Татьяна Замировская

Внутри кита пустота


Мне удобнее рассказывать об этом, как о воспоминании, и пусть лучше это будет чужое воспоминание, как бы пересказ. Допустим, подруга юности, предположим, Даша. Что может быть лживого в вездесущести, вездеходности дружественной Даши, бойко бегущей самой узнаваемой, почти заглавной буквой сквозь биографию всякого из нас? Была у вас Даша? Вот и у нас тоже была. Даша-Даша.


Садись, Даша. Терапия не помогает. Мы, предположим, разливаем пьяный грушево-клюквенный компот на скамеечке парка и болтаем; давно не виделись, кому еще расскажешь. Дождя не будет, Даша, автобус не придет.


Дашу беспокоит неприятное воспоминание юности, как бы всю юность ей и отравившее: буквально все, что она может или не может вспомнить, пропитано этим ядом. Даша около полутора лет встречалась с Невицким, допустим, я даже помню этого Невицкого, все-таки одна компания, но дело тут не во мне, я забываю о себе, стоп, меня нет.

Даша ходит к терапевтам и рассказывает каждому про свои отношения с Невицким и, в частности, про Майю. Да, да, разумеется, у каждой молодежной компании есть своя история про девочку, которая закончила как-то особенно плохо (у вас есть такая, правда?), оступилась, сорвалась, попала под стеклянный поезд, уносящий ветер как субстанцию и ценный груз из одного мира в другой, отравилась жидкостью для прочистки канализации, съела иные грибы, упала с лестницы, ступеньки которой уже сотню лет не видели крови (лестницы, как и землетрясения в городах, имеют что-то вроде столетнего индекса крови: если бабушка с третьего этажа не припомнит ни одной случайной смерти в своем подъезде, есть резон осторожнее спускаться, взвалив на спину чугунное коромысло велосипеда, тихо, тихо, тут нет ступеньки — это страшнее всего, смертельный лживый шаг вниз там, где нет спуска, нет пространства, только эта преждевременная, преднамеренная, убивающая твердь). Но с Майей все было не так — она расставалась со своими жертвами молниеносно и навсегда, поэтому, когда все случилось, вокруг нее не было большого количества друзей и знакомых — дружба, как потом выяснилось, Майю не интересовала, пусть и выглядела именно как дружба, чем бы она ни была на самом деле.


Майя досталась Даше в роли приданого, она была приложением к Невицкому — да, разумеется, у каждой молодежной компании бывает такой герой с приложением, идеальной красоты мнимо высокий мальчик с будто намеренно асимметричным, искаженным от некоей вселенской тоски лицом и прилагающейся к нему девочкой-другом, «а это просто моя лучшая подруга», и такие красивые эти его картонные, как будто ножом вырезанные в ящике, полном фиников и клинков, глаза, что потерпим подругу, кто бы она ни была.

Майя была жестоким довесочком — после того, как Даша целовалась с Невицким на открытии выставки С. и М. прямо там в коридоре, на подоконнике, к ней подошли и С., и М., пусть и плоховато ее знавшие, и сразу сказали: расставание с Невицким ты еще хоть как-то переживаешь, но терять Майю тебе будет невыносимо больно, не поддавайся ее обаянию, чем бы оно тебе ни казалось — но это обаяние.


