Карина Шаинян

Лаборатория тьмы


Степан досчитывает от сотни до ноля в четвертый раз и осторожно выбирается из кровати. Двигаться по спящей квартире легко: глаза давно привыкли к темноте, да и темноты-то настоящей нет — так, сероватый сумрак, согретый полоской оранжевого света из-под двери детской: мелкая опять боится спать без ночника. Накинув куртку, он тихо выходит на балкон. Ноздри тут же слипаются от мороза; он закуривает и привычно облокачивается о перила.

Ночь до краев полна лунным светом и так тиха, что слышно, как скрипит снег под лапами трусящей вдалеке бродячей собаки. Степан вдруг с тоской вспоминает, как любил такие, ледяные и ясные, ночи в детстве, какой это было редкой удачей: проснуться, выглянуть в окно и увидеть пронзительную луну в морозном ореоле, сверкающие, нетронутые сугробы, будто излучающие свой собственный свет. Задохнуться от восторга, от причастности к тайне...

Он оборачивается на скрип балконной двери. Морозный пар рвется в комнату, и Ира пробивается сквозь него стремительно, как маленький самолет — сквозь облака.

— Снотворное для слабаков? — спрашивает она.

— Не помогает. Луна...

— Понятно. Дай мне тоже.

Степан неловко — пальцы уже плохо гнутся от холода — вытаскивает вторую сигарету. Ира кутается в толстый халат, прижимается к его плечу. Даже сквозь куртку чувствуется исходящее от нее сонное, чуть влажное тепло.

— Смотри, — негромко говорит она, — окно на третьем этаже — неужели свет?

Он чуть вздрагивает от неожиданности. Двигает головой, щурясь.

— Нет, просто блик, — говорит наконец он. Оглаживает ладонью недавно отпущенную, непривычную бородку, убирая зарождающийся иней.

Ира поводит головой из стороны в сторону, как любопытная черепаха, и вздыхает:

— Да. Луна отражается.

Они молча смотрят на здание, отделенное от их дома полосой гаражей, — кирпичную коробку в три этажа. Окна — как ряды подернутых льдом черных полыней. Новенькие пластиковые рамы дико и неуместно белеют на фоне кирпича. Лунный свет играет на блестящей — ни пылинки — табличке с адресом. Брошенное, абсолютно пустое здание — но свежее, будто только что отремонтированное, только и ждущее, чтобы в него въехала какая-нибудь скучная и обыденная контора. Уже лет пять как ждущее.

— Кстати, — спохватывается он, — я тебе говорил? Я попросил Славика — помнишь Славика, он в кадастровой конторе работает? — попросил узнать, что это за дом вообще.

— Надо же, как тебя заело, — ухмыляется Ира.

— Любопытно же! И знаешь что? — Он делает торжествующую паузу. — Дома с таким адресом вообще не существует!

— Да ладно! — Она тут же припечатывает ладонь к губам, машинально косится на балконную дверь — не разбудила ли мелкую. — Ну, значит, точно вампиры, — радостно шепчет она. — Попадают внутрь через чердак, летучими мышами, и спят рядами в гробах... Вампирская общага!

— Да нет же. Говорю тебе — там секретная лаборатория, — убежденно возражает Степан. — Или инопланетяне. Секретная лаборатория инопланетян! Изучают нас, а здесь у них — штаб-квартира. В глаза не бросается... По улицам просто так не походишь, они же зеленые, склизкие, а тут — удобно, на отшибе. Небольшой телепорт — и все дела...

— Они бы свет включали, — упрямо говорит Ира. Ее челюсти начинают трястись, и слова растягиваются, налезая друг на друга. Степан распахивает куртку; она прижимается к его боку, сотрясаясь от крупного озноба. Под одежду заползает холод. Он ежится и поджимает пальцы на замерзающих ногах. Ира говорит: — Точно вампиры, поэтому и темно так... кровь и на ощупь пить можно...

— Бросай, мне и так уже кошмары про этот дом снятся.

— Что, правда?

— Нет, конечно...

Я бы обрадовался, увидев кошмар, думает он. Это бы означало, что я сплю...

Он пропускает лязгающую зубами Иру вперед, чтобы скорее попала в тепло, и медленно, по миллиметру — лишь бы не скрипнула, — закрывает балконную дверь. Зря старался.

— Паааа! — доносится из детской. — Пап!

Голос мелкой — испуганный и в то же время требовательный. Голос человека, который точно знает, что ему помогут.

— Опять я вас обеих разбудил, — виновато говорит он, и Ира молча стискивает его ладонь.

