого, как он, они бы могли использовать уже сейчас, и работы для него достаточно. Ему просто нужно было прийти туда еще раз, и он бы получил это место. Но когда он потом напомнил о себе, речи ни о чем конкретном не шло. Мальте складывает пальцы домиком и нажимает, так что они выгибаются в обратную сторону.

— Работы куча, — говорит он. — Если не кочевряжиться. Так что не переживай, ма.

— Где ты сейчас живешь?

Он говорит, что жил какое-то время у приятеля, но оттуда ему придется съехать, так что он надеется на Х.Х.

— Ты вечно так за меня волнуешься, — говорит он. — Не стоит. Я всегда решаю свои проблемы.

Она кладет руку на его подрагивающее колено и замечает, что содрогается уже и ее сиденье тоже.

— Ты взял с собой все, что тебе может понадобиться? — спрашивает она.

— Да, — говорит он.

Машин на шоссе уже не так много, времени седьмой час. Термометр показывает плюс один градус.

Над полями словно повисло тяжелое, влажное уныние. Они сворачивают с широкой Виборгвай на улочку поменьше и едут между рядами плотно посаженной алычи и боярышника, и слева воздух колеблется и дрожит, там, по всей видимости, фьорд, хотя сам фьорд скрывают от глаз туман, поднимающийся от воды, и темнота. Они проезжают небольшую деревню, в которой всего двадцать-тридцать домов, и тут, возле прекратившего свое существование продуктового магазинчика, Мальте дирижерским жестом показывает ей свернуть на боковую улочку.

Через несколько сотен метров асфальт заканчивается, и дорога становится уже. Дома попадаются все реже. В свете фонарей видно ограду из колючей проволоки и поля, в которых стоят белые полиэтиленовые упаковки с силосом. Одинокая ванна, яма для хранения капусты и корнеплодов. По другую сторону тянутся непрерывные кусты боярышника. Колеи становятся глубже, заросший травой грунт скребет по днищу машины. Лисбет сбрасывает скорость.

— И ты, значит, здесь уже был раньше, — говорит она, не очень уверенная в том, что это так.

— Да, мы почти приехали. Осталось чуть-чуть.

Дорога резко уходит под откос. Это самая что ни на есть разбитая проселочная дорога, на которой не разъедешься, если появится встречная.

— Я не в восторге от всего этого, Мальте, — говорит Лисбет.

— Просто езжай потихоньку. Здесь все равно не развернуться.

Она осторожно сползает метр за метром. В низине дорога залита водой и покрыта льдом. Видно, где-то прорвало трубу.

— Потихоньку, не гони, — говорит Мальте. Его внимательный взгляд прикован к дороге. — Все отлично. Ты хорошо рулишь, ма, ты справишься.

Когда они вползают из низины на холм, свет фар упирается в штабель дров, длинный и высокий, как стена. Вокруг ельник. Дальше впереди Лисбет замечает красного цвета дом.

— Это здесь?

— Нет, нам вот сюда, вниз.

Он показывает ей на тракторную колею между стволами деревьев с другой стороны дома. На табличке надпись неровными буквами, два слова, одно под другим: «ВЪЕзд ЗАПРЕЩен».

Здесь, между елями, колея засыпана песком, мелким, как мука. Они ползут с черепашьей скоростью несколько километров и внезапно выезжают из леса. Дождик начинает накрапывать сильнее.

— Здесь опять вниз, — говорит Мальте и показывает на спуск, уходящий вправо.

— Мальте, здесь слишком узко. Ты уверен, что тут вообще ездят машины?

— Нет, но почему бы им тут не ездить.

— А если пешком, далеко еще?

— Да нет, спуститься вниз и на месте.

Они вылезают из машины, и Мальте начинает спускаться.

Она окликает его:

— У тебя что, никаких вещей с собой?

— Точно, вещи же, да. — Он оборачивается. — Ты не могла бы их достать из багажника?

Она открывает багажник и находит его старую, почти пустую школьную сумку, ручка и углы которой залатаны изолентой.

— Это все твои вещи?

— Да. Дай ее мне.

— Ты не взял никакой одежды?

Он берет у нее из рук сумку и начинает пронзительно насвистывать. Она ставит машину на сигнализацию. Воздух неприятно-влажный, холодный и чистый. Крошечные капельки попадают в рот с каждым вдохом. «Мальте, подожди меня, — кричит она. — Темно, я не вижу дороги».