Майя была ужасно необаятельной: сутулая, рыжая, с крашеными в неопрятный вороновый цвет жиденькими волосами до плеч (и уже выбивается асимметричный едкий кошачий пробор, пробел, провал где-то в районе проекции речевого центра Вернике). При ее аномальной, кисейной, водяной худобе она, тем не менее, выглядела немного полной, распухшей, разбухшей, как русалка, — была в ней какая-то водянистая дымная мягкость, словно кости ее были заполнены болотным молоком, а не твердыми текстурами, в ней вообще не было ничего твердого — но вот локти, вот острый крошечный носик, вот безмозглая и жесткая медность звенящих, как полные карманы мелочи, веснушек — все не так, все не складывается в цельный образ. Майя будто состояла из несочетаемых фрагментов — для кого-то она была слишком тощей, кто-то вспоминал ее как «эту мечтательную жирную корову», ее тело плыло и таяло, как облако. Границы соприкосновения Майи с миром были размыты, она во все втекала и вытекала, и не было в этом ни органичности, ни текучести — течение Майи было бурным, неловким, переломанным, как кладбище парикмахерских ножниц, и более несуразного человека представить себе нельзя было, что они в ней находят, нахмурилась Даша, но вот уже все, Майя подошла к Даше и протянула руку, и Даша задохнулась и ничего не нашла. Правда, пространство, в котором она ничего не нашла, оказалось неправдоподобно огромным — словно с Майиным рукопожатием приоткрылась дверь в гигантский, гулкий и исполненный дышащей тягучей пустоты каменный зал: словно находишься в пещере и чреве бесконечного кита одновременно. Кит где-то плещется и резвится, и доступа к этим чертогам радости нет и не будет никогда: ты внутри. Но это была какая-то чертовски приятная внутренность.


Даша отдернула руку, будто из пасти собаки вынула, и скривилась:

— Меня уже предупредили, что ты придешь знакомиться. Ты так уверена, что мы станем друзьями?

(что значило: ты сразу поняла, что он в меня так сильно влюблен?)

— Да, это надолго, я вижу, — расхохоталась Майя. — Обниматься не будем, еще наобнимаемся!

(что значило: хер поймешь)

— Я ненавижу обниматься с девушками, — сказала Даша.

— Я тоже, — ответила Майя. — Все больше общего у нас. Ты еще не то возненавидишь.


Репутация Майи: стремление отчаянно, глубоко и интенсивно дружить со всеми девушками Невицкого. Невицкий: не против (почему?). Говорят, когда-то давно, когда им было лет по 18, что ли, Невицкий и Майя встречались некоторое время, но потом он ее бросил, разлюбил, то ли он у нее был первый, то ли она у него, не очень понятно, но Майя отказалась принимать, что они не вместе, решила остаться друзьями, и вот теперь ее цель: девушки Невицкого. Она становилась лучшей подружкой буквально каждой: давала правильные советы по завоеванию Невицкого, поддерживала и утешала, когда все шло не так (и всегда принимала сторону подруги, вот что важно, этот козел вообще охренел, я тебе сейчас объясню, что делать, чтобы он сейчас примчался под твой подъезд и бился башкой о домофон), доводила каждую почти до венца, становилась всем почти ближе самого Невицкого (умудрялась пролезть даже в область секса, какие-то открывала тонкости организма Невицкого). Избавиться от нее не было возможности, потому что, если какая-нибудь из девушек Невицкого и начинала это вот свое «зачем она за нами таскается, почему она ко мне липнет, мне она ужасно противна», Невицкий тут же терял к ней интерес — причем по-настоящему глубоко, истинно терял, не в режиме обиды — а после него интерес теряла и привязчивая, липкая Майя, и вдруг оказывалось, что именно ее-то — вертлявой, текучей, покрашенной в пепельный скользкий черный — и не хватало больше всего. Как-то она опутывала их, будто паук, своей простодушной заботой. Еще ни одной не удавалось встречаться с Невицким и при этом намеренно игнорировать Майю. Комплект. Оплата. И расплачиваться приходилось только при расставании — и совсем не той валютой.


Некоторые бывшие девушки Невицкого даже устраивали Майе — не Невицкому — настоящие истерики, столкнувшись с ее парадоксальной, паранормальной холодностью после этой липкой биологической дружбы. Майя теряла к ним интерес на совершено животном уровне. Белый каменный кит исторгал их из своей гулкой утробы и уплывал резвиться на другие берега, к другим пляжам и пляскам. Таких, как Невицкий, было достаточно много — да и к нему все-таки оставался кое-какой доступ — а вот Майя в своей мгновенной животной холодности была только одна.

И вот в эту историю ввязалась Даша, которая уже наслушалась всякого, — но почему бы ей не оказаться той самой избранницей Невицкого, который был, по слухам, ужасающе разборчив, поэтому и расставался сразу же, вот-вот почуяв, что человек не тот, не совсем тот самый, — не любил тратить свое и чужое время. Хороший мальчик, хороший.


