Ольга Кай

Дорога феникса


Все началось с неспешного, уверенного стука по барной стойке.

Я как раз колдовала над яшмовым кулоном, но что-то не получалось, краски ложились совсем не так — мазками тяжелыми, неуклюжими, как лапы орка. Скукожившись над столом, я примерялась и так и этак, меняла кисть, рисунок, но сдаваться не собиралась и уже лампу заправила: скоро вечер, а я ведь не успокоюсь, пока не разберусь с этим камнем! Он просто создан для того, чтобы на нем расцвела птица с крыльями цвета заката!.. И этот стук — так некстати!

— Кого там тролли принесли?.. — Отложив работу, я вышла из мастерской.

Он стоял у бара. Высокий, с взъерошенными русыми волосами, в распахнутой кожаной куртке и потертых джинсах. И держался так, словно весь мир был у его ног — и Старый, и Новый.

Рыжая широкополая шляпа лежала рядом, на стойке. Почему-то именно эта шляпа раздражала меня больше всего. Казалось, что под нею спряталась бабочка. Но не радужница или белокрылка, а здоровенный мохнатый бражник. И мне бы не хотелось его выпустить.

— Вы не похожи на самоубийцу, — сказала я.

Он изогнул бровь:

— Разве это помешает вам предложить мне выпить?


* * *


На самом деле все началось раньше. Гораздо раньше.

Когда земля за большой водой вдруг стала не просто мечтой, а целью для очень многих. Жители старой земли слушали рассказы о новом вольном мире, садились на корабли и уплывали в неизвестность. А те, кто оставался, слушали уже другие рассказы — о добравшихся и добившихся.

Или когда я, тогда еще глупая любопытная девчонка с тугими косичками, впервые ступила на твердую землю после долгих-долгих дней на судне, подгоняемом слабым, капризным ветром и волшбой корабельного ведуна.

Или когда поселилась в этом доме. На отшибе, в нескольких милях от расположенного в засушливой долине города. Кухонька, пара комнатушек и бар, в котором и десятку посетителей будет тесно. Зато прекрасный вид на железную дорогу и скалу, похожую на серого тролля, который присел в долине и наблюдает за маленькими смешными паровозиками, что ползут мимо с забавным «чух-чух-чух», и вот-вот потянется мощной лапой — поиграться... Скала эта приглянулась отчего-то здешним обитателям как отличное место, чтобы свести счеты с жизнью. Тянет их туда, словно мух на варенье. Мимо моего дома.

И почти все замедляют шаг у открытой веранды бара. Виски у меня паршивенький, последний гном — и тот побрезгует. Я и сама его не пью. Зато настойки разные: орехи и дикие яблоки, полынь, мята, васильки...


— Какой приятный запах! — Она искала повод для разговора.

Для того чтобы свернуть с дороги.

Женщина стояла у веранды: неопределенного возраста, очень высокая, крепкая, с одутловатым лицом и покрасневшими глазами. Плотная светлая юбка с широким тугим поясом, белая блуза с кружевами, скромная шляпка. Осенний ветер трепал широкие рукава, заставляя женщину ежиться.

— Травы, — улыбнулась я. — Что-то вы не по погоде... Проходите, вам не помешает согреться.

Женщина поднялась на веранду, несмело подошла к стойке. Сгребла стопку с настойкой широкой ладонью.

— Вереск? Я помню его запах. Откуда здесь?..

Я лишь пожала плечами. Женщина шмыгнула носом и резким движением опрокинула стопку.

— Ух, — прикрыла рот кружевной манжетой, глянула исподлобья: жалобно и смущенно. — Простите, может быть, у вас есть чай?


Листья только начали желтеть, но воздух становился все прозрачней, и паутинки уже пустились в путь. Моя гостья опустилась в массивное деревянное кресло, ссутулилась, словно пытаясь казаться меньше. Со вздохом сняла шляпку, под которой темные с проседью волосы оказались стянуты в пучок и уложены шишечкой.

— Плед? — предложила я.

Она поколебалась — наверное, все еще хотела выглядеть нарядно. Однако взяла, завернулась в него, поерзала, устраиваясь поудобней. И как-то сразу понятно стало, насколько ей на самом деле не шла та блузка с кружевом. И прическа тоже. И, наверное, вся прежняя жизнь, от которой женщина решила уйти именно этой дорогой.

Обняв чашку, она ненадолго прикрыла глаза.

— А знаете, — сказала, — ваш чай пахнет летом. Нет, воспоминаниями о лете.

Я не стала спорить. Пила чай, смотрела, как ветер, будто прочитав мои мысли, подхватывает ее волосы, растрепывает прическу, прядь за прядью. Как светлеют глаза моей собеседницы, будто отражая прозрачное осеннее небо.

— Долго идти отсюда наверх? — спросила она.

— За полчаса можно дойти.

— Значит, я буду плестись не менее двух. — Гостья неловко улыбнулась: — Одышка.

— К закату успеете. Хотя сегодня пасмурно, красивого заката ждать не стоит.