Колея ведет вниз. Всякий раз, как она берет немного левее, она наступает во что-то, судя по всему, заросли вереска. Здесь, наверное, растут шикша и черника. Вскоре до Лисбет доносится журчание воды, и она чувствует под ногами деревянный мостик. Она осторожно пробует ногой доски. Они все слизкие и очень скользкие. Мальте берет ее под руку. «Ну, вот мы и пришли», — говорит он подбадривающим тоном. Но пока что не видно, чтобы где-то впереди горел свет.

Она останавливается, и он останавливается с ней рядом. Если не считать журчания воды, кругом абсолютная тишина. Ни машин, ни звука моторов, даже воздух не гудит. Ни ветерка. Она хочет уже было идти дальше, но в этот момент чувствует, что слева от нее кто-то есть, какое-то живое существо. Она чувствует тепло и тишину, но эта тишина более полная, чем просто тишина.

— Что это? — спрашивает она.

— Лошади, — говорит он и издает негромкий свист. — Идите ко мне, мальчики. Иди сюда, Тор.

Они негромко фыркают. Мальте разговаривает с ними полушепотом. Он объясняет ей, что здесь четыре лошади, он знает их всех по именам. Тор, Пятнышко, Мыс Накке и Пушка. Он рассказывает ей про характер каждой лошади, берет ее руку в свою и кладет на холку Тора. Волос у Тора упругий и жесткий, влажный и на ощупь кажется грязным, неживым, чужеродным. В темноте ее рука нащупывает морду животного, но потом она пугается, что конь ее укусит, и отдергивает руку.

Потом они идут дальше, и он рассказывает ей, что здесь совсем рядом старый пруд, а за лугом еще несколько, там разводят рыбу. Потом они замечают свет, горит обычная лампочка, без плафона, закрепленная на углу дома. Они проходят мимо растянувшихся на много метров дровяных поленниц и оказываются во дворе. Покрытый желтоватой известкой хозяйский дом с тремя флигелями. В окнах темно, только в одном горит свет. Заливается лаем собака.

— Пока, мам, — говорит Мальте и обнимает ее.

— Я не уверена, что смогу теперь найти машину, — говорит она.

— Брось, ты легко ее найдешь. Просто не сворачивай никуда.

— Я ничего не вижу.

— Ты же теперь уже знаешь дорогу.

— В общем, я не уверена, что смогу, Мальте.

Ее охватывает страх. Она думает о прудах для разведения рыбы и скользком мостике, о подернутой ледком дороге и тишине. О машине, которая дожидается ее где-то там, наверху крутого склона. Как она теперь будет разворачиваться, когда его не будет рядом и никто не скажет, что она все делает правильно?

Лай не смолкает, и вот дверь наконец открывается. На крыльцо выходит мужчина и хватает за ошейник пса, который тоже протиснулся наружу. Он невысокого роста, но крепко сбитый.

— Привет! — кричит Мальте.

Мужчина не отвечает и не спускается к ним с крыльца. Он стоит, вытянутой рукой удерживая за ошейник лающего пса. Мальте поднимается по ступенькам, Лисбет чувствует себя неловко оттого, что вот так стоит и глазеет, она разворачивается и идет прочь.

Как только свет лампочки остается позади, тьма смыкается вокруг нее. Она останавливается и прислушивается к лошадям. Жаль, что у нее нет палки: можно было бы прощупывать дорогу впереди. Тут она вспоминает, что вроде что-то стояло там, у стены дома, вполне пригодное. Она поворачивает обратно и находит отломанный черенок какого-то садового инвентаря.

Теперь, когда рядом никого и ее внимание напряжено, она слышит, как со всех сторон что-то шебуршится, двигает челюстями, скрежещет. Маленькие лапки куда-то спешат, а из темноты доносится хрумканье лошадей, жующих траву. Капля срывается с ветки и падает ей на голову, вокруг медленно проступают контуры местности.

Справа плавно уходит вниз узкий плоский кусок долины, который вдали заканчивается крутым склоном, ведущим вверх. Ей представляется, что он порос лесом. Воздух необыкновенно чистый. Она тыкает черенком в землю, перед тем как сделать каждый следующий шаг, ей важно нащупать лед и убедиться, что она не сорвется с откоса. Вот уже слышен шум воды, это мостик. Она не рискует отрывать ноги от досок, передвигается так, словно стоит на лыжах. Оказавшись снова на твердой земле, она испытывает облегчение. Теперь подъем на холм. Где-то здесь вереск и шукша, здесь дорожка делает поворот, и вот она уже на самом верху. Лисбет садится в машину, включает фары и сразу же понимает, что ей здесь не развернуться. Ничего не остается, кроме как ехать прямо.