Майя оказалась, действительно, прекрасным довеском — вместе с внимательным, воспитанным и приятным молодым человеком у Даши появилась лучшая подруга. Майя тактично не лезла в их отношения с Невицким (никогда не рвалась с ними третьей в кино или в поездки — даже если им порой требовалась компания, и Даша требовала и умоляла: вдвоем скучно, ну давай же, почему ты не хочешь), постоянно была на подхвате, выслушивала Дашины страхи, обнимала, молча все понимала, прибегала в ночи с бутылкой коньяка и слезным пузырьком валокордина.


Когда Даша — где-то спустя полгода отношений с Невицким — сообщила Майе, что у нее задержка и она не знает, что делать, страшно проверять — Майя серьезно спросила, согласилась ли бы Даша, если что, начать с Невицким семейную жизнь, съехаться (Даша жила с родителями, Невицкий жил один в роскошной студии, вырубленной насквозь и наискось из, допустим, трехкомнатной бабушкиной квартиры), родить. Даше нравился Невицкий, она кивнула, сглотнув манный комок ужаса, пробежавший под горлом, словно безопасное напуганное подкожное животное.


— Хорошо, тогда я тебе все расскажу, — сказала Майя. — На самом деле я его дочь.

Майя выглядела немножко младше Невицкого. Они были одного возраста. Но Даша была так напугана, что тут же в это поверила.


— Это когда же он успел? — спросила она.


— Блин, нет, ты не понимаешь, и это нормально, — сказала Майя. — Но начинать нужно именно так: я его дочь. Но не так, как ты думаешь. По-другому дочь. Но именно его, и именно дочь. Понимаешь, я была его дочерью в прошлой жизни.


Тут Даше, конечно, понадобилось некоторое время, чтобы понять, о чем речь.


— Мы реинкарнируем в обратном истории направлении, — объяснила Майя. — Нас не очень много. Мы начались одновременно с концом человечества, мы как бы его наблюдатели, исследователи, и мы закончимся там, где оно начнется. Поэтому реинкарнировать мы можем только обратно во времени. Помним мы немного — какие-то основные вещи, мелочи, никаких деталей. Иногда получается запомнить одно или два имени, пару локаций, совсем редко — нескольких людей, еще реже — даты. Но даты мы почти не помним, потому что из-за движения обратно у нас иное понимание времени, и понятие даты в него не встроено, поэтому и запомнить дату нельзя — скажем, я не знаю точно, в каком году я умру и в каком году я рожусь, но точно знаю, что Невицкий — мой отец.


Оказалось, что в прошлой жизни Майя воспитывалась Невицким как отцом-одиночкой: ее мама умерла от рака совсем молодой; этой новой, будущей (прошлой, мрачно поправила она, прошлой) Майе было от трех до восьми лет, она не помнит, помнить годы трудно или невозможно. К отцу в этой прошлой (будущей, поправила сама себя Даша, потому что ей было тяжело все это в себя вместить) жизни Майя относилась с почтительным благоговением и некоторой влюбленностью. В итоге она стала писателем-сценаристом и писала в основном сложные инцестуальные вещи и чуть-чуть детскую литературу — так как она помнила свою прошлую жизнь (обычно помнишь 2–3 предыдущие, но каждую чуть более смутно, чем совсем свежую) и даже свое имя в той, прошлой жизни, она писала книги для этой девочки из будущего, которой она была до нынешнего перерождения: сказки для Эммы, как-то так они назывались.


— Интересно, что меня в позапрошлой жизни звали Эммой именно потому, что моя мама читала эти «Сказки для Эммы», когда была беременная, и ей очень понравилась идея о перерождении в обратную сторону, — уточнила Майя. — В книжках я очень точно воспроизводила все детали, которые помнила о предыдущей жизни — родителей, их дом, свое детство, — поэтому, кажется, мама узнала там себя и осознанно назвала дочку Эммой. Мне нравилось это ощущение — писать книги для себя в прошлой жизни, зная, что для всех эта жизнь находится в будущем. В этот раз так не получится — я, кажется, проживу слишком мало. Чертов Невицкий не предохраняется совсем. Заметно, что ему хочется жениться по залету в 25. Прямо как будто специально смерти моей хочет.