Мелкая сидит на кровати, собравшись в комок, — ноги прижаты к груди, даже пальцы на ногах поджаты. Вздохнув, Степан становится на четвереньки и, выворачивая шею, заглядывает под кровать. Морщится от лезущей в нос пыли. Выгребает несколько деталей от лего и помятую сигарету.

— Никого, — докладывает он, поднявшись.

Дочка расслабленно вытягивается в кровати, подложив ладони под щеку. Степан с сомнением смотрит на ночник, но все-таки оставляет его включенным. На цыпочках выходит из детской.

— Ну вот откуда они под ее кроватью берутся? — риторически спрашивает он, бросив изжеванную сигарету на стол, и Ира прикусывает губу.

— Я не уверена, — говорит она, — но, кажется, она думает, что это как-то помогает. Может, считает, что запах отпугивает...

Она прижимает ладонь ко рту, сотрясаясь от сдавленного смеха. Степан закатывает глаза и наконец залезает под одеяло.

Некоторое время Ира возится под боком, вздрагивает плечами — похоже, все не может насмеяться, — а потом затихает. В свете луны видно, как в уголке приоткрытого рта поблескивает слюна. Слушая ее ровное тихое дыхание, Степан на мгновение зажмуривается от яростной зависти. Ноги до сих пор не согрелись — две отдельные ледышки, отвлекающие на себя все внимание и не дающие заснуть. Хочется прижать их к теплым ляжкам жены — чтоб не просто проснулась, а подскочила с визгами и воплями. Он шевелит пальцами и говорит себе: «Сто. Девяносто девять. Все равно не поможет. Девяносто восемь. Лежать мне так до утра. Девяносто семь...»


* * *


Ночь душная и приторная от одуряюще пахнущей сирени. Степан плавает в этом запахе, плавает в собственном поту; его мозг, измученный недосыпом и головной болью, похож на пенку от варенья. Ира разметалась, заняв почти всю кровать, ее кожа липко блестит, освещенная ночником из детской, — сегодня дверь в комнату мелкой оставили открытой, чтобы квартира хоть как-то продувалась, но это не помогает. Между Ириными зубами застряло клубничное семечко, и от его вида зудит в деснах. Степан пытается замереть в вязком мареве, выдать его за сон, но вместо этого думает, что от ночи осталось всего ничего. Еще час — и начнет светать, еще час — и липкая духота сменится совсем уже невыносимым жаром. Может, на балконе лучше, думает он и выбирается из кровати. Немного прохлады перед тем, как погрузиться в раскаленный ад, — урвать у этой почти несуществующей ночи если не сна, то хотя бы немного воздуха.

На балконе и правда лучше. Он перегибается через перила, чувствуя, как слабый ветерок высушивает потный лоб. Пустующий дом под ним угловато выступает из сиреневой пены; его окна по-прежнему темны, а стекла — прозрачны, будто их вымыли только вчера. Степан уже собирается закурить, и тут в голову приходит идея получше. Вернувшись, он торопливо царапает записку, кладет рядом с Ириным мобильником, подсвеченным зеленым огоньком зарядки. Футболка кажется колючей и теплой, как шерстяной свитер, но уже в подъезде жара становится не такой страшной, а на улице оказывается и вовсе хорошо.

Гулять просто так кажется глупым, и Степан придумывает себе — наломать девицам сирени, раз уж он случайно знает, где искать самые пышные и никому не нужные кусты. Ире точно понравится, да и мелкой, наверное, тоже: клумбы по дороге в детский сад она рассматривает с интересом...

Спустя пять минут, глядя сквозь кружево сирени на черную щель приоткрытой двери, Степан спрашивает себя: мог ли он заметить с балкона, что вход в здание открыт? Мог ли неосознанно убедить себя пройтись, даже не поняв, что увидел? Или открытая дверь — просто совпадение? Ясно одно: теперь ему точно не заснуть. Будет думать об этой двери, пока не запиликает будильник.

Он представляет, какое лицо будет у Иры, когда он расскажет, что внутри. Как она будет ахать, смеяться и, вскрикивая «Да ладно!», хлопать его по руке.

— Ох, нарываешься, — говорит он себе, но пальцы уже сами переключают телефон в режим фонарика, и ноги сами выносят тело из-под прикрытия кустов. Сам не заметив как, Степан оказывается напротив обычной железной двери с глазком и кнопкой связи. Ночь снова становится удушающе жаркой, между лопатками стекает струйка пота, но из-за двери тянет холодом. От этого тут же вспоминаются каникулы, ларек с мороженым; потные небритые грузчики таскают картонки с сухим льдом, притягательным и пугающим. Степана продирает озноб, но тут на память приходит еще кое-что: коробки кондиционеров, выпирающие под всегда темными окнами. «Нарываешься», — бормочет он и тянет дверь на себя.

