Нэнси Этчеменди

Кошка в стекле


Я была почтенной женщиной... Да, я знаю, все так говорят, когда доходят до моего положения: я была хорошо образованной, много путешествовала, у меня были прелестные дети и славный муж, который умел зарабатывать деньги. И как можно было опуститься столь низко? Наверное, это участь тех, кто и так заслуживал падения. У меня было предостаточно времени, чтобы поразмыслить над этим. Я лежала, безглазая, на этой восхитительной койке, и раны мои смердели все сильнее. Медсестры, что стерегут мою палату, не особенно разговорчивы. Но я слышала, как вчера одна из них прошептала (она думала, что я сплю): «Господи Иисусе, как может человек сотворить такое?» У меня есть лишь один ответ на подобные вопросы. Я пала так низко и сделала все, что я сделала, для того, чтобы защитить нас, всех и каждого, от Кошки в стекле.


Вся эта история с кошкой началась для меня пятьдесят два года назад, когда некое животное напало на мою сестру Делию. Все случилось совершенно обычным весенним днем (обычным, если бы не это происшествие). Свидетелей не было: отец все еще был на работе в колледже, а я брела домой с занятий в первом классе дневной школы Челси для девочек. По дороге я считала трещинки в тротуаре. Делия была младше меня на три года; она сидела дома с ирландкой Фионой, которая присматривала за домом. Фиона вышла на секунду из дома, чтобы развесить постиранное белье, и, вернувшись, решила посмотреть, как дела Делии. Пред ее глазами предстала сцена кошмарного кровавого убийства. Удивительно, но никаких криков она не слышала.

А я вот слышала, пока взбегала по лестнице и открывала дверь. Но кричала не Делия — у нее к тому времени не осталось чем кричать — это была Фиона. Он стояла в передней, закрыв глаза руками.

Она не могла вынести этого зрелища. К несчастью, шестилетним неведомы такие колебания. Я смотрела и смотрела, пристально и долго; меня тошнило, я вся тряслась, но в этом был и какой-то экстаз.

Выше плеч Делия была полностью лишена человеческого облика. Горло у нее было изодрано в клочья, челюсть вырвана. Волос — как и кожи на голове — почти не осталось. В молочно-белой коже на руках и ногах алели глубокие кровавые борозды. Кисейный передничек, в который она была одета в то утро, был весь в запекшейся крови, но потоки все не останавливались. Даже стены забрызгало — там, где зверь (кто бы он ни был) исступленно терзал мою сестру. Наша собачка, Фредди, лежала с ней рядом, поникшая и тоже вся в крови. У Фредди была сломана шея.

Я помню, как медленно подняла голову — наверное, я была тогда в шоковом состоянии — и встретила бездонный взгляд стеклянной кошки, сидевшей на каминной полке. Наш отец, преподаватель истории искусств, очень гордился этой скульптурой, и лишь много лет спустя я поняла почему. Тогда я знала лишь, что это очень ценный предмет и что нам нельзя к нему прикасаться. Но это было такое хаотическое нагромождение деталей, такая безумная пародия на кошку, что вы и не захотели бы ее трогать. Хотя по форме скульптура и впрямь напоминала кошку, она при этом вся щетинилась прозрачными спиралями и осколками, а морда ее была одновременно дикой и чем-то похожей на человеческое лицо. Мне она никогда особенно не нравилась, а Делия — та так и вовсе ее боялась. В тот день, отведя взгляд от останков моей маленькой сестрички, я увидела, как кошка сверкнула на меня взглядом, исполненным живой ужасающей радости.

За год до того я пережила событие, которого больше всего боится любой ребенок: у меня умерла мама. Это придало мне какую-то отчаянную силу, потому что тогда, в шесть лет, мне казалось, что самое страшное в жизни уже позади. Теперь, отвечая на безумный взгляд стеклянной кошки, я поняла, что ошибалась. В мире было куда больше зла, чем я могла себе вообразить, и он уже никогда не станет прежним.


Делия вскоре — и уже официально — умерла в больнице. Бегло ознакомившись с делом, полиция свалила вину на Фредди. У меня до сих пор сохранилась пожелтевшая вырезка из газеты, склеенная еще более пожелтевшей целлофановой пленкой. «Мертвая домашняя собака лежала рядом с жертвой; ее морда и передние лапы были в крови. По предположению сержанта Мортона, псом (питбультерьер; эта порода была специально выведена для жестоких сражений) внезапно овладела жажда крови, и он набросился на свою несчастную маленькую хозяйку. Сержант также сделал вывод, что ребенок во время смертельной схватки отшвырнул злобное животное с такой силой, что сломал ему шею».