— И то верно. — Она поплотнее завернулась в плед и высунула ноги из туфель. Наверное, рискнула бы забраться в кресло с ногами, если б не юбка: тугой пояс буквально резал ее пополам. Она все раздумывала, прикидывала... Значит, вересковая настойка, плед и ароматный чай еще не сделали своего дела. — Я не знала, что здесь открылся бар. Совсем на отшибе.

— Здесь хорошо работается. — Я пожала плечами. И тут же заметила, как поежилась моя гостья.

— Наверное. А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Рисую. В основном — расписываю камни.

— Когда-то я тоже рисовала. — Она улыбнулась тепло и грустно, пригубила еще чаю. — Но решила, что это бесполезное занятие. Вы не подумайте, я не... В нашей семье подобное считалось глупостью. Ну вот скажите, к примеру, зачем кому-то понадобится рисованная птица, если можно поглядеть на живую?

Я бы ответила, но... лишь пожала плечами: эскиз моей птицы тогда существовал в набросках, эти наброски висели по комнате, пришпиленные к стенам, и я отчего-то испугалась, что гостья могла о них знать.

— Женщина должна уметь вести хозяйство, шить, готовить, прибираться, поддерживать светские разговоры и проявлять благоразумие. — Она заправила за ухо выбившуюся из прически прядь, ненароком смахнув со стола шляпку и даже этого не заметив. — Сейчас я жалею, что так и не научилась рисовать. Можно было бы делать что-то настоящее, для души.

— Никогда не поздно научиться.

— Да, — и, противореча себе, покачала головой: — Сил нет.

Вздохнув, она подобрала плед и как-то словно осела, растеклась по креслу.

— Устала. Не могу больше. Каждый день заставляю себя встать, надеть что-то, причесаться и идти в контору. Составляю отчеты, свожу счета. Потом снова домой. Раньше по пятницам я покупала пирожные, целую корзину. С ромом и взбитыми сливками. А теперь мне даже пирожных не хочется. Ничего не хочется больше. Смотрю на себя в зеркало, смотрю вокруг — противно. И бессмысленно. Дети далеко, пишут иногда, но... у них другая жизнь, совсем отдельная. Мне там нет места. А в моей жизни не происходит ничего, что имело бы смысл. Но приходится каждый день брать себя в руки и идти куда-то, зачем-то, а потом прятаться в пустой комнате и убивать время до полуночи, потому что у меня бессонница...

Поезд выехал в долину. Разнесся в прозрачном воздухе ритмичный перестук и смолк вдали.

Моя гостья — имени я не спрашивала — говорила и говорила. О далеком вересковом крае, где прошло ее детство, где остались родители, братья и сестры. О том, как познакомилась со своей первой любовью, как слушала его рассказы о неизведанных землях и приключениях, которые ждут смелых и решительных, как поехала за ним через большую воду навстречу призрачной свободе и новой жизни. И как в ответ на известие о беременности ее любимый пропал, и она проплакала месяц, пока не узнала, что он устроился в соседнем городе на железке и что у него теперь другая.

Двойняшек она воспитывала сама, тянула их, крутилась как белка в колесе и видела смысл жизни в них — своих сыновьях. Шестнадцать лет пролетели мигом, дети уехали в поисках лучшей доли, завели семьи вдалеке от родного дома. А она осталась: постаревшая от тягот и волнений. И совершенно одна. Без сбережений. Без семьи. Без друзей.

Без умения и желания жить ради самой себя.

— На работу я не жалуюсь: там давно все по накатанной. Бывает, конечно, задерживали допоздна или просили выйти в выходной. Зато всегда отпускали, когда кто-то из мальчиков болел, или на школьный праздник. И теперь бы отпускали, да некуда мне... И к родителям вернуться не могу — я ведь ослушалась их тогда, а у нас с этим строго, не примут. Только и осталось, что забраться на макушку Серого Тролля и сигануть вниз. — Она окончательно растрепала волосы пятерней, подхватила печенье и теперь катала его по краю блюдца. — Может, в другой жизни я буду умнее и не поеду с бессовестным хвастуном неведомо куда из своего верескового края.

— А если, — я долила ей еще чая, — взять и уехать куда-нибудь, где вы еще не были? В какое-то совершенно сумасшедшее место. Может, там и новое занятие найдется. Новые друзья, новый смысл. Как знать?

— Хватит с меня и одного раза. Да и... — гостья пожала плечами. — Привыкла я здесь. Все знаю, всех знаю. И как вот теперь собраться и рвануть не пойми куда?

— Но ведь вы же собрались. Сегодня.

У самого горизонта солнце вспыхнуло алым из-за туч. Ветер прошелестел листвой в моем скромном саду, свистнул над равниной и гулко ахнул на склоне скалы. Я зажгла светильники и, улучив момент, положила на широкую ладонь собеседницы кулон из яшмы. Толстобокая медведица на нем изогнулась, словно хотела кувыркнуться, да пока раздумывала. Щуря левый глаз, она смотрела на женщину и заговорщицки усмехалась клыкастой пастью.