Внутри дом оказывается ровно тем, чем кажется снаружи, тем, что обозначено на карте: административным зданием. Фонарик выхватывает из темноты длинный коридор и двери, обитые коричневым дерматином. Ире можно ничего и не говорить, думает Степан. Или рассказать про стоящие аккуратными рядами гробы с одеялами и подушками, явно предназначенные для удобного, крепкого сна...

Зевнув, он для очистки совести делает несколько шагов вдоль коридора. Абсолютная темнота и тишина убеждают: здание пусто и заброшено. Какой-нибудь глупый самострой, жертва бюрократических неувязок... Осмелев, Степан наугад дергает ручку одной из дверей, готовый увидеть пустую комнату, так и не дождавшуюся набитых папками шкафов и фикуса в кадке.

Вместо этого он видит висящую во тьме зеленую изломанную линию. Потом из черноты проступают рамка монитора, контуры стола, светлый абрис склоненной спины, обтянутой белым халатом. А если что-то секретное, запоздало думает Степан. Не дай бог — что-то секретное, надо же так по-идиотски влипнуть...

— Кто здесь? — вскрикивает человек в белом халате. Щелкает выключатель, и комнату заливает свет настольной лампы. Степану, привыкшему к темноте, он кажется ослепительным, но и хозяину комнаты — тоже. Он моргает и щурится на незваного гостя. Недружелюбно спрашивает: — Вы кто такой?

Все-таки секретное, думает Степан. И как теперь выкручиваться? Допрыгался. Доплясался. Нарвался... Наверное, самое безопасное — сказать правду. Может, пронесет...

— Понимаете, — заискивающе говорит он, — бессонница замучила, пошел прогуляться...

Степан замолкает, пытаясь представить, как это звучит со стороны. Бессонница. Сирень. Тугие, мать их, паруса... Бред. Но человек в белом халате вдруг ухмыляется.

— Надо же! — говорит он с радостным удивлением. — Наш клиент...

— Не понял, — осторожно отвечает Степан.

— Ну как же! Гулял себе человек с бессонницей — и забрел к нам. Именно к нам! Мы же нарушения сна изучаем...

Он улыбается — совсем молодой человек, темноволосый и широкоплечий, с добродушными светлыми глазами и аккуратной бородкой. Из-под небрежно накинутого халата проглядывает футболка с мультяшным монстром.

— Н-да, совпадение, — бормочет Степан. По-хорошему надо извиниться и уйти, но он почему-то остается стоять. Свет лампы слишком яркий, и кажется, что в глаза насыпали песок.

— Совсем плохо, да? — сочувственно спрашивает бородатый, и Степан неопределенно разводит руками. — Снотворные принимаете?

— Пачками... Все уже перебрал.

— И не помогает, конечно. — Бородатый кивает сам себе. — А спите, наверное, при свете.

Это не вопрос, но Степан все-таки качает головой. Вспоминает ночник в детской. Криво улыбается. Под свою кровать он все-таки не заглядывает — хоть и ошалел уже от недосыпа, но не настолько, чтобы бояться темноты.

— Телефон на зарядку на ночь ставите? — деловито спрашивает бородатый. — Лампочки на телике, на мониторе, на всяких других гаджетах светятся? И шторы, наверное, чисто для красоты?

— Штор вообще нет, — хрипло отвечает Степан, сбитый с толку напором. — Да мне свет не мешает...

— Вам кажется, что не мешает, — веско возражает бородатый. — На самом деле... Мы тут собаку съели на этом деле. На связи света и сна. Считайте, у нас тут лаборатория тьмы. — Он вдруг пронзительно, с привизгом хохочет. Это так неожиданно и не к месту, что волосы на затылке Степана шевелятся, но бородатый уже продолжает совершенно нормальным тоном: — На самом деле...

Степан осоловело кивает, уже не пытаясь вникать в горячую речь. Бородатый увлеченно бродит в дебрях физиологии, и поспеть за ним невозможно. Понятно только одно: свет Степану — злейший враг. Свет не дает ему спать, превращает каждую ночь в кошмар наяву, взбивает мозг в липкую, ни на что не годную пену. Свет...

— Простите, я вас совсем заговорил. В общем, спите в темноте — и все у вас наладится...

Степан тяжело поднимается, опираясь руками о подлокотники. И когда успел оказаться в этом кресле? Измученное тело требует если не сна, то хотя бы отдыха. Часа через три уже вставать... Неразборчиво поблагодарив, он плетется к дверям. В голове гудит, и зудит на краю сознания какой-то не дающий покоя вопрос. Степан из последних сил пытается ухватить его за хвост — и останавливается.