Когда-то давно Майе казалось, что Невицкий — это навсегда и что она будет своей собственной матерью. Она уже представляла, как они поженятся, как она родит маленькую хорошенькую девочку и умрет спустя пару лет от невыразимых мук. Некоторое несовпадение в таймлайне ее не смущало: по ее словам, душа в некоторых ситуациях может вселиться в тело в любом возрасте, от месяца до трех-четырех лет, речь же не идет о сознании или психике, душа немного другая вещь, даже слово «душа» не очень подходит для того, чем я являюсь и что от меня остается, когда оно переходит с уровня на уровень — но ты можешь считать, что это душа, потому что иначе я тебе это не объясню никак (Даша выдыхает).


К счастью, ей это все казалось очень недолго — как только она вспомнила все детали своей прошлой жизни («мы не сразу все вспоминаем, обычно оно в подростковом возрасте начинает выплывать огромными блоками»), она рассудила, что им с Невицким будет правильнее расстаться: тем более он уже начал к ней ощутимо остывать. Видимо, ее мечта из прошлой жизни — как-то сблизиться с отцом в той части его биографии, где еще не было ни семьи, ни ребенка — так и осуществилась.


— Я даже помню, как подростком писала в своем Твиттере: я мечтаю познакомиться со своим отцом, когда ему было 18 лет! — призналась Майя. — Вот получила подарочек — в следующей жизни оказываюсь его ровесницей, рождаюсь с ним в одном городе, как-то умудряюсь в него влюбиться, потому что сразу же вижу, что мы с ним смертно связаны, узнаю его моментально, понимаешь? И только после первой нашей ночи вдруг вспоминаю: так вот откуда я его узнала! Я же в прошлой жизни была его дочерью, которая у него родится через несколько лет!


— Что такое «твиттер»? — спросила Даша.

Майя пожала плечами: не помнит, все было давно.


Оказалось, что она рассказала обо всем Невицкому сразу же, и он ужасно рассердился, резонно решив, что Майя выдумала какую-то эзотерическую дичь, чтобы удержать его рядом с собой. Но спустя некоторое время, когда у него уже появилась новая девушка, Майя снова появилась в его жизни.


— Познакомь меня с ней, — сказала она. — Я росла, не зная свою маму. Она умерла, и я ее не помнила. Я разобралась, зачем я родилась именно здесь и именно сейчас: это даже не из-за тебя. Просто мне нужно получить опыт общения с мамой. Я хочу подружиться с ней до моего рождения. Я хочу провести с ней столько времени, сколько могу. Когда я была совсем маленькой, она была со мной столько, сколько могла. Теперь моя очередь.


Новая девушка Невицкого очень понравилась Майе, но когда Невицкий ее бросил, Майя вдруг почувствовала жуткую брезгливость: оказывается, это не ее будущая (бывшая, если по летоисчислению Майи) мама, а посторонний человек.


Точно так же вышло и со следующей девушкой: пока Майя подозревала в ней, по уши влюбленной в Невицкого и готовой выносить от него корову, дом и кузницу с кузнецом, не говоря уже о тоненькой молочной девочке, она была ей лучшим другом и боевым товарищем. Как только все начало разваливаться, Майя ощутила ужасную тоску и печаль: это не мама, понимала она, я все это время дружила с ничем, с пустотой.


Все, что не касалось непосредственно перерождений Майи, было для нее пустотой, фоном, ненастоящестью.

— Не печалься, — обняла она Дашу. — На самом деле вполне возможно, что по-настоящему живем только мы: те, кто направлены назад, в начало. А вы все, которые как бы двигаются по течению, и есть фон и пустота. Я даже не уверена, что вы перерождаетесь в будущее. Как правило, душ вообще не так уж и много. И с приростом населения их больше не становится, понимаешь?