* * *


— Не помешает. — Я смахнула со стойки воображаемые пылинки. Хотелось и шляпу его смахнуть, но... поостереглась. — Что предпочитаете? Джин? Виски с содовой?

— Говорят, у вас прекрасные настойки.

— Кто говорит?

Он промолчал. Только смотрел задумчиво и внимательно, словно ему известно было что-то, что обязательно должна узнать и я. И он ждет удобного момента, потому что новости этой я не обрадуюсь.

Протянув руку, я наугад ухватила бутылку: в бледно-желтой жидкости плавала мохнатая ветка с солнечной гроздью цветов.

— Бессмертник? — Он усмехнулся. — Любопытно. Я думал, такое можно найти у аптекаря, но в баре...

Пояснять, что моей коллекции позавидовал бы городской аптекарь, я не стала. Почему-то казалось, что этому гостю все ведомо. И он прекрасно понимает: мой бар — такая же аптека, только приходят сюда не за лекарством от телесных хворей.

Мы стояли друг напротив друга. Он крутил в пальцах рюмку: в золотистой жидкости плавились отголоски лета. И странным образом именно я чувствовала себя гостьей. Одной из них, тех, кто шел к скале с мыслью сигануть с вершины, да вот задержался в пути.

— И многих вы уже отпоили? — спросил он наконец.

— Не считала.

— Я мог бы назвать вам и точное число, и имена.

— Забавно. — Чтобы занять руки и не смотреть в глаза, я медленно протирала и без того чистые стаканы, один за другим, надеясь, что ни голос, ни вид не выдадут тревоги. — Только не говорите, что следили за мной.

— Конечно, следил. Вы меняете чужие судьбы и мешаете мне работать, Майя.


* * *


Она будто случайно остановилась именно здесь. Опершись на деревянный столбик с прибитым к нему почтовым ящиком, вытряхивает камушек из ботинка. Топает ногой, хмурится, словно камушек все еще там. Такие часто встречаются. Они ждут, до последнего ждут, что кто-то схватит их за руку, остановит, докажет, что в этом мире они кому-то еще не безразличны. Что их кто-то еще понимает.

У нее — сегодняшней прохожей — косая челка, длинные высветленные волосы, из-под которых торчат слегка заостренные уши, выдают эльфийскую кровь. Яркие нитки в прядях, пара металлических колечек в брови, куртка в заклепках и цветастая легкая юбка, под которой — тяжелые мужские боты. На запястьях цепочки, кожаные шнурки с бусинами, намотанные в несколько слоев, словно бинты.

— Привет, — говорю. — Заходи!

Сколько лет ей — не знаю: может быть и двадцать пять, и сто, и триста.

— А... — Она хочет высказать какое-нибудь невинное объяснение, которое позволит ей вот так запросто свернуть и подняться на уютную веранду. Но понимает, что слова не нужны, и отводит взгляд.

Я думала, потомки эльфов окончательно смешались с переселенцами. А поди ж ты: древняя кровь до сих пор дает о себе знать. Но не спасает от дороги к скале.

Ветер раздувает цветастую юбку, шелестит иссохшей травой. Едва слышно шуршат письма в почтовом ящике — словно бабочки в банке. Мне писать некому. Так что эти письма — прежним жильцам. Я все забываю их вынуть: не до того. Моя гостья мнется на дороге. Хочет еще, чтоб ее уговаривали.

— Много тут у вас таких ходит, да? — глядит из-под челки. Да без разницы, сколько ей лет — дите дитем.

Я отвечаю честно:

— Много.


В стакане у моей гостьи среди кусочков льда плавает василек. Она встряхивает стакан, смотрит, как лед кружится вокруг цветка, и пьет маленькими-маленькими глотками. А потом, прихватив настойку, отходит к столу у самого края веранды, садится на грубое кресло. И, откинувшись на спинку, щурясь, наблюдает, как над долиной, разрезанной надвое полотном железной дороги, плывут облака, розовеют на западе.

— Неплохо тут. Еще б не шастали всякие, — усмехается, а я пожимаю плечами.

— Было бы скучно.

— Не верю.

Она права, конечно: когда занимаешься любимым делом — разве может быть скучно? Только не знает, что каждый из случайных прохожих потом появится в росписи: намеками, отдельными чертами. Как и она, похожая то ли на экзотическую птицу, растерявшую половину оперения, то ли на ворону, которая пытается сойти за попугая... Она все так же смотрит в небо, а я, опустившись напротив, разглядываю лицо: с резкими чертами, непримечательное, бледное. Очень спокойное.

— Зачем тебе туда?

Передергивает плечами. Поправляет светлую прядь с ярко-малиновой нитью.

— Я не нашла себя.

Тихонько звякают браслеты на ее запястье. Все кажется, что под ними я вот-вот замечу шрамы.

— Думаешь, там найдешь? — киваю на скалу, которая высится серой громадой: совсем не мрачная, зовущая.