— Если вы тут просто сон изучаете... то есть у вас тут просто спальни и приборы, да? — Он замолкает, не зная, как спросить поаккуратнее, и в конце концов брякает: — Зачем такая секретность? Здание это, в которое никто не входит... и не знает про него никто...

Бородатый мнется.

— Н-ну-у, — мямлит он, — мы стараемся особо не светиться. — Он опять взвизгивает в приступе безумного веселья. Степан успевает пожалеть, что заговорил, но тот уже успокаивается. Откашливается. — Сами подумайте: тут же какое бабло замешано! Вот лично вы — сколько в аптеках оставили? То-то же... А тут мы такие: лечитесь бесплатно, ни таблетки не нужны, ни врачи...

Степан кивает. Не то чтобы он верит в заговоры — но в этом пустом темном здании, посреди ночи... Он слегка пожимает плечами. Спрашивает:

— Можно будет к вам еще зайти, если что?

— Не стоит... — Бородатый отводит глаза. — Сами понимаете...

— Конечно, — бормочет Степан, даже не пытаясь сообразить, что должен понимать.

Когда он выходит на улицу, над горизонтом уже светится розовая полоса, волнами излучающая душный, горячий свет. От ночи не осталось и следа, и куцее утро совсем скоро превратится в раскаленный день. Вот уж прогулялся перед сном... Он оглядывается через плечо. Вблизи здание кажется намного больше, чем с балкона, и его кирпичные стены нависают над головой. Не стоило заходить, думает Степан. Гадать было намного веселее. И черт бы с ней, с утерянной таинственностью, но почему-то ему просто неприятно быть замеченным. Засвеченным, мысленно добавляет он с нервным смешком. Мысль, что кто-то теперь знает о его проблемах со сном, вызывает неприязнь и бессмысленную тревогу. Бородатый теперь, наверное, будет рассказывать, как к нему ночью псих забрел...

Засыпая на ходу, Степан плетется прочь от здания, чувствуя, как чистые черные окна глядят ему в спину. Дремлющий разум подсовывает фантомы, превращает куст сирени — в человека, брошенный пакет — в неведомое животное, мир — в колючую ткань, сотканную из иллюзий. Бородатый точно решил, что я псих, вертится в голове. Степан цепляется за эту мысль, за дурацкий, но приемлемый страх выглядеть глупо. Лектор чертов, уговаривает он себя, облизывая пересохшие губы. Сам псих еще похлеще, тоже мне, поклонник тьмы очкастый... Не помогает. Воспаленное недосыпом воображение шепчет: бородатый вообще ни при чем. Бородатого может и вовсе не быть. Ты так долго играл с тайной этого дома. Годами развлекался, придумывая это здание. И вот ты замечен — и теперь этот дом может придумывать тебя...

В подъезде все еще прохладно, и Степан немного приходит в себя. Дожидаясь лифта, он пытается представить, куда Ира могла затолкать маски для сна, которые им когда-то вручили в самолете.


* * *


Проснувшись, Степан долго лежит с закрытыми глазами. Веки плотно прижаты маской. Степан внимательно прислушивается к тиканью механического будильника, словно пытается определить по звуку время. Он надеется заснуть снова, но постепенно понимает: не выйдет. То, что его разбудило, не исчезнет само по себе. Лежать теперь так до утра...

Он с досадой сдирает с лица маску. Если бы все было хорошо, все было правильно — он просто не заметил бы разницы. Но разница есть. Тьма, в которой он барахтается, раздраженный и сонный, не настоящая. Поддельная.

Сердито вздохнув, Степан принимается сканировать пространство. Ему даже нравится это делать. Это раньше он думал, что темнота — это страшно. Теперь он знает, что пугающей ее делает свет. Зловещий красный огонек на телевизоре. Мертвенно-синий — на мониторе. Фосфорный зеленый — от поставленного на зарядку телефона, от светящихся чисел на часах, от просвечивающих сквозь древесные кроны фар за окном... Темнота полна света, полна неверных пятен и обмана, не дающего мозгу успокоиться — если только не принять меры. Отключить все приборы. Повесить плотные, на черной подкладке шторы. Выкинуть электронные часы. Приучить наконец дочь спать в темноте — ей тоже вредны эти ночные огни, они разрушают ее так же, как разрушают его, пока не заметно, но в будущем...

Вот оно. Степан наконец находит источник света — тонкий оранжевый лучик, навязчиво лезущий из-под двери в детскую. Опять... На мгновение он стискивает челюсти. Глубоко вдыхает и выдыхает сквозь напряженные, раздутые ноздри. Трет лицо, пытаясь расслабить мышцы.