Даша не понимала. Ее тошнило от ужаса, но она надеялась, что ее тошнит от того, что она беременна ребенком Невицкого и, следовательно, не является этой фоновой пустотой Майиной декорации, плывущей по течению вверх.


Майя объяснила: большинство живущих обычных людей, как правило, перерождается кластерами. Кластер-душа включает в себя от сотни до нескольких тысяч человек, рожденных в один и тот же период времени в одном и том же месте: в одном городе или даже, например, в одном роддоме — все это сильно привязано к территории. После смерти такой человек перерождается в том же году, в котором родился в прошлой жизни, — но уже другим человеком.


— Так называемый феномен одноклассников, например — знаешь откуда? — уточнила Майя. — В 90 процентах случаев все одноклассники — одна кластерная душа, особенно если школы привязаны по районам. И вот проживаешь ты жизнь Светой Сахарцевой с первой парты, а потом рождаешься своим соседом по парте Петром Рассоловым. А потом двоечником Силицким. И так 36 раз, сколько там одноклассников у тебя. Пока всеми не побудешь, дальше не переродишься, вперед не продвинешься. Иногда кластер — это целый класс. Иногда — целый поток. Но бывают и совсем жуткие кластеры — например, все дети, рожденные в Торжке в 1984-м. Это нужно очень сильно провиниться, чтобы родиться всеми детьми Торжка 1984-го. И пока душа не проживет жизнь каждого из них, дальше не продвинешься. Теперь понимаешь, почему одноклассников так тянет друг к другу? Почему им так важно встречаться даже после окончания школы? Почему вообще эта сеть возникла, «Одноклассники»?


— Какая сеть? — спросила Даша.

— Ай ладно, не важно, — спохватилась Майя. — В общем, я все такие штуки про людей могу объяснить, если тебе интересно.


Даше уже не было интересно, ей было страшно.


Она попробовала поговорить об этом с Невицким, но он ответил буквально следующее: Майя девочка эксцентричная и странная, была дико в него влюблена, пару раз предпринимала попытки суицида, резала вены, угрожала ему, что спрыгнет с крыши, умоляла остаться ему хотя бы другом, и он поддался, потому что мягкий человек и всех жалеет. Ну и в целом она неплохой друг — ничего не требует, на нее можно положиться, дружит с его девушками и как бы бдит, следит, наблюдает. Если вдруг девушка изменит — тут же сообщит, например: не твое, беги от нее. Выдумала себе эту историю с мамой, чтобы держаться ко мне поближе. Можно только пожалеть, пожалей ее, Дашенька.


— А если я окажусь беременна, ты на мне женишься? — спросила Даша.

Невицкий кивнул. Оказалось, что он пообещал себе, что женится всегда и в любом возрасте, если вдруг девочка залетит. И будет верен всю жизнь, так воспитан.

— И что будет с Майей? Вот представь, я беременна, я рожаю. И за мной что, ходит Майя с этим своим русалочьим взглядом, и гладит мой живот, и говорит: оооо, это я там внутри! Ужас, трындец. Стивен, блин, Кинг, ребенок Розмари — что? это не он написал, нет? А когда родится ребенок — что? Майя помрет? Нет, стоп. Потом еще и я помру. От рака, значит, помру. Пипец ваще, ну нет. Короче, я буду аборт делать, чуть что.

— Не надо ничего делать, чуть что, я тебя не брошу, — сказал Невицкий. — А Майя — бедная девочка. Ей эта история с перерождениями помогает не умереть. Не приближает ее к смерти — а наоборот. Она долго лечилась от депрессии, пила таблетки. Потом придумала себе эту историю — и стала такая счастливая. Посмотри, как к ней люди тянутся. Мне иногда кажется, что мои прошлые девушки больше любили ее, чем меня. Да и про тебя я не уверен — ну ты же ее любишь, скажи?