— Может быть. А если нет... ну, значит, нет.

— Обычно там себя не находят. Может, ты плохо искала?

— Может, — охотно соглашается она. — Я училась магии струн, брала уроки каллиграфии и дриадских танцев, бывала в святилище горных троллей и спускалась в гномьи подземелья за ювелирной наукой. Что-то получалось лучше, что-то хуже, но все не то, не мое... Знаете, дома мне было скучно и душно, там ждали, когда же я, наконец, стану правильной, полноценной, а я все не становилась. И я сбежала оттуда вместе с кучкой таких же сумасшедших. Поначалу нам было весело: все интересно, все в новинку. Но мои друзья давно устроились: один купил ковбойскую шляпу и днем ездит с местными мужиками, а по вечерам напивается вместе с ними же и чувствует себя вполне довольным жизнью. Второй стал ювелиром, третий — целителем... Четвертая — счетоводом в лавке. — Она делает еще глоток и снова, встряхнув стакан, смотрит в него. Мне слышен тихий стук ледышек. — Может быть, я слишком много о себе думаю, может, надо как другие: пять дней на седмице перекладывать бумажки в конторе, а в выходные напиваться в баре, спать до обеда, потом гулять с местными парнями и — снова в бар? И по новой, по новой... Другие живут так, это нормально, наверное. Но... не могу. Не вижу в этом смысла.

И цепкий взгляд законника. Или художника. Сбежала. Но не от себя.

Искала. Да не там.

— Погоди минутку...

Я ухожу в дом. Не выбираю — сразу достаю из множества коробочек нужную. Возвращаюсь. И, открыв коробочку, показываю ей подвеску на кожаном шнурке.

— Что это? — Гостья подается вперед, поймав подвеску пальцами, рассматривает фигурку на темном авантюрине: тонкая, в развевающихся одеждах, она идет вверх по склону горы, прямо к солнцу.

— Это ты, — присаживаюсь напротив. — Знаешь, многие великие люди нашли свой путь тогда, когда юность уже осталась позади. Может быть, ты из таких? А может, и ждать долго не придется? Тебе нужна самая высокая гора и самый яркий свет. А что, если твой свет просто еще не зажегся? Может, он загорится завтра, а может, лет через десять. Главное, что он будет именно твой. И сейчас ты просто собираешься с силами, чтобы в нужное время быть готовой.

— Красиво. — Глаза моей гостьи щурятся, прячут отражение мыслей. — Ты рисовала? Вот почему живешь на отшибе...

Ну да. Здесь мне не мешают. Сюда не приходят любители поучений. Не заглядывают те, кто лучше меня знает, как жить. Только те, кто видит лишь одну дорогу — на вершину серой скалы. Они уже не стремятся причинять добро всем без разбору: самим нужна помощь.

— Еще налить? — спрашиваю.

Она рассеянно кивает. И, накрутив на палец кожаный шнурок, внимательно, жадно вглядывается в фигурку на авантюрине.


* * *


Рука замерла, я едва не выронила стакан.

— Вы знаете мое имя?

— Разумеется. — Он усмехнулся и, откинув со лба слишком длинную челку, пригубил настойку — будто глоток солнца сделал. Зажмурился от удовольствия. — Да, теперь я понимаю, почему они остаются. Интересный вкус. И совсем не похоже на лекарство.

Я промолчала. Ветер дохнул, принеся характерное постукивание. Звук приближался, укачивая, убаюкивая. Я уже открыла веранду после зимы, и за спиной гостя видно было долину, в которой прилег отдохнуть туман, свернулся клубком, будто сытый кот. Поезд выехал из-за серого бока скалы и нырнул в этот туман: только видно мелькание вагонов, и отчетливо слышен во влажном воздухе перестук колес.

Мой гость, обернувшись через плечо, смотрел, как выныривают из густой дымки и прячутся вагоны, а потом повернулся ко мне.

— Вам не кажется, что здесь прохладно для посиделок? Может быть, вы пригласите меня в дом?

Я покачала головой: не приглашаю в дом никого из них. Этого тоже.

Он тихо засмеялся и задумчиво сощурил светлые глаза:

— Что вы там прячете, Майя?

— Не люблю чужих в мастерской.

— Ну-ну. Может, у вас на чердаке — восковые куклы с булавками в глазах? Или скелет орка в чулане?

— Все может быть.

— Или целый ящик непрочитанных писем.

Шорох: словно крылья бабочек, запертых в банке.

— Письма приходят прежним жильцам. Не думаю, что мне стоит их читать.

— Странно. Мне показалось, что на конвертах — ваше имя. Вот, к примеру, на этом...

Он поднял шляпу и... нет, не бражник. Узкий прямоугольный конверт с цветочными марками. Он свежий, марки не успели побледнеть, но имена адресата и отправителя расплылись кляксами: наверное, с ним попали под дождь.

— Вскрывать чужие письма непорядочно.

— Да бросьте, Майя! На нем ваше имя! Посмотрите!