Даже я, маленькая девочка, понимала, что его «теория» притянута за уши: сломать шею питбуля почти невозможно даже решительно настроенному крупному мужчине. И Фредди, несмотря на породу, всегда обращался с нами очень бережно, даже защищал. Попросту говоря, полиция была озадачена, и эта версия была самым логичным объяснением из всех, которые они смогли придумать. По их мнению, свое дело они сделали. Но на самом деле все только начиналось.

Меня на несколько месяцев отправили в гости к тете Джози. Я так и не узнала, чем в это время был занят мой отец; подозреваю, что он провел эти месяцы в санатории. За год он потерял сначала жену, а потом и дочь. Смерть Делии сама по себе была трагедией, которая могла навсегда выбить из колеи даже сильного человека. Но ребенку-то этого не объяснишь. Я ужасно злилась и обижалась на отца за то, что он покинул меня. Тетя Джози, при всей своей добросердечности и приветливости, была для меня чужим человеком, и я чувствовала себя брошенной. Мне снились кошмары, в которых стеклянная кошка крадучись спускалась со своей полки и, никем не замеченная, убегала из дома. Я слышала, как ее твердые когти стучат по полу рядом с комнатой, где я спала. В такие минуты, когда я кричала в полусне, окруженная тьмой, никто не смог бы меня утешить — никто, кроме отца.

Когда он наконец вернулся, на нем проступала печать пережитых страданий: лицо вытянулось и осунулось, волосы припорошил иней седины, словно он слишком долго простоял на ночном морозе. В день его приезда он сидел со мной рядом на диване тетушки Джози и гладил меня по щеке, а я с умилением льнула к нему. От радости, что он вернулся, я ненадолго забыла о своем гневе.

Когда он заговорил, его голос оказался таким же усталым, как и его лицо:

— Ну что, дорогая моя Эмми, что, по-твоему, нам делать теперь?

— Я не знаю, — ответила я. Мне казалось, что, как и раньше, в прошлом, он уже придумал что-то интересное. Стоит ему только выдать свой план — и мы приступим к его выполнению.

Он вздохнул:

— Может, нам поехать домой?

Я буквально застыла от страха.

— А кошка еще там?

Отец посмотрел на меня, слегка нахмурясь:

— У нас что, есть кошка?

Я кивнула:

— Эта... большая, из стекла.

Он удивленно заморгал, но потом понял, что я имею в виду.

— А-а-а, ты про Челичева? Ну... думаю, да, она еще там. То есть надеюсь.

Я вцепилась в него и чуть не залезла к нему на плечи, охваченная паникой; я не могла промолвить ни слова. Из моего рта извергались лишь лихорадочные потоки всхлипов.

— Тише, тише, — говорил папа. Я спрятала лицо в его белой накрахмаленной сорочке и слышала, как он шепчет, словно бы самому себе: — Как может стеклянная кошка напугать ребенка, который видел то, что видела ты?

— Я ненавижу ее! Она рада, что Делия умерла, и теперь хочет добраться до меня.

Отец крепко обнял меня:

— Ты ее больше не увидишь, обещаю.

Так и было — пока он был жив.


Итак, «Кошку в стекле» авторства Челичева упаковали в коробку и отнесли на склад, как и всю остальную нашу меблировку. Папа продал дом, и два года мы путешествовали. Когда ужас немного подзабылся, мы вернулись, чтобы начать новую жизнь. Папа снова стал преподавать, а я опять пошла в дневную школу Челси для девочек. Он купил новый дом. Когда нам привозили вещи со склада, стеклянной кошки среди них не было. Я не спрашивала почему. Я просто была счастлива, что могу забыть о ней — и я правда забыла.

Много лет я не видела стеклянную кошку и не слышала о ней. К тому времени я была уже взрослой женщиной, работала школьной учительницей в городе за многие мили от места, где я выросла. Я вышла замуж за банкира и родила двух прелестных дочерей. У меня даже была кошка: несмотря на все свое отвращение к этим животным, я в конце концов согласилась на бесконечные уговоры девочек. Мне казалось, что жизнь у меня сложилась хорошо, что теперь она гладко потечет прямиком к устью мирной старости. Но этому не суждено было случиться. У стеклянной кошки были свои планы.