Дверь в детскую открывается с натугой, будто что-то подпирает ее изнутри. Он с недоумением смотрит на огромную плюшевую акулу, сдвинутую створкой к середине комнаты, и слабо улыбается. Ира пыталась прикрыть щель, чтобы не разбудить его. Очень мило, конечно...

Его девицы синхронно поднимают встрепанные со сна головы. Улыбаются одинаковыми, радостными и виноватыми улыбками.

— Пааа! — кричит мелкая и, брыкаясь, выдирается из-под Ириной руки. — Проверь!

— Опять? — Он устало закатывает глаза.

Колени громко хрустят, когда Степан опускается на пол. Он вытаскивает из-под кровати — плюшевую собаку, пустое яйцо из киндер-сюрприза, три кусочка пазла. Надорванную сигарету в липких пятнах, оставленных маленькими грязными пальцами.

— Никого, — докладывает он.

— Точно? — с сомнением спрашивает мелкая. Что-то новенькое... Краем глаза он замечает, как Ира удивленно вскидывает брови.

— Совершенно точно, — говорит он. — Все. Спать.

Ира, позевывая, выходит. Он чмокает дочку в лоб и тянется к выключателю ночника.

— Нееее! — вопит мелкая, и он скрипит зубами. Дадут ему сегодня хотя бы подремать?

Взяв себя в руки, он присаживается на кровать.

— Спать надо в темноте, — говорит он.

— Зачем?

— Затем... чтобы расти. — Он вспоминает обрывки лекции, вываленной на него бородатым той странной, душной ночью, в которую все изменилось. Тяжело ворочает сонными мозгами, пытаясь приспособить это знание для мелкой. Ничего не выходит. — Чтобы расти, — повторяет он. — Ты же хочешь стать большой?

— Нет, — тут же отвечает мелкая, и он слышит, как за дверью тихо фыркает от смеха Ира. Разводит руками.

— В любом случае — под кроватью никого нет, я ведь только что проверил. Так что ложись на бочок...

— Еще!

— Да откуда там кому-то взяться?!

— Из того дома, — не моргнув глазом отвечает мелкая, и Степан вздрагивает. Почему-то думает: что бы вообразил бородатый, услышь он эту чушь? Наверное, решил бы, что у нас целая семейка психов, которые так боятся темноты, что не могут позаботиться о собственном нормальном сне. Придумал бы нас, как мы придумывали этот дом...

— Па, ну проверь! — тихо скулит мелкая, и он резко встает. Глаза застилает от ярости, словно стоит стать на колени — и кто-то чужой увидит это. Будет давиться от смеха, глядя, как он ползает на четвереньках. Хихикать в кулак... может быть, подглядывая за ним прямо из-под кровати.

— Нечего там высматривать! — рявкает Степан.

...Чуть позже они с Ирой бок о бок стоят на балконе. Светлая — слишком светлая — ночь пахнет горелыми листьями и умирающим летом. Руки трясутся, по футболке расплывается мокрое сопливое пятно, и в ушах до сих пор звучат тихие рыдания мелкой. Он все-таки выключил ночник, но в детской все равно слишком много света. Надо и там повесить защитные шторы — может, тогда ребенок наконец начнет нормально высыпаться и прекратит ныть.

Страшно хочется курить. Странно стоять на балконе просто так, с пустыми руками. Как-то... одиноко.

— Знаешь, ей кровать скоро мала станет, — говорит Ира.

— Так давай поменяем, в чем проблема?

— Она не хочет. Говорит — если кровать будет больше, то под нее и поместится... больше. Логично, да?

— Н-да уж, — хмыкает Степан. — Знаешь, пора ее отучать от этой чепухи. Большая уже девица, из кровати выросла, скоро в школу пойдет...

— Да, наверное...

— И запрети ей, наконец, таскать мои сигареты!

Ира кивает, перегибается через перила, глядя на кирпичную коробку-самострой, и он невольно следует за ней взглядом. Здание по-прежнему выглядит новехоньким, даже рамы не потускнели за лето — такие белые, что аж светятся в темноте. Аккуратные черти эти ученые. Но видеть дом неприятно — как будто он смотрит в ответ. Подмигивает блестящими черными окнами. Говорит: теперь моя очередь придумывать тебя. Степан закрывает глаза. Жаль, что нельзя выключить свет на улице...

— А знаешь, — говорит Ира, — когда там сидели инопланетяне, было лучше.

— Ты же говорила — вампиры?

— Не, инопланетяне — тоже было хорошо...

...Лежа под одеялом, он слышит хлюпанье, шорох, запах ванили — Ира мажет руки кремом. Едва уловимый стук, когда она дотрагивается до фонарика. Проверяет, на месте ли. Носится с ним, как с амулетом.