И тычет мне этот конверт! Пячусь, пытаясь оказаться как можно дальше, упираюсь спиной в полки. Бутылки звенят тревожно, вот-вот посыплются мне на плечи. А гость разжимает пальцы. Мне кажется, этот конверт, будто брошенный умелой рукой нож, сейчас вонзится мне в грудь, и я сжимаюсь в ожидании... Но вместо этого он жабой плюхается мне под ноги.

— Майя, прочтите имя! — В голосе звенит металл. Буквы расплываются чернильными пятнами.


* * *


Никто.

Они все, так или иначе, говорят именно это.

И стремятся гармонизироваться с этим «никто». Перестать быть. Потому что никто, как и ничто, существовать не может — это слишком сложно для нашего разума... или же слишком бессмысленно.

— Мне уже пятьдесят восемь, а я все еще никто! — В деловом костюме, щегольском, в тонкую полоску, начищенных туфлях, на которых заметна осевшая пыль. С золотисто-русой бородой, по гномьему обычаю заплетенной в косу и украшенной драгоценной заколкой. Он привалился к стойке, опустив голову на руки. — Я все забросил, все, кроме работы! На долгие-долгие годы! А дослужился до старшего помощника! В пятьдесят восемь лет — старший помощник! И это здесь, в глуши! У других в этом возрасте свое дело: банки, рудники... А я? Всего лишь клерк. Пусть и рангом повыше других клерков, но все равно: просто гном в костюме. Никто.

— Старший помощник — это все же неплохо.

— Ну да, — качает головой, не поднимая взгляда. — А дальше что? Через несколько лет, возможно, директор местного отделения. Если очень повезет. И все. Потолок.

Пожимаю плечами:

— Хороший такой потолок. Деньги, положение. Можно и свое дело запустить.

Гномы потянулись в новый свет, едва узнали про рудники. Побороли страх большой воды, перебрались целыми племенами и скоро подгребли под себя и банки, и перевозки, предоставив трудиться на рудниках людям.

— С этой работой на свое времени не хватит. — Выпрямившись, гном одергивает манжеты и, ослабив галстук, расстегивает верхние пуговицы рубашки. Я едва сдерживаю неуместную улыбку: нарядился же! И все ради того, чтобы в этом костюме и начищенных туфлях сигануть с вершины скалы-тролля.

В воздухе чувствуется приближение зимы: днями тепло, но сумерки дышат стужей, и по утрам блестит на траве сахарный иней. В прозрачном воздухе особенно ярким кажется аромат смородиновой настойки: сладость с нотками горечи. Я за стойкой, кутаюсь в плед. Напротив — костюм, а из костюма на меня смотрит молодой гном: густая борода, яркие голубые глаза, а лицо круглое, как у ребенка.

— Я опоздал, понимаете? Опоздал. Когда все начинали, выбрал не тот путь. Не ухватил, когда было можно, не урвал своего, не подсуетился. И теперь все. Теперь я — никто. Сами понимаете, начинать дело в этом возрасте... Надо было раньше, много раньше.

— Тебе вроде пятьдесят восемь, а не пятьсот.

Хмыкает, качает головой: мол, что ты можешь знать, если сама держишь малюсенький придорожный бар на отшибе, живешь в одиночестве, без мал-мала-меныпе по лавкам, и вообще — женщина... Ну-ну.


Плед волочится за мной по полу, я рассматриваю ряды коробочек: пряжки, броши и кулоны, разложенные на полках в мастерской. Светильник не зажигаю. Солнце еще не село, и лучи его заглядывают в окно, вспыхивают бликами на камнях. Где-то стучит, стучит тревожно, словно бьются крылья...

Что же выбрать? Задумчиво покусывая палец, иду вдоль полок, всматриваюсь... и вздрагиваю, услышав гулкий стук, словно кто-то изо всех сил швырнул на пол жестянку.


Он не ушел — наверное, не решил окончательно, в какую сторону. И задержался, чтобы стукнуть мой почтовый ящик. В котором тут же всполошились письма-бабочки.

— Костюм жалко, — усмехаюсь и протягиваю ему пряжку. — Держи! На память.

Он хочет что-то ответить: сарказм, колкость. Но беззвучно закрывает рот. Квадратная черненая пряжка лежит на его ладони. Золотые линии узора складываются в рисунок: чудо-юдо с головой росомахи сидит, скрестив ноги, будто джинн, и, улыбаясь клыкастой пастью, бережно держит в ладонях сияющий комочек. Может, прячет свое сердце от невзгод, а может, оберегает чужое.

— Зачем? — Голос звучит растерянно и звонко, как у мальчишки.

Я пожимаю плечами, складываю его пальцы, чтобы спрятать пряжку в широкой ладони. И, отвернувшись, ухожу.

Не хочу видеть, в какую сторону он пойдет.


* * *


— Здесь нет имени. — Я поднимаю голову, встречаю взгляд светлых глаз. Они смеются надо мной. — Кто ты?

— Может, догадаешься?