Все началось со смерти отца одним снежным днем. Он умер совершенно внезапно: проставлял оценки за контрольные в своем крошечном уютном кабинете на территории университета. Сказали, сердечный приступ. Его нашли сидящим за столом: в проигрывателе все еще крутилась La Belle Excentrique, дадаистская композиция Эрика Сати.

Я вовсе не удивилась, узнав, что дела свои он оставил в некотором беспорядке. Нет, он не играл в азартные игры и не брал долгов. Ничего такого. Просто порядок был несколько противен его натуре. Помню еще в юности я как-то отчитала его за то, что он любил окружать себя некоторым хаосом: «Пап, ну честное слово, — сказала я, — если ты восхищаешься дадаизмом, неужели обязательно и жить как дадаист?» Он рассмеялся и признал, что, видимо, для него это обязательно.

Так как я осталась единственным папиным наследником, мне достался дом и прочее имущество, включая его личные вещи. Нужно было составить акты о передаче, заполнить страховые отчеты, заплатить по счетам, погасить ссуды. Оказалось, что у отца даже поверенный был: его приятель со школьной скамьи, который, хоть и не мог приехать, очень помог мне разобраться со всеми этими грудами бумаг. Также он организовал продажу нашего дома и нанял уборщиков, а также людей, которые переслали нам движимое имущество. В течение зимы к нашему порогу непрерывно текла река из коробок, в которых могло быть все что угодно, от памятных альбомов до китайских миниатюр. Поэтому я и внимания не обратила, когда курьер принес нам большой ящик с маркировкой «Осторожно: хрупкое!». К посылке прилагалась записка от поверенного: он писал, что недавно обнаружил этот предмет на складе хранения: подписана коробка была именем отца, поэтому поверенный отослал ее нам, не распечатав.

Стоял мрачный февральский день, была пятница. Я только пришла домой с работы. Муж, Стивен, отвез дочек на выходные в горы, покататься на лыжах. Мне этот вид спорта был не по душе, поэтому я осталась дома, с нетерпением предвкушая пару дней тишины и одиночества. Я встала на колени в передней и начала вскрывать коробку: ветер плевал дождевыми каплями в оконные стекла. Я не смогу вам объяснить, что почувствовала, когда сняла упаковочную бумагу и оказалась носом к носу со стеклянной кошкой. Полагаю, вы бы испытали подобное, если бы обнаружили тараканье гнездо в выдвижном ящике шкафа, среди ароматических саше. Моя память мгновенно воссоздала картину смерти Делии в мельчайших и ужасающих подробностях.

Я проглотила рвавшийся наружу вопль, отчаянно пытаясь вытеснить этот кошмар какой-нибудь разумной мыслью. «Это всего лишь кусок стекла». Мой голос отскакивал от стен в пустынном доме. Да, это едва ли меня успокоит.

Я никак не могла отмахнуться от образа, что всплывал во мне: будто внутри меня сидит нечто темное, безликое; огромные белые глаза сияют, и когти скребутся. Оно кричало: «Помоги мне сбежать отсюда!», и я послушалась его: схватила пальто с крючка в шкафу и бросилась к двери.

Я бежала к городу и замедлила шаг, лишь когда у меня с ноги соскочил ботинок и я осознала, как, должно быть, выгляжу со стороны. Вскоре оказалось, что я сижу за столом в закусочной и грею руки над кружкой кофе, пытаясь убедить себя, что все это глупости. Я растягивала каждый глоток. Когда я почувствовала, что могу вернуться домой, уже смеркалось. Я пришла, и там меня все еще ждала стеклянная кошка.

Чтобы не чувствовать одиночества, я включила радио и развела в камине огонь. Потом села перед коробкой, чтобы закончить распаковку. Скульптура наяву оказалась не менее отвратительной, чем в моей памяти. Она правда была уродливой и пробуждала чувство тревоги. Может, я так и не поняла бы никогда, почему папа хранил ее, если бы он не положил в коробку объяснение, написанное его аккуратным почерком на бумаге с гербом колледжа:

Для заинтересованных лиц:

В этой коробке находится скульптура, «Кошка в стекле», задуманная и выполненная ныне покойным Александром Челичевым. Так как Челичев считается одним из предвестников дадаизма, ученым может быть небезынтересна история происхождения «Кошки».