Следующие несколько дней она беспрестанно пытается до него дозвониться. Наконец, на шестой день, он берет трубку. «Привет, ма», — ласково говорит он.

Она чувствует, как что-то содрогается в груди при звуке его голоса. Он объясняет, что был очень занят, поэтому не подходил к телефону. У него сейчас все складывается не лучшим образом.

— Где ты? — спрашивает она.

— Я у приятеля в Виборге.

— А как же Х.Х.? Ты разве не собирался пожить у него?

— Только когда я навещаю Тора.

— Так ты купил лошадь или?

— Мы еще не утрясли кое-какие моменты по оплате.

Она слышит по его тону, что он начинает раздражаться, но у нее не получается вовремя остановиться.

— То есть лошадь ты не купил?

— Хватит уже дурацких вопросов.

На секунду повисает тишина. Несколько раз щелкает зажигалка «зиппо». Щелк, откидывается крышка, щелк, он опять закрывает ее.

— Нам нужно об этом поговорить.

— А мы сейчас что делаем?!

— Ты должен начать прислушиваться к моим словам.

— Не дави на меня.

— Это все, чему ты научился. Чуть чего — волшебное слово, палочка-выручалочка. Не дави на меня. Может, тебе пора на пенсию по инвалидности? Такое будущее ты себе представляешь? Заживешь там, у своего Х.Х..

Она задыхается.

— Что на тебя нашло, ма?

Внезапная боль в его голосе. Она затихает. Он тоже ничего не говорит. Она стискивает телефон в руке. Не клади трубку.

Не клади трубку.

Не клади трубку.


* * *


Когда она вылезает из машины и захлопывает дверцу, с ветки срывается сойка. Лисбет замирает на месте, провожая птицу взглядом. Так неожиданно и странно видеть здесь в лесу ее голубое оперение. Солнечные лучи падают на ее лицо, они не греют. На часах полвторого. Она сходила в книжный, в сумке у нее лежит книга о лошадях, самая красивая из тех, что ей удалось найти, с фотографиями на плотной бумаге. Весит больше килограмма, и в ней почти нет текста. Она с неприязнью рассматривает книгу и лошадей в ней, снятых в контровом свете, их морды и ранимые, почти человеческие глаза. От неприязни ей становится легче. Она начинает спускаться по дорожке.

День выдался ясный и холодный, воздух прозрачен, как лед. Местность расстилается перед ней: плоское дно долины и в ее конце — ведущий вверх склон, поросший низкими дубками. Ей навстречу раздается стук топора. Звуки ударов переносятся по воздуху в определенном ритме, резком и отмеренном. Внезапно она вспоминает про собаку. Что ей делать, если пес не на привязи?

Он стоит рядом с поленницей напротив въезда во двор. Он ее не видит. И не слышит лай собаки. Черная шапка съехала на макушку, в ушах — оранжевые наушники. Он уже совсем пожилой, теперь она ясно видит это, и это поражает ее. Она не сводит глаз с его тощей спины с проступающими ребрами, с широких костлявых плечей, которые двигаются под свитером, когда он заносит топор и опускает его, раскалывая полено. Птичья шея огненно-красного цвета, такое впечатление, что из нее выщипали перья. Половинки расколотого чурбака падают рядом с колодой, и он нагибается за новым. Собака лает без передышки, но ее не видно. Вокруг него лежат напиленные чурбаки, которые он наметил наколоть обычным топором. Для остальных понадобится колун. Он такой сухощавый, что она с легкостью представляет себе, как эластично колеблются кости его скелета на своих шарнирах из хрящевой ткани. Стертые от монотонной работы суставы. Он отступает на шаг, бросает через плечо косой взгляд на колышки, лежащие в нескольких метрах у него за спиной, и она понимает, что сейчас самое время обнаружить свое присутствие.

Она описывает полукруг, чтобы не подходить из-за спины. «Привет!» — кричит она, и он, сорвав наушники, отдает резкую команду в направлении дома. Собака немедленно замолкает.

— Извините, что я вот так, как снег на голову, — говорит она.

Он кивает. Смотрит на нее посеревшим взглядом. Один глаз у него не видит, он неподвижен и не поворачивается вслед за здоровым. Она называет свое имя. Он смотрит на нее.