— Ты сказал, я мешаю тебе работать. Значит, ты... ты...

Не могу произнести это вслух.

Тот, кто готовился встретить у подножия скалы их, завернувших по дороге ко мне. И ушедших в обратную сторону с расписными камнями и гравированными пряжками в ладонях.

Он стоит напротив, глаза — две льдинки.

Перевожу дыхание.

— Я знаю, кто ты.

— Вот как?

— Те, которые идут к скале и останавливаются здесь... Они выбирают жизнь. Но вряд ли из-за меня. Видимо, им просто еще рано.

— Всем рано. — Вздыхает. Холод во взгляде сменяется усталостью. — Ты спасаешь их, одного за другим. Нечаянно, буднично. А кто спасет тебя?

Он обходит стойку, и теперь, когда между нами нет преграды, я кажусь себе маленькой и беспомощной. Нужно сделать хоть что-нибудь, шагнуть навстречу, крикнуть, но я не могу себя заставить и лишь сильнее вжимаюсь спиной в полки на стене. Звенит, звенит, что-то падает, рассыпается осколками у моих ног. Смешиваются запахи: смородина, мята, бессмертник... горькие нотки бузины и сладкая акация.

Гость подходит ко мне, наклоняется, поднимает мокрый конверт и, развернувшись, идет прочь. Спрыгивает с веранды. Неужели уходит? Нет: он достает из почтового ящика крылья бабочек... эти чужие, непрочитанные письма. Возвращается.

— Я хотел бы увидеть вашу мастерскую, Майя.

— Н-нет.

Вцепившись в барную стойку, я едва переставляю ноги. Ветер шелестит свежей листвой, но кажется по-зимнему холодным. Гость идет к двери. Я пытаюсь заступить ему дорогу, но встречаю взгляд и... Расправляю плечи, выпрямляюсь.

— Вы всерьез собираетесь меня не впустить, Майя?

— Нет. Но я вас не приглашаю.

Дверь отворяется в сумрак прихожей. Захожу. Размеренные шаги за спиной — ему приглашение и не нужно.


* * *


Снег еще не растаял на ее плечах, и сама она, ссутулившись в кресле, сейчас похожа на сугроб. Волосы закрывают лицо, пальцы с обломанными ногтями впиваются в виски.

— Ууууу...

По рукам вьются огненные узоры, прячутся в широких рукавах. Под волосами вспыхивает неукрощенное пламя. Драконица раскачивается из стороны в сторону, воет, словно волколак. И не замечает, как расплескиваются ее видения, как накрывают случайную собеседницу, стоящую за стойкой бара... Я вижу резвящихся в закатном небе драконов: красную самку и ярко-синего детеныша. Солнце пронизывает разноцветные облака, слепит... И я вижу другое.

Зеленые холмы. Ветер в лицо. Мои ноги в стремени. Маленькие руки обнимают меня.

— Скорей, скорей!

И заливистый смех. Я пришпориваю кобылу, и мы несемся, несемся навстречу ветру, все быстрей и быстрей! И смех за моей спиной, и маленькие ручки!.. А потом — все вздрагивает, переворачивается. Серый камень, темные пятна на нем. Свет под моими пальцами вспыхивает и беспомощно гаснет. Темно. Тихо.

— Ууууу...

Драконица все так же раскачивается и сжимает виски, ее низкий вой пробирает до костей вернее, чем холод.

— Ууууу...

Племя драконов поселилось в этих краях лет двадцать назад, по их меркам — совсем недавно. Жили по привычке старыми знаниями и приметами, не принимая нового, не замечая, что в иных землях даже небо иное. Чужое. Неизведанное.

Ее сыну было четыре года — совсем еще малыш-несмышленыш, но летать драконы учатся рано. Небо в тот день было чистым. Никто не смог предсказать грозу.

Мне нечего сказать. Но надо, надо... И я начинаю спрашивать: какой он был, что любил, в какое время родился, как научился летать. Она отвечает сквозь слезы, потом, выбравшись из своего сугроба, вспоминает, как учила сына охотиться, таская овец у местных фермеров. Говорит, сбивается, плачет, вытирает лицо то рукавом, то краем накинутого на плечи пледа, и снова говорит, говорит...

Я не рассказываю «у тебя еще будут дети» и другие странные и страшные вещи. Мы разворачиваем память, рассматриваем каждое мгновение, словно драгоценный камень, бесценное сокровище, которое надо сперва извлечь из бархатной коробочки, протереть, покрутить на свету, любуясь бликами и переливами.

Она плачет. Улыбается и плачет. А за калиткой густеют сумерки.

— Ничего, я дойду, правда, — говорит напоследок. — Ты береги себя, ведьма.

И я до рези в глазах всматриваюсь в ее силуэт: он истончается и тает на фоне теплых городских огней.

Сегодняшняя гостья тоже унесла с собою мой камень: без росписи, гладкий, черный. С ярко-голубой прожилкой в середине, похожей на упавшую в колодец звезду.

И свой унесла.