Я приобрел скульптуру у самого автора, на его чердаке в Цюрихе в декабре 1915 года, за два месяца до того, как художник впал в неистовство, приведшее его в больницу для невменяемых преступников, и задолго до того, как он получил всеобщее признание. (Хочу заметить, что запрашиваемая цена составляла сорок восемь швейцарских франков и хороший обед с вином.) Известно, что в то время где-то в другой части города проживали жена Челичева с двумя детьми, но он лишь навещал их время от времени. Ниже следует сообщение художника о «Кошке в стекле», записанное максимально точно после нашей беседы во время обеда.

«Всю свою жизнь я сражался с дьяволом. Он не желает признавать никаких правил. Никакого порядка. В моих работах он присутствует повсюду. В детстве меня избивали, и, когда я вырос и стал сильным, я убил за это своего отца. Понимаю ваш скептицизм, но это правда. Теперь я — взрослый человек, и я нашел своего отца в себе самом. У меня есть жена и дети, но я провожу с ними мало времени, потому что боюсь этого отца-дьявола в себе. Я не бью своих детей. Вместо этого я создаю эту кошку. Я перелил свое безумие в стекло. Лучше туда, чем в глаза моих дочерей».

Я думаю, что «Кошка в стекле» стала последней законченной работой Челичева.

С уважением, Лоуренс Уотерс, профессор истории искусств

Я положила письмо обратно в коробку и запечатала ее. Следующие две ночи я провела в гостинице: вышагивала по комнате и почти не спала. В следующий понедельник Стивен отнес кошку к оценщику. Вернулся он поздно, крайне взволнованный новостями о великом Александре Челичеве.

Налил себе джина с тоником и принялся объяснять:

— Эта стеклянная кошка — бесценное сокровище. Ты знала, Эми? Если бы твой отец продал ее, одно это сделало бы его богачом. Но он никогда тебе не признавался.

Я накрывала на стол. Выходные были для меня ужасно напряженными. И сегодня немногим легче: весь день шел снег, и дети в школе с ума посходили, не зная, куда девать энергию. С нашими собственными детьми — семилетней Элеанор и четырехлетней Роуз — происходило то же самое. Я и сейчас слышала, как они ругались в детской, дальше по коридору.

— Что ж, я рада узнать, что это страшилище чего-то стоит, — ответила я. — Давай продадим его и наймем горничную?

Стивен рассмеялся, как будто я сказала что-то невероятно забавное.

— Горничную? Да ты тысячу горничных сможешь нанять, если мы выставим кошку на аукцион. Это — удивительное произведение с завораживающей историей. И, знаешь, со временем цена будет только расти. Думаю, лучше нам его пока попридержать.

Я держала в руках горячую кастрюлю с картофелем, но все равно пальцы мои обратились в лед.

— Стивен, я не шучу. Это — отвратительное уродство. Если бы я могла, я бы стерла этот ужас с лица земли.

Он приподнял брови:

— Что это с тобой? Бунт? Слушай, если тебе так нужна горничная, то без проблем.

— Дело не в этом. Не хочу, чтобы у меня в доме стояла эта адская тварь.

— Амелия, я бы предпочел, чтобы ты не бранилась. Дети могут услышать.

— А мне плевать, пусть слушают.

С этого момента все пошло не так. Я попыталась объяснить, как кошка связана со смертью Делии. Но Стивен уже меня не слушал. Весь ужин он сидел хмурый. Элеанор и Роуз спорили, кому достанется следующая ложка гороха. А я пыталась справиться с все возраставшим чувством ужаса, который для такого пустячного дела казался чрезмерным.

Когда все закончили есть, Стивен с наигранной живостью провозгласил:

— Девочки, помогите нам решить один важный вопрос.

— Как здорово! — сказала Роуз.

— Какой вопрос? — спросила Элеанор.

— Пожалуйста, не надо... — Я еле удерживалась от крика.

Стивен одарил меня мальчишеской ухмылкой (именно она когда-то завоевала мое сердце):

— Да ладно тебе! Постарайся взглянуть на вещи объективно. Ты так болезненно реагируешь из-за своих детских воспоминаний. Пусть девочки решат. Если она им понравится, то почему бы нам ее не оставить?

Я должна была все предотвратить. Должна была настоять. Но все мы, как говорится, крепки задним умом. Но внутри у меня начало прорастать зерно сомнения. Стивен всегда мыслил так логично, так правильно, особенно в финансовых вопросах. Может, он и на этот раз прав?