Даша кивнула. Она ужасно любила Майю. С того самого первого китового рукопожатия внимательной зовущей пустоты. Кто бы мог подумать, что эта любовь превратится в неприятное, отравляющее воспоминание юности. Казалось бы: что там любить? Рыжая, рыхлая, мягкая, глаза текучие, как у хамелеона, немного разбросанные по лицу: вот-вот и сползут на виски. Заторможенная, но как размораживающееся мясо, из ледяного превращающееся в текучее, скользкое — никакой промежуточности, из колючей глыбы сразу в чвякающее болото плоти: бормочет уже что-то, рассказывает, выдумывает. Девочка-пудинг, девочка-молоко, на вечеринках играет на варгане жесткими, немного щербатыми, шаткими своими зубами — откуда эта жесткая шаткость? Откуда это чувство пустых китовых чертогов там, где подразумевается гигантская пищеварительная система, нарезающая планктон светящимися лентами? Когда я в последний раз произносила слово «щербатый», когда?


Невицкий как-то, конечно, обмолвился Даше, что иногда он верит в эту историю с будущей (бывшей) дочерью. Но не верит в эту ее страстную дружбу с возможными бывшими матерями (будущими) — Майя вспоминала, что в прошлой жизни всех любовниц отца страстно ненавидела, вообще ненавидела всех женщин. Поэтому, наверное, решила побыть его женщиной в следующей жизни — в отместку за такую ненависть к ним в предыдущей. Отыграться.


Нет, конечно, у Даши просто была задержка, стресс, тяжелый проект на работе.


— Не стоит путать память с предчувствием, — как-то сказала она Майе, когда попробовала вывести этот молочный пудинг на чистую, так сказать, воду.


— А ты только подумай, который подряд раз ты рождаешься собственным ровесником в этом чертовом городе, — зло сказала Майя. — Некоторые живут по течению, некоторые против. И, повторяю, есть резон предполагать, что по-настоящему живем только мы. Некоторые туда, некоторые обратно.


Пару раз, когда Даша с Майей ездили на пляж, к морю, к большой чистой воде, Даша снова заводила эти разговоры: неужели это возможно, неужели это получается, ведь как-то, выходит, можно менять будущее, скажем, сейчас Майя может что-то такое сказать Невицкому про его будущее, чтобы он смог его изменить, получается, есть такая парадоксальная возможность влияния.


Нет, объяснила Майя, вовсе нет. Я не могу повлиять на ваше будущее, потому что для меня это прошлое. Не могу объяснить.


К тому же Майя не так много и помнила: у нее почти не осталось воспоминаний о политических или социальных катастрофах прошлой (будущей) жизни, были некоторые скудные проблески познания о развитии цифровых технологий — но, по сути, это развитие можно было бы спрогнозировать даже сейчас. Майя понимала это так: запомнить на будущие жизни выходило только те вещи, которые можно безбоязненно всем рассказывать, — скажем, если в ее прошлой жизни инопланетяне высадились на Луну, это бы она вряд ли запомнила (ситуация непредсказуемая). Но какие-то воспоминания, связанные с лечением от тяжелых болезней, вакцинами, компьютерами и искусственным интеллектом, — это оставалось. Впрочем, футуристические воспоминания Майи легко моделировались и были предсказуемыми — вероятно, это была какая-то защитная штука: запоминать только то, что выглядит правдоподобно и что можно в принципе предугадать.


Интуицию тоже не стоит путать с воспоминаниями, думала Даша. Но молчала. Меньше всего ей хотелось бы оказаться молодой матерью девочки, в которую перетечет, как молочное озерцо, эта вертлявая обезьяна. Нет, не перетечет. Вытекла, она уже давно вытекла из этой девочки. Backwards, everything backwards.

Дорогая Майя, репетировала Даша самую страшную речь в своей жизни, я должна сказать тебе что-то важное. Я не твоя мать.


Нет, не так. Майя, я хочу сказать тебе очень страшную вещь. Все-таки я тебе не мать.


Нет.


Невицкий уже начал скучать — они встречались больше года, и было понятно, что нужно что-то делать: или съезжаться-жениться, или расставаться. Даша боялась у него что-либо спрашивать — на ее тихие признания в любви он вежливо и согласно, как будто отвечая на экзамене заведомо правильный, золотой билет, отвечал «я тоже, милая». Пусто, пусто внутри и снаружи. Жаловалась Майе, та ее обнимала, утешала, приезжала среди ночи — и пока длились эти птичьи водяные объятья, Даша понимала, что все еще в игре, все еще в невидимой китовой икре, разбухшей до размеров галактики, — а, что? Кит — млекопитающее? Я это вслух сказала, да?


— Спи, спи, — утешает ее Майя. — Мы все млекопитающие. Все друг друга в собственном молоке варим, чтобы друг друга же и накормить. А вот прикинь, что у тебя впереди нейросети и кольца Сатурна — а у меня, дружочек мой, холокост, ленинградская блокада и голодомор. И не вырваться из этого никак. Утешает только одно — через холокост два раза не проходят. Это не как с вашими одноклассниками.


Конечно, этому было суждено случиться — в какой-то момент Невицкий смущенно признался Даше, что, кажется, встречается с ней только ради того, чтобы ее не бросила жестокая и бессердечная к своим бывшим матерям Майя. Даша кивнула. Она и сама, кажется, терпела эти еженедельные, схожие теперь с работой и рутиной, походы в кино, в бар и в постель, исключительно ради того, чтобы в оставшееся время болтать с Майей о чем попало, — к тому же они уже почти договорились снимать вместе квартиру.


Не снимут уже, не снимут.


Расставание с Майей Даша пережила закономерно тяжело — никакие прочие расставания не доставляли ей столько боли: растущей, распирающей, растягивающий весь мир, как разбухший белый пузырь, до максимальной перед невозможным разрывом точки, сияющей тысячами светил.


Даша ходила к терапевту, бросила работу, Невицкий даже помогал ей деньгами. Классическая ситуация, у него уже было такое: расстаешься с девушкой и в результате помогаешь ей справиться с разрывом с Майей, хотя по идее в обычной жизни все наоборот, девочка страдает, подружка ее поддерживает. Но что-то здесь у нас не такая уж и обычная жизнь вокруг.


Когда Даша более-менее выкарабкалась, она разом прекратила эту изнуряющую поддерживающую постдружбу с Невицким — всякий раз, когда они виделись, ей не терпелось начать расспрашивать его про Майю.


— У тебя уже появился кто-то? — заглядывала она в картонные глаза Невицкого. — Тебе кто-то нравится? Ты еще выбираешь?

Невицкий отводил глаза, как летчик в падающем самолете отводит пылающую машину от жилых домов. Дашу не интересовали его новые отношения. Ей хотелось узнать, кому теперь дарит пустоты своих молочных китов жестокая безразличная Майя.


Да, конечно же, Даша пыталась ей звонить, выслеживала ее даже где-то — но как только они с Невицким разошлись, Майя превратилась в абсолютного чужака, вела себя с Дашей как с едва-едва знакомым человеком, вежливо отстранялась, чеканно отвечала в телефон: «Ее тут нет, она съехала, сняла квартиру с подружкой, это ее мама на проводе, да, да, просто голоса похожие».


Через лет пять после того, как Даша более-менее справилась с происходящим и запретила себе даже думать о Невицком (не думать про Майю она не могла; во времена обострений она даже пыталась связаться с другими его бывшими девушками, но те, видимо, уже выбрались как-то сами, отказывались общаться: видимо, считали, что каждая должна справляться с катастрофой самостоятельно), она наткнулась на семейную пару художников из той, старой компании. Все эти годы ей удавалось их избегать, людей из той компании (если случайно встречала, просто здоровалась, старалась не выдавать свой болезненный интерес), но теперь она расслабилась и начала иногда ходить на концерты и на выставки — нет, конечно же, не одна. С молодым человеком, допустим. Предположим, с молодым человеком. Красивая интересная девушка, почему бы ей, предположим, не быть в паре.


Спросила, как дела у Невицкого и этой. Ну, этой. Вы понимаете.

Художники уставились на нее в ужасе: вот серьезно не знаешь? Все про это говорили три года назад, а ты, типа, не знаешь, да?