* * *


— Эта русалка с младенцем хорошо смотрелась бы на том камне со звездой, помнишь? — Он стоит у стола, перебирая мои эскизы. В рассеянном свете силуэт гостя кажется размытым, словно вот-вот исчезнет. Дунуть на него, взмахнуть полотенцем — и рассеется облачком сажи.

Но мне недостает смелости взмахнуть. Я слишком хорошо знаю: никуда он, этот гость, не денется. И все же ругаю себя за то, что даже не попробовала...

— Тот камень я отдала.

— Ты нарисовала на нем русалку?

— Нет. Роспись его бы испортила.

Он хмыкает, пожимает плечами. Листы бумаги на столе шуршат под его пальцами. И шуршат конверты, сложенные небрежной стопкой тут же, на углу. Лежат неподвижно — и шуршат, шуршат, постукивают негромко: так рвутся из них на волю кем-то написанные строки.

— А это что? — Гость поднимает двумя пальцами камень с незаконченной росписью — тот, над которым я работала, когда он пришел. — Красиво. Подаришь мне, когда закончишь?

Вместо того чтобы сказать «нет», я неожиданно признаюсь:

— Давно с ним вожусь. Что-то пока не получается.

— Любопытно. — Он вертит камень, глядя, как переливаются на свету прожилки в нем и скупые контуры птицы. — Это ведь феникс, верно? Он обязательно получится. Как только ты прочтешь эти письма.

Шуршат. Крыльями бабочек. Перьями недорисованного феникса. Стопка конвертов на углу стола. Мой гость не смотрит на них — небрежно одергивает куртку, идет к двери. Я бросаюсь наперерез, чтобы заступить ему дорогу дальше — в пустующую спальню, куда я каждый день забываю дойти, уснув на топчане в мастерской. Но он направляется к выходу. Сдергивает со стойки рыжую шляпу, надевает. Спускается с веранды. Задержавшись на несколько мгновений, стучит пальцем по стенке пустого почтового ящика. Оборачивается.

— Я вернусь.

Молчу вслед.

Я знаю.


* * *


— Я видел, что ей плохо, но она сказала: все в порядке, иди. И я ушел. Не потому, что поверил, а потому, что очень хотел поверить.

Длинные волосы по плечам — мерзлыми сосульками. Острые скулы, острый подбородок, острые локти и колени. Он весь такой — длинный и острый, как щепка. Сидит, уставившись в одну точку. Легкий запах спиртного, но паренек трезв как стеклышко. И почти так же прозрачен.

— Она долго болела. Ей то лучше было, то хуже. Но я и представить не мог, что однажды... — сжимает пальцы до морозного хруста. — Понимаете: первый раз решил отпраздновать солнцеворот с друзьями. Уже все приготовили, договорились... Я не хотел все пропустить, я... Решил ей поверить, хотя понял, что не все в порядке, что она обманывает... Я бросил ее, понимаете? Я — убийца! Нет, я хуже, потому что я бросил родную мать!

Голос срывается. Я все жду, что он заревет, как маленький, что будет размазывать слезы по щекам, и тогда можно будет подойти, укутать его пледом, обнять, погладить по голове — как маленького... Но он стоит, упершись локтями в стойку, натянувшись струной. Смотрит мне в глаза, ждет приговора. Слезы замерзают у него на ресницах.

— Я вернулся только на следующий день, уже под вечер. Она лежала в гостиной, а в руке у нее был стеклянный шар. Наверное, она пыталась меня позвать. Вы же знаете, как ведьмы это делают, да? Но она не смогла, не успела...

— Думаю, она звала не тебя.

Мальчишка не ожидал, что я таки заговорю. Застыл с открытым ртом. Я плеснула себе настойки, разом опрокинула стопку. Нужно было согреться. И сосредоточиться.

— Она знала, что это случится рано или поздно. Вы оба знали. Могли сидеть на диване в гостиной, охать и ждать, а могли жить — каждый как считал нужным. Твоя мать не хотела, чтобы вокруг нее ходили на цыпочках и жалели. Не хотела каждую минуту помнить о болезни. И лишать тебя юности, этого бесценного времени, тоже не хотела. Так что, думаю, она говорила с кем-то из своих. Или звала на помощь. Их, не тебя. И надеялась, что ты запомнишь ее не больной, не умирающей. А живой.

Он закрывает рот. Зябко ежится и кутается в свою куцую куртку.

— Я все время вижу ее, лежащую на полу...

— Это пройдет. — Стараюсь, чтобы мой голос не дрожал. — Она прожила жизнь, принимая решения сама, до последнего. Просто бери с нее пример.

Отчего-то щиплет в горле, и самой хочется плакать, кричать... Видятся чьи-то глаза, широко распахнутые, и тонкие, посиневшие губы. Откуда это? Из чужих историй? Из ненарисованных сюжетов? Сглатываю судорожно. Нет, только не при нем. Нельзя.

На закрытой от ветра веранде бара мы пьем сладкий чай. Долго. И съедаем гору медового печенья. А потом я отдаю ему деревянный кулон с росписью: на раскрытых ладонях — горы, реки, леса... целый мир — в руках. Ни секунды не поколебавшись, парень вешает его на шею и замысловатым узлом завязывает кожаный шнурок.


* * *


Моя птица с крыльями цвета заката. Она выворачивается из-под кисти, хватает за пальцы. Что такое, почему? Неужели мне придется?..

Письма неподвижно лежат на углу стола и разговаривают. Друг с другом или со мной. Они ждут. Уверенно ждут, потому что знают: я не отступлюсь. Ради этой птицы, которая хочет выбраться из камня. А раз так — стоит ли откладывать?

Мне отчего-то страшно притронуться к конвертам, но когда я осторожно беру стопку — ничего не происходит. Не падает небо, не стучится в стены гроза. Просто умолкает тревожный шепот. Слышно только поезд в долине: тук-тук, тук-тук, словно сердце... Усевшись на пол посреди мастерской, я раскладываю конверты перед собой, веером. Строчки с именами, адресами расплываются перед глазами. Что ж... Достаю один конверт наугад: он истрепался и весь оклеен марками. А еще он мягкий, будто набит ватой. Осторожно вскрыв его, я вынимаю за уголок тонкий шелковый шарф, на котором цветут южные цветы и летят яркие птицы. Письмо оказывается там же. Стоит проморгаться — чернильные пятна складываются в ровные, уверенные строки.

«Здравствуйте! Я едва смогла узнать ваше имя», — пишет неизвестная мне женщина. Рассказывает, как решилась круто поменять жизнь и уехать на юг, куда лишь недавно провели ветку железной дороги и где не носят шляпок и кружевных блуз. «Теперь я занимаюсь любимым делом — расписываю шелк, часто езжу верхом»...

Феникс на камне бьет крыльями. Теперь мне хочется добавить в них немного лазури, как на расписном шелке.

Из второго конверта выпадает прямоугольник плотной бумаги. Портрет углем: женщина с маленьким ребенком на руках. У женщины бледное лицо с резкими чертами, я не узнаю его, но, приглядевшись, замечаю в вырезе ее блузки авантюриновый кулон: фигурка в развевающихся одеждах идет на свет. На обороте одноединственное слово: «Спасибо».

В перьях феникса мелькает серебро — холодное, словно горная речка.

Третье: «Работаю я там же, но мы с женой взяли под опеку сиротский приют. И знаете»...

Четвертое: «...все еще тяжело, но теперь я нахожу в себе силы...»

Птица рвется из камня, поднимает голову и вот-вот закричит.

Я читаю одно за другим: продолжения чужих историй, начало которых я не всегда могу вспомнить. Улыбаюсь, смеюсь. Смахиваю слезы.

А кисти танцуют над палитрой, и мой феникс оживает пламенем.

Вот размашистый, почти детский почерк: «если вам нужна будет помощь — только скажите!»

Вот убористый, мелкий: «так благодарна вам за тот разговор».

И мягкий, с круглыми, ровными буквами: «Возвращайся, Майя!»


* * *


Маргаритки у забора покачиваются, дорога льется рекой до горизонта, собирая ручьи дорожек и троп. Один ручеек стекает с угрюмой серой скалы. Выступ у вершины — будто морда горного тролля: он не кажется злым, просто задумчивым.

Ветер гонит перекати-поле, шуршит выгоревшей травой и легкой желтой пылью. Слышны в этом шорохе шаги — тех, кто шел туда, наверх, и не дошел. И тех, кто дошел, кто стоял на вершине, смотрел на далекий горизонт, а потом сделал один шаг — и не вернулся. Те, не вернувшиеся, шепчут голосом ветра. Те, не дошедшие, оставили здесь не жизнь — эхо шагов.

Она замирает у одинокого столба с прикрученным к нему почтовым ящиком: словно незримая нить натянулась и не пускает дальше.

Сидит в пыли на дороге. Рисует в ней чудищ, похожих на людей. И людей, похожих на чудищ. Оглядывается на дом: маленький и одинокий, но у него уютная веранда с резными столбиками, барная стойка, столы, массивные табуреты, плед, забытый на спинке кресла.

Прекрасное место, чтобы попивать виски, глядя на проезжающие мимо поезда и закат над холмами. Чтобы спрятаться ото всех и рисовать своих чудищ. Скала — она никуда не денется. А чудища просятся под кисть, и она не может им отказать, не имеет права. Здесь так хорошо, тихо. И, кажется, никого нет.

Шаги, пыль взвивается облачками над протоптанной дорожкой. Против солнца виден лишь силуэт.

— Нравится здесь? — спрашивает голос сверху.

Она кивает в ответ.

— Тогда оставайся.

Прежний хозяин уходит: не к скале — к городу. Потертые джинсы, взъерошенные волосы, куртка небрежно переброшена через плечо. Широкополая рыжая шляпа.

Майя долго смотрит ему вслед.



Выбрать рассказ для чтения

60000 бесплатных электронных книг