Он принес кошку назад от оценщика, ничего мне не сказав. Если это позволяло ему добиться своего, он никогда не гнушался маленькими хитростями. И вот он принес коробку из гаража и распаковал ее прямо на нашем теплом паркете, при ярком свете ламп. Но ничто не поменялось. Мне скульптура показалась все такой же пугающей. Я почувствовала, как на лбу проступает холодный пот, но смотрела и смотрела на нее, всю в радугах преломленного света.

Элеанор была в полном восторге. Она поймала нашу настоящую кошку по кличке Джелли и поднесла ее к скульптуре: «Джелли, посмотри, какого милого друга мы тебе нашли!» Но кошка принялась вырываться и шипеть, и Элеанор пришлось ее отпустить. Дочка рассмеялась и сказала, что Джелли просто ревнует.

Роуз заупрямилась не меньше кошки. Она сжалась в углу, не желая подходить к скульптуре, и украдкой бросала на нее взгляды из-за отцовских колен. Но Стивен и слышать не хотел о таких глупостях:

— Давай, Роуз. Это всего лишь кошечка из стекла. Потрогай ее, ну же. — Он взял ее за плечи и мягко подтолкнул. Она нерешительно протянула руку, будто знакомилась с живой кошкой. Я видела, как ее пальчик коснулся стеклянного нароста на месте, где у кошек обычно бывают носы. Девочка отпрянула, негромко ойкнув от боли. Вот так все и началось. Совсем безобидно.

— Он укусил меня! — вскрикнула она.

— Что случилось? — спросил Стивен. — Ты сломала ее? — Он, бессердечное чудовище, сначала побежал к скульптуре, чтобы проверить, все ли на месте.

Она показала мне свой палец. На нем была крошечная царапинка, из которой сочилась капля ярко-красной крови. «Мамочка, жжется, жжется». Она уже не плакала. Она пронзительно кричала.

Мы отвели ее в ванную. Стивен держал Роуз, а я промыла ранку и приложила к ней холодное полотенце. Кровотечение сразу остановилось, но девочка не переставала визжать. Стивен разозлился:

— Что за чушь? Это царапина. Просто царапина.

Роуз дергалась, пиналась и вопила. В защиту Стивена могу сказать, что зрелище и правда было ужасающее, а он никогда не умел справляться с настоящим страхом, особенно если боялся сам. Он всегда пытался спрятать страх за маской гнева. Один из наших соседей был врачом.

— Роуз, если ты не перестанешь, мы позовем доктора Пеппермана. Ты этого добиваешься?

А ведь доктор Пепперман, этот веселый семидесятилетний старичок, был сама доброта и очарование, да и угрожать в такой ситуации было ужасно глупо.

— Да Бога ради, сбегай уже за Пепперманом! Не видишь разве, что-то здесь совсем неладно, — сказала я.

Он послушался меня, в виде исключения. Схватил Элеанор за руку, сказал: «Пойдем со мной» — и зашагал через двор по снегу, даже куртки не надев. Мне кажется, он взял Элеанор (тоже без верхней одежды) лишь потому, что сам был ужасно напуган и не хотел в одиночку столкнуться с темнотой.

Когда пришел доктор Пепперман (он только что закончил ужинать, на усах висели капли соуса), Роуз все еще кричала. Он осмотрел ее палец и остался слегка удивлен увиденным:

— Никаких серьезных повреждений я не нахожу. Я бы сказал, что виной всему истерический приступ. — Он достал из небольшого коричневого чемоданчика ампулу и шприц и сделал Роуз укол — просто, чтобы помочь ей успокоиться.

Казалось, лекарство сработало. Через несколько минут вопли перешли в тихие всхлипывания. Пепперман протер царапину дезинфицирующим средством и наложил нетугую марлевую повязку.

— Ну вот, Рози. Мы перебинтовали ранку — и теперь все пройдет. — Он подмигнул нам. — Утром с ней все будет в порядке. Снимите повязку, как только она позволит.

Мы уложили Роуз в постель и сидели с ней, пока она не заснула. Стивен развязал марлю, чтобы на воздухе рана быстрее затянулась. Порез был немного воспален, но выглядел абсолютно нормально. Потом мы тоже отправились спать, успокоенные визитом доктора и несколько озадаченные реакцией Роуз.

После полуночи что-то разбудило меня. Дом был окутан той самой тишиной, которую навевает тихий непрекращающийся снегопад. Мне показалось, что я услышала какой-то звук. Странный звук. Крик? Стон? Рычание? Стивен спал, слегка похрапывая; видимо, шум был недостаточно громким, чтобы его разбудить.