— Знаешь, я просыпаюсь, когда ты его включаешь, — говорит Степан.

Короткий резкий вдох. Пауза.

— Прости, — без капли раскаяния говорит Ира, и он стискивает зубы в темноте.

— Ты можешь просто не надуваться чаем перед сном, — говорит он, и Ира снова коротко вдыхает. Он почти видит, как подергиваются ее ноздри.

— Да, наверное, могу...

Он натягивает маску на глаза. Говорит себе: «Сто. Девяносто девять. Никакого света, ничто не мешает. Девяносто восемь. Я совсем скоро засну, я сумею. Девяносто семь...»


* * *


Туманная, промозглая ночь. Он не может выглянуть в окно — плотные шторы на непроглядно-черной подкладке задвинуты тщательно, чтобы не оставить ни щелочки, — и все же чувствует этот туман. Туман поглощает свет уличных фонарей, свет окон полуночников, даже свет звезд — поглощает, рассеивает и усиливает, превращается в пульсирующую, сияющую массу. Фотоны, испускаемые туманом, проникают везде — глупо даже надеяться остановить их шторами. Фотоны вездесущи, как радиация, и так же опасны. Они даже хуже, чем радиация. За уровнем фотонного излучения никто не следит. Люди слишком беспечны. Так и норовят включить свет везде, где только можно, подсветить все подряд, не думая о том, как световое загрязнение разрушает их мозг, тело, разум... Ворочаясь в кровати, Степан думает о древних пещерных городах. Те люди знали, что делают. Понимали, как укрыться от смертельной опасности...

Но не светящийся туман разбудил его. Это — неодолимое зло, тупая сила природы, которую он никак не может контролировать. С этим он давно смирился. Но сейчас что-то не так в его доме, и это нужно срочно исправить.

Он снимает маску. Темнота кажется абсолютной, но он чувствует: они здесь. Фотоны. Слабые и вялые поодиночке: они слишком привыкли нападать стаей, яростным миллионным потоком. Но даже по одному они опасны. Их источник нужно найти.

Впрочем, тут долго искать не надо.

Он на цыпочках крадется к детской. Плюшевая акула, закрывающая щель, шуршит, когда он открывает дверь, но девицы, увлеченные разговором, ничего не слышат. Надо же. Накрыли фонарик одеялом и думают, что он ничего не заметит. Шепчутся о чем-то, секретничают. Что за секреты у них могут быть от отца и мужа? О чем они договариваются? Он напрягает слух, стараясь различить слова. Он старается дышать тише, чтобы не спугнуть их, но от гнева перехватывает горло, и воздух шумно прорывается сквозь ноздри. Сколько раз он просил выкинуть этот чертов фонарик! Следом приходит мысль похуже: сколько раз они тайно включали его по ночам? Сколько раз Ира стояла над ним, направив свет прямо в лицо, облучая его потоком смертельных частиц? Неудивительно, что бессонница так и не прошла. Но теперь он узнает, что они задумали. Он вслушивается в увещевающий голос жены.

— Да я не монстра боюсь! — шепотом вскрикивает мелкая. — Я...

Остаток фразы она произносит маме на ухо, едва различимо, но чувства Степана обострены и натренированы тьмой. Он отшатывается, как от удара, и Ира, привлеченная шумом, сбрасывает с головы одеяло.

— Вот, значит, как... — дрожащим голосом говорит Степан. Он здоровый, сильный мужик, но сейчас ему хочется плакать. — Вот как... Значит, папу мы боимся, да? Значит, папа у нас монстр?

Мелкая кривит губы, готовая удариться в рев, но ему не хочется ее успокаивать. Он так заботился о них. Так старался...

— Ну, хватит, — говорит Ира и бьет ладонью по кнопке ночника. Вскрикнув, Степан отшатывается, прикрывает глаза ладонью. — Хватит, — повторяет Ира севшим голосом. На ее плече темнеет синяк — неуклюжая корова, так и не научилась обходить углы, врезается в косяки каждый раз, когда бродит по ночам...

— Я просто хочу выспаться, — тихо говорит Степан. — Просто хочу, чтобы на ночь выключали свет. Неужели я так много прошу?

— Да ты бы солнце выключил, будь твоя воля! — взрывается Ира. Напуганная ее криком дочка начинает реветь. Это совершенно невыносимо, и он бросается к ней, чтобы подхватить, обнять, — но мелкая вдруг шарахается и забивается в щель между матерью и стеной.

— Уйди, — низким, тягучим голосом говорит Ира. — Уйди, ради бога. Спать, проветриться, к черту лысому, к умнику своему бородатому...