Невицкий в какой-то момент все-таки женился. Быстро и прозаично: познакомились на курсах бизнес-английского, сразу словно узнал, вот она, тот самый человек. Они не провстречались и пары месяцев — он тут же сделал ей предложение (явно испугался, что она привяжется к Майе больше, чем к нему, подумала Даша, вот и решил сразу же ее отвлечь, отобрать, отнять), Майя была свидетельницей на свадьбе, выглядела счастливой — а спустя год, когда у Невицкого родилась дочь, ровно-ровно в тот самый день выпала из окна. Как бы случайно: мыла окна дома, девятый этаж, но всем понятно, что не случайно. Якобы не вынесла, не выдержала. Хотя поддерживала эту его жену очень, круглосуточно дежурила в роддоме, даже сам Невицкий так о ней не заботился. Жалко, такая интересная, талантливая была девочка, но вот любовь такая, не вынесла.


Даша все спрашивала себя: сможет, не сможет? Но вдруг почувствовала, что ничего не чувствует — или ей так показалось, — и позвонила Невицкому. Не так уж тяжело позвонить человеку, который жив-здоров.


Они сидели на крошечной осенней детской площадке, у Даши мерзли руки, Невицкий сутулился и почему-то прятал шею. Жена его была в больнице, уже третью неделю.


— Нет, ничего серьезного, — грустно сказал Невицкий. — Не то, что ты думаешь, нет. Другое.

Маленькая трехлетняя или около того Майя увлеченно копалась в песке. У нее были золотистые кудри и совершенно невыразительное лицо, не напоминающее ровным счетом ничего — абсолютная пустота.


— Ее мама сказала, что у нее была шизофрения, — сказал Невицкий. — И что она еще в детстве несколько раз пыталась покончить с собой и рано или поздно это сделала бы.


Оказалось, что тяжелее всего в этой ситуации пришлось жене Невицкого. Майя успела стать ей лучшим другом и как-то умудрилась заставить ее, грузную, опухшую и плохо соображающую от гормонов (беременность протекала тяжело) целиком и полностью принять ее, Майину, картину двухполосного мира. Жена Невицкого была уверена, что вынашивает будущее тело Майи — точнее, бывшее, — относилась ко всему ответственно и как бы с легким оттенком фатализма: умрет молодой, что поделать. Хоть так с дочерью пообщаюсь. Они с Майей были неразлучны. Такое ощущение, что они вынашивали, высиживали эту новую Майю фактически вдвоем — эдипов Невицкий оказался не при делах. Они никогда не обсуждали, что же будет после родов — что случится с Майей, — поэтому когда Майя выпала из окна (считай: выпрыгнула), это оказалось страшной трагедией для бедной жены Невицкого — потерянная взрослая дочь волновала ее намного больше, чем свежеобретенная крошечная, в каком-то смысле предыдущая, еще не получившая всего того опыта перебежек между мирами, которым хвасталась текучая мягкая Майя.


Конечно же, девочку назвали Майя. Невицкий беспокоился, объяснял жене: шизофрения, болезнь, несчастная любовь, тысяча попыток суицида, придумала это все. Не помогает.

Поэтому жена постоянно подозревает у себя рак и где-то все лечится и лечится, вот снова нашелся узел на щитовидке, лежит на обследовании, не хочет возвращаться, чувствует, что вот-вот. Нет никаких сил, одна радость — дочка. Совсем не похожа, нет, конечно.


Даша подошла к Майе, роющей слабенькими розовыми пальчиками яму в песке. Майя серьезно уставилась на нее огромными голубыми глазами. Возможно, такими же глазами жена Новицкого рассматривает свои бесконечные перфоленты анализов.


Даша взяла маленькую Майю за тонкое и одновременно пухлое, как сердцевинка сметанника, запястье.


— Предательница, — сказала она.


И легонько сжала пальцы.


И тут же поняла: это же их первая встреча.


А вторая была слишком давно, в таком давнем прошлом, что не стоит и вспоминать, можно отпустить, нечего об этом теперь думать.



Выбрать рассказ для чтения

69000 бесплатных электронных книг