Я тихо выползла из кровати и повозилась с халатом. Между нашей спальней и комнатами Элеанор и Роуз был короткий лестничный пролет. Элеанор, как и ее отец, часто храпела, и теперь я слышала ее из коридора — наверное, крепко спала. Из комнаты Роуз не доносилось ни звука.

Я вошла к ней и включила ночник. Лампочка в нем была очень маломощная, и поначалу мне показалось, что это пляшут тени: вся рука Роуз, от кисти до плеча, была черной, словно перезрелый банан. В воздухе стоял странный запах: вонь мясной лавки в жаркий летний день. С выпрыгивающим из груди сердцем я включила верхний свет. Бедная Рози. Она была такой неподвижной и холодной. И рука у нее совсем сгнила.


Нам сказали, что Роуз умерла от заражения крови — редкая разновидность заболевания, которое в основном случается от укусов животных. Я раз за разом повторяла врачам, что все сходится, что нашего ребенка действительно укусило животное: кошка, ужасно злобная стеклянная кошка. Стивену было неловко. Сам-то он думал, что неодушевленные предметы винить не нужно, а вместо этого нам следует подать в суд на доктора Пеппермана за халатность. Поначалу врачи сочувственно похлопывали меня по плечу. Галлюцинации, вызванные горем, так они говорили. Это пройдет. Со временем вы исцелитесь от них.

Я заставила Стивена убрать кошку. Он сказал, что продаст ее, но соврал. И мы похоронили Роуз. Но я не могла спать. Каждую ночь я шагала по дому, боясь закрыть глаза, потому что кошка всегда была там, сияла своим довольным взглядом и ждала, когда ей перепадет еще мяса. А днем все напоминало мне о Рози. Отпечатки ее пальчиков на мебели, содержимое кухонных шкафчиков, ее любимая еда на полках магазина. Я не могла преподавать. У каждого ребенка было ее лицо, ее голос. Стивен и Элеанор поначалу были добры ко мне, потом стали хмуриться, потом злиться.

Одним утром я не смогла найти веских причин, чтобы одеться и встать с дивана. Стивен кричал на меня, говорил, что это просто смешно, спрашивал, не забыла ли я, что у меня осталась еще одна дочь, которая нуждается во мне. Но, понимаете, я уже не верила, что от меня — и от кого угодно еще — может быть хоть какой-то толк. Я ничего не значила. В мире не было ни Бога, ни порядка, ни смысла. Только хаос, жестокость и непостоянство.

Когда Стивену стало очевидно, что его дорогая женушка Эми из статьи дохода превратилась в обузу, он отправил меня в лечебное учреждение, далеко-далеко от всех, кого я знала, чтобы о моем существовании можно было спокойно забыть. Со временем мне там даже понравилось. У меня совершенно не было никаких обязательств. А если там и царили грязь и безумие, то снаружи было ничуть не лучше.


Однако настал день, когда меня нарядили в новую одежду и оставили ждать по ту сторону больших ворот из стекла и металла. Я не знала, чего жду. В воздухе сладко пахло: была весна, и по газону, точно капли свежей желтой краски, были разбрызганы одуванчики.

Приехала машина, из нее вышла хорошенькая молодая женщина и взяла меня за руку.

— Здравствуй, мама, — сказала она, когда мы уже катили по дороге. Это была Элеанор, совсем взрослая. Первый раз со дня смерти Роуз я задалась мыслью, сколько же прошло времени, и подумала, что, видимо, очень много.

Мы ехали довольно долго и наконец остановились у большого загородного дома: перед этим белым зданием простирался газон, а гаража хватало на две машины. По сравнению с домом, где мы со Стивеном вырастили ее, это казалось настоящим поместьем. Пытаясь поддержать светскую беседу, я спросила, замужем ли она, есть ли у нее дети. Выходя из машины, она раздраженно ответила:

— Разумеется, я замужем. Ты же видела Джейсона. И фотографии Сары и Элизабет я показывала тебе много раз.

Я ничего этого не помнила.

Она открыла калитку в частоколе, и мы зашагали по аккуратной мощеной дорожке. Парадная дверь открылась на несколько сантиметров, и оттуда показались крохотные личики. Дверь распахнулась шире, и на крыльцо выбежали две девочки.

— Привет, — сказала я. — Вы кто такие?

Старшая, хихикая в ладошку, сказала:

— Разве ты не знаешь, бабушка? Я Сара.

А младшая девочка молчала, уставившись на меня с откровенным любопытством.

— Это Элизабет. Она боится тебя, — пояснила Сара.

Я склонилась и посмотрела Элизабет в глаза. Они были карими, а волосы светились золотом — в точности как у Рози.

— Не надо бояться меня, дорогая. Я всего лишь безобидная старушка.

Элизабет нахмурилась:

— А вы сумасшедшая?

Сара снова захихикала, прикрываясь рукой, а Элеанор шумно задышала через нос, словно такое нахальство поразило ее до глубины души.

Я улыбнулась. Мне нравилась Элизабет. Очень, очень нравилась.

— Говорят, что да. И, возможно, это правда.

По ее лицу пробежала еле заметная улыбка. Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку, словно теплый ветерок пролетел, а потом развернулась и убежала. Сара последовала за ней, и я смотрела им вслед, и сердце мое плясало и содрогалось. Я так давно уже никого не любила. Я скучала по этому чувству, но и боялась его. Ибо я любила Делию и Рози, и теперь они обе были мертвы.


Первым, что я увидела, войдя в дом, была «Кошка в стекле» Челичева. Она злобно таращилась со своего почетного пъедестала рядом с диваном. Я внезапно почувствовала, как у меня все внутри сжалось.

— Откуда у вас это? — спросила я.

Элеанор снова выглядела раздраженной.

— Конечно, от папы.

— Стивен пообещал мне, что продаст ее!

— Ну, выходит, что не продал.

От злости у меня участился пульс.

— Где он? Мне нужно немедленно с ним поговорить.

— Мама, не глупи. Он умер десять лет назад.

Я опустилась в кресло. К тому времени меня уже трясло, и я, кажется, заметила, как стеклянная кошка полуулыбается холодными челюстями.

— Мне нужно на воздух, — сказала я. Мои легкие словно сжимались под страшным весом. Я едва могла дышать.

Надо сказать, Элеанор выглядела искренне обеспокоенной. Она проводила меня на крыльцо и принесла стакан воды со льдом:

— Тебе лучше?

Я глубоко дышала.

— Да, немного лучше. Элеанор, ты разве не понимаешь, что это чудовище убило твою сестру и мою тоже?

— Так это же неправда, мама.

— Правда, правда! Умоляю, избавьтесь от нее, если вам дорога жизнь ваших детей!

Элеанор побледнела — то ли от ярости, то ли от страха.

— Она не твоя. Ты недееспособна, и я буду очень благодарна, если ты будешь как можно меньше вмешиваться в мои дела до тех пор, пока мы не найдем тебе жилье. Как только подвернется квартира, я тотчас переселю тебя туда.

— Квартира? Но я не могу...

— Нет, можешь. Ты вполне здорова, мама, вполне. Тебе просто нравилось в больнице, потому что там все так просто. Но держать тебя там — дело недешевое, и нам это больше не по карману. Тебе придется привести себя в порядок и снова начать вести себя, как и подобает разумному человеку.

Я уже была готова расплакаться, я была очень смущена. Мне было ясно лишь одно: истинная природа стеклянной кошки. Я постаралась, чтобы голос мой не дрожал:

— Послушай меня. Эта кошка создана из самого безумия. Она — зло. Если у тебя осталось мозгов хоть на грош, ты сегодня же выставишь ее на аукцион.

— Это чтобы у нас снова были деньги, чтобы держать тебя в больнице? Нет уж, я этого не сделаю. Скульптура просто бесценна. Чем дольше она будет у нас, тем больше за нее дадут потом.

Она унаследовала практический ум Стивена. Мне никогда не удастся ее переубедить, и я знала это. Я спрятала лицо в ладони и зарыдала от отчаяния. Я думала об Элизабет. Мягкая, душистая кожа на ее ручках, пламенеющие щечки, сила, которой был наделен тот мимолетный поцелуй. Люди — такие хрупкие произведения искусства, жизнь их так неустойчива, и вот я снова попалась в ту же ловушку, мое непокорное сердце опять рвется к одному из них. Но дорога обратно, в безопасность одиночества, была разрушена. Оставалось только идти вперед.


Джейсон пришел домой к ужину. Мы славно поели все вместе, рассевшись за элегантным столом розового дерева. Муж моей дочери был человеком добрым — куда добрее, на самом деле, чем Элеанор. Он спросил детей, как они провели день, и внимательно выслушал их ответы. Я тоже прислушалась, пораженная, насколько они совершенны, эти розовые детки, и до глубины души потрясенная воспоминаниями о том, как может испортиться детская плоть. Джейсон никого не прерывал. Он ничего не требовал. Когда Элеанор отказалась сделать мне кофе — сказала, что боится, будто я от него «заведусь», — он пожурил ее и сам налил мне чашку. Мы поговорили о моем отце (он знал о нем понаслышке), об искусстве и европейских городах. И все время я нутром чувствовала злобный взгляд Кошки в стекле, который морозным льдом прожигал стены и мебель, словно их и не существовало.

Элеанор постелила мне на раскладушке в гостевой комнате. Не хотела, чтобы я спала в кровати, и не объяснила почему. Но я услышала, как они с Джейсоном из-за этого спорили.

— Что не так с кроватью? — спросил он.

— Она душевнобольная, — ответила Элеанор. Она шептала, но голос ее звучал громко. — Одному Господу известно, что за пакостные привычки она там подхватила. А вдруг она запачкает такой хороший матрас? Посмотрим: если за несколько ночей она ничего не натворит, может, мы и переведем ее на кровать.

Наверное, они думали, что я в ванной, занимаюсь какими-то жуткими непотребствами, которые обычно делают психи в подобных местах. Но они ошиблись. Я тихо кралась мимо их двери по пути в гараж. Должно быть, в свободное время Джейсон очень любит мастерить: я нашла на стене целую коллекцию молотков, среди которых оказалась прекрасная кувалда с короткой ручкой. Я спрятала ее под матрас, никто и не заметил.

Дети вошли пожелать мне спокойной ночи. Что за безумная перемена ролей! Я долго лежала в темноте на своей раскладушке и думала о них, особенно об Элизабет, самой маленькой и слабой, которая наверняка станет первой жертвой нападения. Я задремала, и во сне мне улыбалась Элизабет-Делия-Роуз, и я бродила под снегопадом; порой мне грезилась стеклянная кошка, ее яростные глаза обжигали, и хрустальный язык облизывал хрустальную пасть. Было далеко за полночь, когда сны мои разбились, как зеркала, и наступила тишина.

Дом стих, лишь раздавались те щелчки и тиканье, с которыми любое здание остывает в темноте. Я встала с постели и вытащила из-под матраса молоток; я еще не знала, зачем он мне. Знала лишь, что пришла пора действовать.

Я прокралась в гостиную. Кошка сидела, ожидая меня, — я знала, что так и будет. Лунный свет мерцал на ее безумной стеклянной шерсти. Я чувствовала ее силу, почти видела ее: слабое красное сияние по всей длине ее искореженного позвоночника. Это существо двигалось. Медленно, медленно, улыбаясь — да-да — настоящей улыбкой. Я чувствовала его смрадное дыхание.

Я замерла на секунду. Потом вспомнила про молоток — очаровательную кувалду с короткой рукояткой. И я подняла ее над головой и опустила, нанося первый сокрушительный удар.

Звук был изумительный: прекрасней кимвалов, даже лучше священных труб. Я вся дрожала, но продолжала лупить в радостной агонии, и стекло осыпалось радужным дождем. Я слышала крики. «Бабушка, стой! Стой!» Я широко замахнулась кувалдой, услышала звук, напоминавший треск от упавшей спелой дыни, и снова опустила молоток на кошку. Я больше ничего не видела. Я ощутила осколки стекла в глазах и вкус крови во рту. Но все это было уже не важно. Малая цена за мое отречение от «Кошки в стекле» Челичева: отречение, с которым я и так слишком затянула.


Теперь вы видите, как я дошла до такого. Да, мне пришлось многим пожертвовать. И теперь настал черед последней жертвы: в мои пустые глазницы проникла инфекция. Они воняют. Не сомневаюсь, что это заражение крови.

Я и не ждала, что Элеанор простит меня за то, что я погубила самую ценную вещь в ее доме. Но я надеялась, что Джейсон хотя бы разок приведет ко мне детей. От него не было ни слова, лишь вчера принесли один-единственный цветок. Сиделка сказала, что это белая роза; она поднесла ее поближе, чтобы я могла понюхать, и зачитала текст с открытки. «Элизабет, как никто, умела прощать. Она бы хотела, чтобы этот цветок достался вам. Спокойных снов. Джейсон».

Меня это озадачило.

— А вы ведь даже не знаете, что натворили, да? — спросила сиделка.

— Я уничтожила ценное произведение искусства, — сказала я.

Она ничего не ответила.



Выбрать рассказ для чтения

51000 бесплатных электронных книг