Степан смотрит в круглые, полные ужаса глаза мелкой и понимает: да. Надо идти.


* * *


Выступающие из тумана голые кусты сирени похожи на скрюченные, корявые пальцы, то ли грозящие, то ли готовые схватить. Пальцы монстра из-под кровати. Степан проходит сквозь строй ветвей, опасливо косясь по сторонам. Второпях он напялил кроссовки на босу ногу, и теперь ступни мокрые и холодные настолько, что почти не чувствуются. Не хватало бессонницы, нужно еще простуду подцепить... Зачем он здесь? Дать бородатому по морде за непрошеные советы? Или попросить новых? Узнать, что упустил тогда, почему темнота не помогла, а только сделала хуже? Глупые вопросы, на которые вряд ли есть ответы. Да и ломиться в лабораторию посреди ночи — снова, уже зная, что находится за кирпичными стенами...

Дверь в здание открыта, будто только и ждет его возвращения.

...Поначалу Степану удается убедить себя, что он просто ошибся дверью, и бородатый со своими мониторами окопался в следующем кабинете... нет, в следующем... Но, добравшись до конца коридора и захлопнув последнюю комнату, такую же пустую и темную, как предыдущие, он понимает: никакого бородатого тут нет. Здание пусто и мертво, и его идеально вымытые, хрустально-прозрачные, лишенные штор окна не пропускают ни капли света. Не спасает даже привычка к темноте: здесь царит густая тьма древних пещерных городов, в которых погасили костры, прозрачная тьма глубоководных впадин, та самая тьма, которой Степан так добивался все эти месяцы. Теперь он должен узнать зачем. Подгоняемый остатками надежды, он на ощупь, опасливо придерживаясь за перила, поднимается на второй этаж. Шагая по невидимым ступенькам, он представляет себе то ли ряды кроватей со спящими подопытными, то ли шеренги вампирских гробов, то ли инопланетные капсулы, сквозь стекла которых видны большеглазые зеленые лица, — но и на втором, и на третьем этаже не находит ничего. Его начинает пробирать озноб; сердце колотится слишком быстро, подсказывая, что надо уйти, пока не поздно. Степан оборачивается — и понимает, что темнота стала еще гуще, хотя это казалось невозможным. Тьма отрезала ему путь домой.

Всхлипывая, он ощупывает стены в поисках выключателей. Он так напуган, что готов взять в союзники бывшего врага; он хочет натравить злобные фотонные стаи на эту непроницаемую тьму. Бесконечно долго он обшаривает холодные колючие стены, пока не понимает, что здесь нет и никогда не было ни выключателей, ни ламп. В этом доме никогда не включали свет. Он бежит по коридору, бездумно распахивая двери в надежде, что за одной из них окажется лестница, но пустые комнаты до краев налиты тьмой, и тьма тягуче выплескивается на него, заливается в глаза и уши, до тошноты наполняет желудок. Увязающие во тьме ноги тяжелеют; упав на колени, будто собираясь заглянуть под кровать мелкой, он ползет прочь, мечтая только выбраться и забыть и это здание, и бородатого, и его советы — главное, его советы. Советы, которые Степан выдумал сам для себя, советы, из-за которых он влип в историю, выдуманную для себя самого этим невыносимо пустым домом. Захлебнувшись тьмой, он падает, прижавшись щекой к ледяному линолеуму, и думает: я только немного отдохну. Совсем немного отдохну, а когда начнет светать — встану и наконец вернусь домой.

Лежа с закрытыми глазами на холодном полу, он чувствует, как вливающаяся в вены тьма исподволь проникает в каждую клетку, меняя ее на свой лад. Что ж, по крайней мере теперь у него не будет проблем со сном. Только бы дойти до дома — и он наконец-то выспится всласть.


* * *


...А дома оказывается бардак. Дома кошмар. Ира расхаживает по квартире, зажав в руке телефон — включенный посреди ночи телефон. Носится огромными шагами, так что на поворотах заплетенная на ночь коса взлетает и хлещет ее по ключицам. Зареванная мелкая забилась в угол, а Ире и дела нет: кричит что-то в мобильник. А главное — в доме включен свет. Весь свет — и верхний, и нижний; даже лампочки в туалете и ванной включены. Оба ноутбука светят экранами... Оглушенный потоками излучения, рушащимися на голову, Степан мечется по квартире. Он понимает, что должен спросить у Иры, какого черта здесь происходит, должен унять ее, чтобы перестала орать в трубку и пугать ребенка. А потом, когда оба успокоятся, он расскажет все — что нет никакого бородатого и лаборатории тьмы тоже нет, а есть только пустое здание, в котором никогда не включали свет, здание, про которое они слишком много придумывали, и за это оно придумало историю про них. А потом они с Ирой решат, что делать дальше. Только не на балконе — больше никакого трепа на балконе, никаких разговоров там, где этот дом смотрит на них своими мертвыми окнами...