— Я тут несколько раз проезжала мимо, — говорит она. — Тут отличное место, надо полагать, здесь, где вы живете. И потом, у вас лошади. У вас, наверное, работы непочатый край. Все это хозяйство, я имею в виду, которым нужно заниматься. И дрова. — Она нервничает и никак не может остановиться и замолчать. — В прудах все еще водится рыба?

Он говорит, что нет.

— Да, там теперь, наверное, одна муть и грязь, — она издает смешок. — Наверное, уже куча времени прошло с тех пор, как там водилась рыба.

Она открывает сумку и протягивает ему книгу. Он смотрит на нее.

— Мне стало жаль, что ее никто не открывает, — говорит она. — Если хотите, возьмите ее себе. А не хотите, тогда я просто отвезу ее обратно домой.

Он берет книгу.

— Спасибо, — говорит он.

Она выдыхает.

Он кладет книгу на поленницу.

— Я бы хотела поговорить с вами, — говорит она. Вывернув кисть, он вытаскивает топор из колоды, подбирает с земли колышек и загоняет его в щель. — Я вам помешала? — спрашивает она, глядя ему в спину. Он берет кувалду и начинает забивать колышек. Тот исчезает в колоде. — У вас тяжелая работа, — говорит она.

Он берет еще колышек, затем еще один и загоняет их в дерево, потом приносит гвоздодер. Она садится на одну из здоровенных колод в нескольких метрах от него. Над склоном за домом появляется фронт белых облаков. Все происходит так быстро, что она успевает почувствовать, как минута за минутой меняется свет, солнце становится матовым, а рябины, которые в момент ее прихода горели черно-красным огнем своих растрепанных гроздьев, теперь кажутся серыми. У нее начинается озноб, дрожь поднимается из глубины организма и предупреждает о том, что она заболевает. У него в хозяйстве полный порядок. Трава по обе стороны от дороги скошена, стены побелены, окна вымыты. Дрова сложены идеально ровными штабелями. Старенький синий трактор марки «Фергюсон» стоит под навесом, в отдельном закутке за перегородкой сложена солома для лошадей. И если вдуматься, странно, что он не просит ее уйти, а позволяет ей сидеть вот так. И сам не уходит.

— Я выросла в этих краях, — говорит она. Он втыкает топор в колоду. Горка наколотых чурбаков выросла, так что некоторые из них скатываются ему прямо под ноги, и он начинает укладывать их в поленницу. Ему приходится ходить туда-сюда по пять метров. Она вскакивает на ноги. — Я могу подавать вам дрова, а вы будете укладывать, — говорит она.

Он работает быстро. Хлоп, хлоп, хлоп, дрова ложатся как надо, и ему не приходится перекладывать или поправлять их. Они не смотрят друг на друга, оказываясь рядом. Она бегает взад-вперед, но все равно никак не может согреться. Последние чурбаки ложатся на место.

− Мой мальчик, — говорит она. — Мальте. Он бывает здесь у вас.

Х.Х. бросает взгляд на часы, поворачивается и идет к дому. Она механически тоже смотрит на циферблат своих. Ровно два.

Он идет впереди нее через двор. Она хватает с поленницы книгу про лошадей и семенит за ним. Он открывает дверь, входит в дом и закрывает ее за собой. Глупо заходить вслед за ним внутрь. Придется отправиться восвояси и вернуться через несколько дней. Она открывает дверь.

И заходит в крошечную прихожую, стены которой плотно усеяны крючками с висящим на них инструментом. Крутая лестница без перил ведет к двери на чердак. Она слышит, как он что-то делает в глубине дома. Она идет туда, входит на кухню. Потолок там низкий, столы тоже. На подоконнике растет бегония. Пепельница с лежащей в ней трубкой для курения гашиша. Здесь, на кухне, он кажется великаном. Он делает вид, что не замечает ее, наливает воду в кофеварку, набирая ее несколько раз чашкой под краном, каждый раз ему приходится носить ее через кухню, при этом он считает вслух: три — четыре — пять. По стенам кругом висят листки бумаги в полиэтиленовых кармашках. Они напоминают те, что они с Томасом когда-то вешали в комнате Мальте, пока он еще жил с ними, с текстом вроде: «Открой окно, выключи свет и ложись спать». На этих она, например, читает: «Кофе четыре полных ложки — четыре чашки воды — нажать на красную кнопку». Х.Х. нажимает на красную кнопку.

— Я не приглашал тебя в дом, — говорит он.

У нее саднит в горле, и болит голова. Еще минуту назад этой боли не было, но теперь она появилась. Она листает книгу о лошадях и находит фотографию лошади светло-гнедой масти.

− Вы таких держите? — спрашивает она.

Он бросает взгляд в книгу, резкое движение видящим глазом, запоздалое стеклянным. Стеклянный глаз затем соскальзывает вниз, в гнойную кашицу, и неясное чувство, наверное, сочувствие, сочувствие его беспомощности, пронизывает ее.

— Я держу фиордовую породу, — говорит он. — А это хафлингер.

— Ах, да, — говорит она, — вот же, здесь подписано.

Он ставит чашку на стол у окна. После чего отрывает кусок бумажного полотенца, складывает его, открывает жестяную банку и достает небольшое, сухое печенье. Отодвигает стул, садится, макает печенье в кофе и откусывает кусочек.

— Я не в восторге от того, что Мальте приходит сюда, — говорит она.

— Тогда тебе нужно лучше следить за своими детьми.

Он подносит чашку к губам и пьет, шумно втягивая в себя кофе.

— У меня не получается, — говорит она. — Поэтому я и пришла к вам. Мне не хотелось бы, чтобы Мальте продолжал сюда приходить.

— Мы с ним похожи.

— Нет, — говорит она. — Нет! Вы должны ему сами сказать, чтобы больше не приходил.

Он встает из-за стола, выливает остатки кофе. У нее закрадывается подозрение, что он не слышит, что она ему говорит, что в его голове, за зрачками, между ушами происходит какой-то свой процесс, он над чем-то работает. Уши у него заостренные и длинные, с отвисающими мочками.

Он молча возвращается в прихожую, и она идет за ним. Он открывает перед ней дверь и жестом предлагает уйти. Она не двигается с места.

— Вы должны сказать ему, чтобы не приходил, — говорит она.

Он делает шаг в ее сторону, с лицом, таким же непроницаемым, как и раньше.

Она резко отшатывается и тут замечает старую коричневую сумку Мальте. Сумка лежит под лестницей, наполовину расстегнутая и полупустая.

— Где Мальте? — спрашивает Лисбет.

— Не знаю.

— Вы знаете. Он же где-то здесь.

Он теребит уши и качает головой.

— Он забыл ее у меня, — говорит он, хватает ее и выталкивает за дверь. В замке поворачивается ключ.

— Откройте! — кричит она и стучит в дверь.

Но он не открывает. Подождав немного, она садится на крышку колодца.

Она не уходит. За то время, что она была в доме, в низине снова собралась стая серых птиц. Времени почти три часа, пошел снег. Негустой. Снежинки такие легкие и сухие, что кажется, будто они не падают, а висят в воздухе. Но на поленницах лежит снег, и на крышах, везде. Холод прокрадывается в нее, но она не двигается с места, и понемногу к ней приходит спокойствие.

И тут появляется Х.Х. Он идет в ее сторону через двор с чашкой кофе в руке. Останавливается перед ней. Окидывает ее взглядом.

Потом протягивает ей чашку, и она делает глоток замерзшими губами.

— Где ваша собака?

— Я запер ее в конюшне.

— Она больше не лает.

— Она получила команду перестать.

— Вы про тот звук, который вы издали, после чего она немедленно замолчала тогда?

— Да, так она обучена.

— Почему вы не спустили ее, когда я пришла?

Он молчит. Она поворачивается и смотрит на него.

— Вы могли ее спустить. И избавились бы от меня.

Она не может добиться от него ответа. Птицы поднимаются в воздух. Доносится хлопанье крыльев. Темнеет, наступают сумерки. Они выползают из кустов. Птицы взлетают и садятся снова, перелетают с одной кроны на другую, как будто волны перекатываются с дерева на дерево, и все это время они кричат, и их крики — тоже волна.

— Вы завтра куда-нибудь пойдете? Прогулять лошадок?

Он кивает.

— Куда?

— По этой дороге, — отвечает он. — Потом к фьорду.

— Мальте пойдет с вами?

— А, вот оно что, пойду-ка я обратно в дом.

— Не могли бы вы остаться? Я не сделаю вам ничего плохого.

Он не смеется, но в нем появляется какая-то смягченность, напоминающая смех.

— Ты так заболеешь, — говорит он и садится рядом, спиной к ней.

— Расскажите мне о Мальте, — просит она. — Чем он занимается, когда бывает у вас?

— Ухаживает за лошадьми.

— Он помогает вам по дому?

— Немного.

— Давайте ему всякие поручения. Ему не повредит.

Он ничего не отвечает.

— Он живет у вас? — спрашивает она. — Ночует здесь все время?

— Ммм...

— Можно мне взглянуть на его комнату?

— Нет, — говорит Х.Х.

Она подставляет ладонь и ловит падающую снежинку. Та напоминает зернышко, круглое, крошечное зернышко. Оно не исчезает, лежит на перчатке. Лисбет сидит, выставив перед собой руку, на которую опускается снег.

— Вы так тоже заболеете, — говорит она.


* * *


Лисбет лежит в постели и чувствует себя больной в большей степени, чем это есть на самом деле, и более уставшей, чем это есть на самом деле. Случалась у нее и усталость посерьезнее, чем сейчас, и болела она тяжелее, чем сейчас, хотя у нее и температура под сорок. Она дремлет, просыпается, потом снова дремлет, напряженная и горячая. Окно приоткрыто, и когда струя свежего воздуха тихонько пробегает по ней, она жадно вытягивается ей навстречу, но лежит, не двигаясь. Днем ей нужно к врачу, который сделает ей укол пенициллина, но в данную секунду она не может даже пошевелиться.

К ней заходит Томас. Он ставит на ночной столик тарелку с грушей, которую он нарезал дольками, и останавливается у изножья кровати.

— Как ты? — громко спрашивает он.

— Прекрасно, — отвечает она, не открывая глаз, чтобы Томас не вообразил себе, что она на что-то способна. Она решила лежать в постели до тех пор, пока ноги в конце концов сами не поднимут ее. Пока что этого не происходит. Она не в состоянии обсуждать сейчас ужин, а на тот случай, если у Мальте начнутся проблемы, глаза должны быть закрыты, потому что они очень болят. Она никому не в состоянии помочь.

— Я купил тебе газету, — громко говорит он.

— Ты ее прочел?

— Я не читаю «Скифтстиденде».

— Может, все-таки прочтешь? Посмотри, нет ли там чего-нибудь про эту историю в Гальтене.

— Да ничего там нет, — говорит он.

— Будь добр, посмотри.

Шелестят переворачиваемые газетные листы.

— Нет, — говорит он, — ничего. Тебе принести таблетку? — Он подходит к ней и прикладывает тыльную сторону ладони к ее лбу. — У тебя жар, — говорит он. — Я принесу таблетку.

Он уходит. Она хочет дотянуться до газеты, которая, видимо, лежит у нее в ногах, хочет сама посмотреть, нет ли там чего. Он так быстро ее пролистал, что мог проскочить заметку. Хотя она и сама понимает, что он сказал неправду. Конечно же, он прочел «Скифтстиденде», прежде чем принести ее, и он, разумеется, в курсе, есть ли там что-то, касающееся Мальте. Конечно, он сказал бы ей, если бы что-то было. Он таким образом просто хочет напомнить ей, что эта обязанность — беспокоиться и тревожиться — на ней. Один из них должен взять это на себя, и раз уж она это сделала, то он не хочет вмешиваться. Для него это способ показать ей, что он в ней нуждается.

Она сообщила на работу, что заболела. Впервые за все годы. Филипп надавал ей по телефону массу добрых советов: теплый морс из ягод бузины, теплые носки, и она отвечала «да, да, да», смеялась, не открывая глаз, при этом едва не соскользнула целиком в свои мысли. Он весь такой округлый, думает она теперь, такими бывают мужчины с излишне полными бедрами. А у него эта полнота свойственна всей его личности. Тогда как Томас, наоборот, острый, как сломанное ребро или как чистый спирт. Такая же заостренность и во всем остальном, известном ей, вся ее жизнь такова, за исключением самой Лисбет, с ее жирным блеском добрых намерений. Томас сказал ей об этом, и он прав. Но она соскребет себя слой за слоем. Этот жир. Эти благие намерения. Любовь. Она не будет просить о том, чтобы ее отстроили заново, это должно произойти само. Когда она услышит голос. В бассейне, где малыши, оседлав руки своих мам, катаются на них по воде, обхватив одной ручонкой мамину шею. Доверять — они не УМЕЮТ ничего другого. Белая спинка. Белая попка. С этого начинается тело. Женщины дуют своим малышам в животики и целуют пальчики у них на ножках. Это сам свет внутри, в бассейне. Даже в зимний день его лучи проникают сквозь них. Он льется сверху через матовую стеклянную крышу. Он мягкий, не мерцающий. Он не падает и не поднимается вверх. Он пребывает всегда, бледноватый, почти прозрачный, белый.



Выбрать рассказ для чтения

66000 бесплатных электронных книг