Он хочет заговорить с Ирой, обнять мелкую, но света слишком много. Поток фотонов растворяет его плоть. Череп дымится и тает, как кусок сухого льда, брошенный в воду. Степан понимает, что нужно укрыться. Набраться сил, отдышаться, вздремнуть — а потом они поговорят... Но пока надо прятаться, и срочно — пока от него хоть что-то осталось. Он мечется по квартире в поисках хотя бы одного темного угла, но яростное электричество просвечивает его насквозь. Загнанный, едва живой, он вбегает в детскую — и наконец находит спасительный клочок темноты. Поскуливая, он втискивается под кровать мелкой и закрывает глаза. Хотя бы полчаса. Ну, час. Потом он выйдет и все-все объяснит.

Его бьет дрожь. Он отчаянно ворочается под кроватью — и натыкается на помятую сигарету. Вот молодец мелкая, думает он. Отлично придумала. Но сегодня это тебе не нужно, сегодня я сам, собственной персоной, буду охранять тебя и отгонять любого, кто полезет к тебе под кровать. Теперь бояться нечего. Я защищу...

Курить в комнате, тем более в детской, — неправильно, но сегодня, наверное, все-таки можно. Ему надо успокоиться. Просто необходимо успокоиться. Он щелкает давно забытой в кармане штанов зажигалкой и смотрит, как играет на свету выползающий из-под кровати дым.


* * *


— И ты согласилась? — спрашивает Юлька. Спрашивает ровно, даже аккуратно, но Ира различает тень визгливого любопытства в ее голосе.

— А что? — Она с вызовом вскидывает голову, и Юлька тут же отводит глаза. Осторожно отхлебывает из бокала. — Меня, знаешь, не каждый день замуж зовут, — говорит Ира. — И с мелкой он ладит... Ей все-таки отец нужен.

— Так ты думаешь, Степка не вернется?

Ира пожимает плечами, выпячивает губу, чтобы сдуть упавшую на лоб прядку. Пытается вспомнить, когда перестала ждать. Два года назад? Три? А может, поняла сразу? Может, названивая в полицию и больницы, уже знала, что — не найти?

Надо было войти в этот пустой дом, думает она. Может, надо было хотя бы попытаться... Но тогда мелкая осталась бы одна. Это Ира тоже знает — как знала тогда, пять лет назад, что ни в одну больницу не привозили высокого плечистого мужчину со светлыми глазами и бородкой, взрослого трезвого мужчину, панически боящегося даже самых слабых лампочек.

Она перегибается через перила, сжимая бокал, и светлые капли вина падают в десятиэтажную пропасть. Не замечая этого, Ира яростно смотрит на кирпичную коробку с безупречно чистыми окнами.

— Ненавижу его, — говорит она. — Торчит, как бельмо на глазу... Знаешь, — неожиданно ухмыляется она, — я же на него стучала во все инстанции. Типа — незаконная постройка, разберитесь, снесите к чертовой матери...

— И что?

— А ничего. «Строения по указанному вами адресу отсутствуют...»

Подхватив с перил бокалы с вином, подруги возвращаются в комнату, и хмурая десятилетняя девочка, сидящая у телевизора, вскакивает и выбегает, с треском захлопнув за собой дверь. С минуту она прислушивается к грустному голосу мамы, которая объясняет что-то — извиняется, наверное, за ее поведение. Оправдывается. Вечно она оправдывается — как начала, когда пропал папа, так и не останавливается. Все врала, что у них все хорошо и они никогда не ссорились...

Девочка забирается под одеяло и сворачивается клубком, поджимая под себя длинные тощие ноги. Ее прикрытые ресницы подрагивают в оранжевом свете ночника. Из-под кровати несет табачным дымом. Она только сегодня мыла полы — днем ей хватает храбрости сунуть швабру под кровать. Днем она может даже заглянуть туда, чтобы вытащить, например, закатившийся фломастер, или сунуть руку, чтобы сильнее потереть пол мокрой тряпкой и попшикать на него освежителем. Но запах дыма неистребим. Ночью он становится сильнее. Ночью она ни за что на свете не полезет под кровать. Все, что попадет туда, останется лежать до утра.

Ночник громко щелкает и гаснет, и девочка, сердито закусив губу, включает его снова. Сто, говорит она себе. Может, сегодня он больше не будет выключаться. Девяносто девять. Девяносто восемь. Может, сегодня он больше не станет выключать свет и даст ей спокойно поспать. Девяносто семь...



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг